Там, где заживают шрамы

На следующее утро Пор проснулся за час до будильника. Это была старая привычка, которую он не мог перебороть — просыпаться рано, лежать неподвижно и прислушиваться к тишине. В доме бабушки всегда было спокойно. Никаких криков, никаких тяжёлых шагов за стеной, никакого страха, который сжимает горло ещё до того, как ты откроешь глаза. Он медленно сел на кровати, потёр лицо ладонями и на мгновение замер. В голове всплыло вчерашнее: смеющиеся глаза, широкая улыбка, тёплая ладонь, сжимающая его руку при прощании. Тити. Пор не был уверен, что это повторится. Может быть, вчерашняя дружелюбность была просто порывом — многие в первый день такие, а потом находят себе компанию поинтереснее и забывают о случайном знакомом. Пор привык, что так происходит. Он не обижался. Он просто принимал это как данность. Поэтому, когда он вошёл в аудиторию и увидел Тити, который уже сидел на третьем ряду и что-то оживлённо обсуждал с парнем слева, Пор молча прошёл к самому дальнему месту у окна. Он достал тетрадь, положил на стол ручку и уставился в окно, делая вид, что его очень интересуют облака. Он не заметил, как Тити прервался на полуслове и его взгляд метнулся к задней парте. — Пор! Голос прозвучал так громко и радостно, что несколько человек обернулись. Пор вздрогнул и машинально поднял голову. Тити уже стоял над ним, сияя как медная монетка. — Ты чего тут спрятался? Идём ко мне, там место свободное, — он кивнул в сторону своего ряда. — Я… — Пор замялся, чувствуя на себе любопытные взгляды. — Здесь нормально. — Здесь нормально? — Тити притворно нахмурил брови, но в глазах у него плясали смешинки. — Здесь же дует от окна! И вообще, мы же друзья, друзья должны сидеть рядом. Это закон. — Какой закон? — Дружеский. Я только что его придумал, — ничуть не смутившись, ответил Тити и бесцеремонно подхватил Порову тетрадку. — Давай, пошевеливайся, сейчас преподаватель придёт. Пор открыл рот, чтобы возразить, но Тити уже развернулся и пошёл к своему месту, унося его вещи. Пришлось встать и поплестись следом, чувствуя себя немного нелепо. — Вот так-то лучше, — довольно сказал Тити, когда Пор опустился на стул рядом с ним. — А то сидел бы один, как сыч. — Я не сыч. — Ну как сыч, — беззлобно повторил Тити. — Тихо, скромно, в уголочке. А жизнь, Пор, она в центре! Вон там, — он широким жестом обвёл аудиторию, едва не задев локтем соседа слева. Тот обернулся и недовольно посмотрел на Тити, но Тити только улыбнулся ему своей ослепительной улыбкой, и сосед почему-то сразу сменил гнев на милость и отвернулся обратно. Пор опустил глаза, чтобы скрыть лёгкую улыбку. Пары начались с вводных лекций. Преподаватели рассказывали о программе, о требованиях, о расписании и зачётных неделях — всё это было важным, но немного нудным. Пор старательно записывал, а Тити… Тити не записывал почти ничего. Он сидел, откинувшись на спинку стула, иногда что-то рисовал на полях своей тетради, иногда незаметно бросал взгляды на Поровы конспекты, а иногда вдруг начинал напевать себе под нос какую-то мелодию, которую никто, кроме Пора, казалось, не слышал. На второй паре — введение в ритмику — им сказали встать и повторить несколько базовых движений. Пор чувствовал себя неловко. Он умел танцевать, но не любил делать это при посторонних. А Тити, наоборот, словно ожил. Каждое его движение было лёгким, свободным, будто он не выполнял задание, а просто существовал в музыке, которая играла только у него в голове. — Ты хорошо двигаешься, — тихо сказал Пор, когда они вернулись на места. Тити повернулся к нему, и его лицо осветилось такой искренней радостью, будто Пор только что сказал нечто невероятно важное. — Правда? — он даже приосанился. — А я вот смотрел на тебя. У тебя движения точные, выверенные. Как будто ты каждое движение пропускаешь через себя, прежде чем сделать. Это красиво. Пор не знал, что ответить. Никто никогда не говорил ему таких слов. Он просто опустил голову и уставился в свои записи, надеясь, что Тити не заметит, как у него загорелись уши. После второй пары был перерыв. Тити тут же развернулся к Пору всем корпусом, положив подбородок на сложенные на столе руки. — Ну что, как тебе первый настоящий учебный день? — Нормально, — Пор пожал плечами. — Я думал, будет скучнее. — Скучнее? — Тити приподнял бровь. — С таким-то соседом? Да я само веселье в этом мире! Я скучать не дам. — Это я уже понял, — тихо усмехнулся Пор. Они помолчали несколько секунд, но тишина не была неловкой. Тити вертел в пальцах ручку, Пор рассматривал свои конспекты. — Слушай, — вдруг сказал Тити. — А давай после пар снова куда-нибудь сходим? Ну, типа, традиция у нас будет. — Какая традиция? — Ну, прогулки после занятий. Чтобы день заканчивался на хорошей ноте. Пор поднял глаза и посмотрел на Тити. Тот смотрел на него открыто, без намёка на насмешку или жалость. Просто ждал ответа, как будто для него действительно было важно, согласится Пор или нет. — Хорошо, — сказал Пор и почувствовал, как внутри разливается что-то тёплое. — Отлично! — Тити тут же выпрямился и хлопнул ладонью по столу. — Тогда после последней пары жди меня у выхода, ладно? — Ладно. Последняя пара тянулась долго. Преподаватель по основам музыкальной грамоты говорил монотонно и вкрадчиво, как старый магнитофон с садящимися батарейками. Тити пару раз ловил себя на том, что его веки тяжелеют, но каждый раз, когда он начинал клевать носом, Пор легонько толкал его локтем. — Не сплю, — шептал Тити, хотя глаза у него уже слипались. — Конечно, — так же шёпотом отвечал Пор, и в его голосе проскальзывала едва заметная насмешка. Когда наконец прозвенел звонок, Тити выдохнул с таким облегчением, будто только что сдал самый страшный экзамен в жизни. — Ну всё, — сказал он, вскакивая со стула. — Я готов бежать отсюда, пока меня не загипнотизировали снова. — Он не так страшен, — заметил Пор, собирая вещи. — Для тебя — нет, ты музыкант, тебе это интересно. А я танцор, мне нужно движение! Ритм! Эмоции! — Тити театрально прижал руку к груди. — Ты драматичнее, чем некоторые актёры, — покачал головой Пор, но уголки его губ дрогнули в улыбке. Они вышли из университета, когда солнце уже не было таким палящим, как днём. Воздух остывал, и в нём появлялась та особая прозрачность, которая бывает только ближе к вечеру. Тити шёл чуть впереди, размахивая рюкзаком, висящим на одном плече, и напевал что-то, что Пор не сразу узнал. — Это что за мелодия? — спросил Пор, поравнявшись с ним. — А, это… — Тити замялся, и его уши слегка порозовели. — Я сам сочинил. Ещё в школе. Глупая, наверное. — Сыграешь как-нибудь? Тити удивлённо посмотрел на него. — Ты серьёзно? Тебе правда интересно? — Я же музыкант, — просто сказал Пор. — Мне интересна любая музыка. Тити улыбнулся — на этот раз не своей обычной яркой улыбкой, а чем-то более тихим, почти застенчивым. — Тогда обязательно как-нибудь сыграю. Они свернули в парк, где уже начали зажигаться фонари, и медленно пошли по дорожке, усыпанной сухими листьями. Разговор шёл сам собой — о преподавателях, о смешном парне с первого ряда, который всё время поправлял очки, о том, как Тити однажды чуть не провалился на вступительных из-за того, что перепутал лево и право. Пор смеялся. Настоящим, несдерживаемым смехом, который вырывался откуда-то из глубины. Он не помнил, когда смеялся так в последний раз. — Слушай, — вдруг сказал Тити, останавливаясь. — А у тебя голос красивый, когда ты смеёшься. Пор замер. — Что? — Ничего, — быстро сказал Тити и зашагал дальше, ускоряя шаг. — Пошли, тут мороженое продают, я угощаю! И Пор, всё ещё чувствуя, как щёки заливает лёгкий румянец, пошёл за ним. Они сидели на скамейке, ели мороженое и смотрели, как небо над Бангкоком постепенно темнеет, зажигаясь первыми звёздами. Тити рассказывал какую-то историю про своего кота, который однажды стащил у него носок и спрятал в миске с водой. Пор слушал, улыбался и думал о том, как странно устроена жизнь. Вчера он был один. А сегодня… Сегодня он сидел рядом с человеком, который сам его выбрал. Которому не пришлось ничего объяснять, который просто решил, что они будут друзьями, и даже не спросил разрешения. И Пор впервые подумал, что, может быть, это не так уж и плохо — когда кто-то решает за тебя, если этот кто-то — Тити.