Там, где заживают шрамы

Тити проснулся первым. Солнце ещё не взошло — за окном стоял тот особенный полумрак, который бывает только ранним утром, когда город ещё спит, а воздух за стеклом кажется прозрачным и чистым. Сквозь неплотные шторы пробивался мягкий, рассеянный свет — не яркий, но достаточный, чтобы видеть лицо человека, который спал рядом. Тити не пошевелился. Не встал, не потянулся, даже не перевернулся на другой бок. Он просто лежал и смотрел на Пора. Пор спал, уткнувшись лицом в подушку, одну руку подложив под щёку, другой прижимая к себе край одеяла. Его ресницы — длинные, тёмные — покоились на бледных щеках, губы были чуть приоткрыты, из них вырывалось тихое, ровное дыхание, почти беззвучное, но такое родное. Он выглядел спокойным. Беззащитным. Счастливым — даже во сне. Тити смотрел на него и не мог отвести взгляд. Сердце наполнялось чем-то огромным, тёплым, что не помещалось в груди и, казалось, вот-вот разольётся по всему телу, согревая каждую клеточку. «Мой любимый человек, — думал Тити. — Человек, который доверился мне. Который отдал мне всего себя — без остатка, без страха, несмотря на всё, что с ним случилось в прошлом». Он вспоминал вчерашний вечер. Вспоминал, как Пор смотрел на него — с доверием, с любовью, с той твёрдой решимостью, которая не оставляла сомнений. Как кивал, когда Тити спрашивал «можно?». Как шептал: «Ти, я люблю тебя». Как его тело дрожало — не от страха, от напряжения, от переполнявших чувств. Тити улыбнулся. Улыбнулся так широко и глупо, что щёки заболели. Он не сдерживал эту улыбку — зачем? Здесь никого нет, только они двое. Можно позволить себе быть счастливым. Он любовался Пором, наверное, минут пятнадцать. Или больше — Тити не следил за временем. Зачем, когда можно просто смотреть на то, как мило посапывает твой любимый человек, как его носик чуть заметно сморщивается во сне, как пальцы бессознательно сжимают одеяло? А потом Пор пошевелился. Его носик сморщился — сначала чуть-чуть, потом сильнее, будто он принюхивался к чему-то во сне. Губы сложились в маленький бантик. Пор зевнул — сладко, по-кошачьи, даже не открывая глаз. А потом его ресницы дрогнули, и он медленно, очень медленно, приоткрыл глаза. Сонный взгляд блуждал по комнате, не фокусируясь, — и вдруг наткнулся на Тити. На его лицо, которое находилось совсем близко. На его улыбку. На его глаза, смотрящие прямо на Пора. Осознание пришло мгновенно. Пор проснулся резко — как будто кто-то щёлкнул выключателем. Его глаза распахнулись, зрачки расширились, и в ту же секунду он дёрнулся, схватил край одеяла и нырнул под него с головой, свернувшись в маленький сжатый комочек. Тити услышал, как под одеялом часто и прерывисто забилось сердце Пора — или это у него самого сердце забилось чаще от такого неожиданного и такого милого побега? Тити тихо хихикнул — не насмешливо, нет, а с такой безграничной нежностью, что у него самого перехватило дыхание. — Эй, котёнок, — позвал он, всё ещё улыбаясь. — Ты чего в норку залез? Он медленно, очень медленно, чтобы не напугать ещё больше, отодвинул край одеяла. Пор не сопротивлялся — только сжался сильнее, пряча лицо в подушку. Из-под одеяла были видны только его уши — ярко-розовые, почти красные. Тити потянулся к нему и чмокнул в лобик — коротко, легко, как ставя печать. Пор приподнял взгляд — робко, из-под ресниц. На его щеках горел румянец, губы были плотно сжаты, а в глазах читалось такое смущение, что Тити захотелось обнять его и никогда не отпускать. — И чего ты смущаешься, а, котик? — спросил Тити, укладываясь рядом, подперев голову рукой. Уши Пора стали ещё краснее. Он отвернулся, но не полностью — так, чтобы видеть Тити краем глаза. — Почему ты называешь меня котиком? — спросил он тихо, почти шёпотом. — Потому что ты такой же миленький, как котик, — без капли смущения ответил Тити. — А ещё ты такой же упёртый. — Я не упёртый, — Пор надул щёки — совсем как маленький, и Тити едва удержался, чтобы не затискать его прямо сейчас. — Да-да, — протянул Тити с лукавой улыбкой. — А кто вчера упёрся и стоял на своём до самого конца? — Ты о чём? — Пор нахмурился, не понимая. — О том, что ты хотел, чтобы мы занялись сексом, — ровно, спокойно, как о погоде, сказал Тити. — ТИ! — Пор вскрикнул, подскочил на кровати и легонько ударил Тити по плечу. Его лицо стало пунцовым за секунду. Он закрыл его руками, прячась от взгляда Тити. — Зачем же так прямо… — А что я сказал не так? — Тити притворно удивился, хотя прекрасно понимал, в чём дело. Ему нравилось, как Пор смущается — но ещё больше нравилось видеть, как постепенно, шаг за шагом, смущение перестаёт быть для Пора чем-то болезненным, а становится просто… смущением. — Зачем же так прямо говорить… — тихо пробормотал Пор из-под ладоней. Тити придвинулся ближе. Аккуратно, не спеша, взял запястья Пора и убрал его ладони от лица. Потом мягко взял его за подбородок, приподнимая голову, чтобы видеть глаза. — А что такого в том, чтобы говорить об этом прямо? — спросил Тити. Его голос был тихим, но твёрдым. — Мы здесь вдвоём. Никого больше нет. Только ты и я. Чем более прямо мы говорим об этом, тем более понятно, что мы имеем в виду. Он помолчал секунду, поглаживая большим пальцем Порову щёку. — Пор, в этом нет ничего постыдного. Для пар это такая же обыденная тема, как «что будем есть сегодня на обед?». Говорить и обсуждать всё прямо — это нормально. И это нужно делать. Пор слушал. Смущение никуда не делось — оно все ещё горело на щеках, на ушах, на шее. Но в глазах появилось что-то новое — понимание. Он знал, что Тити прав. Просто его тело ещё не привыкло, его разум ещё не до конца принял эту простую истину. — Вот например, — продолжил Тити, всё так же спокойно и мягко. — Прошлой ночью. Было ли что-то, что тебе не понравилось во время секса? Пор снова залился краской — так, что даже плечи покраснели. Он отвёл взгляд, уставился куда-то в стену, потом в потолок, потом на свои руки. — Нет, — тихо сказал он. — Всё было хорошо. — Пор, — Тити произнёс его имя серьёзным, почти строгим тоном. — Посмотри на меня и скажи честно. Пор какое-то время бегал глазами по комнате — искал, за что зацепиться взглядом, чтобы не смотреть на Тити. Но Тити ждал. Терпеливо, не отводя взгляда. И Пор сдался. Он поднял глаза — и встретился с Тити взглядом. С этим тёплым, внимательным, любящим взглядом, который всегда говорил правду. — Только один момент, — сказал Пор. Слова давались с трудом — он все ещё жутко смущался, говорить на тему секса открыто было для него непривычно и почти болезненно. Но он пытался. Ради Тити. Ради них обоих. — Я слушаю, — мягко сказал Тити. — Тот момент… когда ты сделал слишком резкое движение. Это было довольно больно. Тити выслушал молча, не перебивая. Потом потянулся к лицу Пора и чмокнул его в кончик носа — невесомо, благодарно. — Я больше не буду делать так резко, — сказал он. — Тогда у меня на секунду отключился мозг. Прости. — Не нужно извиняться, — Пор покачал головой. — Всякое бывает. — Но тебе всё же было больно, — голос Тити стал тише, в нём появилась нотка горечи. — Просто больше так не делай, — Пор чуть улыбнулся, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое. — Как минимум, пока что. Тити выдохнул — с облегчением, с благодарностью. Наклонился и поцеловал Пора в губы — коротко, по-домашнему, как целуют на прощание перед выходом на работу. Но они никуда не уходили. У них был целый день. И целая жизнь впереди. — Давай вставать, — сказал Тити, отстраняясь. — Я обещал тебе завтрак. Он поднялся с кровати первым, потянулся, разминая затекшие мышцы. Пор сел — и замер. Его лицо перекосила резкая, неприятная боль, которая пришла откуда-то снизу, сзади, и пронзила всё тело. — Мм… — болезненно промычал он, хватаясь за поясницу. Тити обернулся мгновенно. Не нужно было спрашивать, в чём дело — он и так всё понял. Его лицо стало серьёзным, почти строгим. — Пор, ложись обратно на кровать, — сказал он. — Я пойду наберу тёплую ванну, а потом отнесу тебя. — Н-не нужно, — Пор попытался встать — и снова зашипел от боли. — Нужно, — твёрдо сказал Тити. Его голос не допускал возражений. — И точка. Тут я даже твоего мнения спрашивать не буду. Больно тебе из-за меня — и я, как твой любимый человек, просто обязан позаботиться о тебе. Пор выдохнул — тяжело, смиряясь. Тити уже развернулся и направился в ванную. Он включил горячую воду, подождал, пока она нагреется, наполнил ванну — не до краёв, но достаточно, чтобы можно было погрузиться с головой в воду. Проверил температуру локтем — тёплая, приятная, не обжигающая. Добавил немного пены — той самой, с запахом лаванды, которую Пор любил. Пока ванна наполнялась, Тити вернулся в спальню. Он подошёл к прикроватной тумбочке, открыл нижний ящик, достал упаковку таблеток — обезболивающее, которое держал на всякий случай. Выдавил из блистера одну таблетку, налил в стакан воды из кулера и протянул Пору. — Вот, выпей, — сказал он. — Это специальное обезболивающее. Должно помочь. Пор сперва хотел отказаться — машинально, привычно сказал: «Не нужно, всё в порядке». Но Тити смотрел так серьёзно, так настойчиво, что Пор сдался. Он взял таблетку, отправил в рот, сделал глоток воды и проглотил. — Молодец, — Тити улыбнулся и погладил его по голове. — Я сейчас выключу воду. Он вернулся в ванную, выключил кран, проверил уровень — идеально. Вернулся в спальню. — Ванна готова, — сказал он. — Идём. Он протянул руки к Пору, собираясь взять его на руки, но Пор отшатнулся. — Я могу сам дойти, Ти, — сказал он. — Котик, не упрямься, — мягко, но твёрдо ответил Тити. — Просто сделай так, как я говорю. Пор открыл рот, чтобы возразить, но Тити его уже не слушал. Он наклонился, подхватил Пора под колени и под спину — и поднял на руки. Пор был лёгким — Тити чувствовал каждую косточку, каждый изгиб. Он прижал его к себе крепче и понёс в ванную. В ванной комнате было тепло и влажно — воздух наполнился паром, пахло лавандой и чистотой. Тити поставил Пора на ноги — аккуратно, поддерживая за талию, потому что тот всё ещё слегка пошатывался. А потом его руки потянулись к пуговицам на пижамной рубашке Пора. — Ч-что ты делаешь? — спросил Пор, отступая на шаг — насколько это было возможно в тесной ванной. — Помогаю тебе раздеться, — спокойно ответил Тити, продолжая расстёгивать пуговицы — одну за другой, не спеша, аккуратно. — Тебе больно двигаться. Так что просто постой, я сниму одежду, и ты сможешь полежать в тёплой ванне, пока я приготовлю нам завтрак. Он улыбнулся — мягко, ободряюще — и продолжил расстёгивать. Пор замер, не зная, куда деть взгляд. Когда рубашка была полностью расстёгнута, Тити аккуратно снял её с плеч и отложил в сторону. Потом опустился на корточки и стянул штаны. Теперь Пор снова стоял перед ним обнажённым — и снова залился краской, от макушки до пят. Но Тити не дал ему времени на смущение — он подхватил его под руки и помог опуститься в тёплую воду. Пор погрузился в ванну с тихим вздохом — вода обволакивала, согревала, успокаивала. Боль сзади, та самая, резкая, начала отступать, сменяясь приятным теплом. — Отдыхай, — сказал Тити, погладив его по влажным волосам. — А я пока приготовлю покушать. Он вышел из ванной, оставив дверь приоткрытой — чтобы слышать, если Пор позовёт. --- На кухне Тити включил свет, открыл холодильник и задумался. Что бы приготовить такое, чтобы было вкусно, полезно и не слишком тяжело для проснувшегося организма? Вчера они потратили много сил, сегодня надо восстанавливаться. Он достал яйца, молоко, муку — решил сделать омлет и сырники. Не слишком изысканно, но сытно и по-домашнему. Достал творог, смешал его с яйцом, сахаром, щепоткой соли, добавил муку. Замесил негустое тесто, поставил сковороду на огонь. В квартире было тихо. Тити работал руками, но мысли его были в ванной — с Пором. Он представлял, как тот лежит в тёплой воде, закрыв глаза, расслабленный и спокойный. Представлял, как капельки воды стекают по его плечам, как влажные волосы прилипают ко лбу. «Люблю его, — думал Тити, выкладывая на сковороду аккуратные кружочки сырников. — Люблю до безумия». Сырники шипели, распространяя по кухне аромат ванили и жареного теста. Тити перевернул их, а параллельно взбил в отдельной миске яйца с молоком, добавил соль, перец — омлет тоже будет пышным. Он работал сосредоточенно, но не напряжённо — это была его любимая часть утра, когда можно заботиться о Поре, ничего не спрашивая взамен. Просто делать. Просто быть полезным. Просто любить. Когда сырники подрумянились, Тити переложил их на тарелку, накрыл крышкой, чтобы не остыли. Залил в сковороду яичную смесь, убавил огонь, накрыл крышкой — омлет должен быть нежным. В это время из ванной послышался плеск воды — Пор пошевелился. — Пор, ты как? — крикнул Тити, не отходя от плиты. — Хорошо, — ответил голос из ванной — тихий, сонный, но спокойный. — Вода остывать начинает. — Я сейчас приду, — сказал Тити. — Омлет почти готов. Он выключил огонь под омлетом, переложил его на тарелку, рядом с сырниками. Достал из холодильника свежие овощи — помидоры, огурцы, болгарский перец, — нарезал их тонкими ломтиками и выложил на блюдо. Добавил немного зелени — кинзы и базилика, которые Пор особенно любил. Завтрак получился красивым — яркие цвета, аппетитные запахи. Тити поставил всё на поднос, налил две кружки зелёного чая и отнёс на обеденный стол. Потом вернулся в ванную. Пор лежал в воде, закрыв глаза. Его веки были розовыми от тепла, ресницы слиплись в мокрые стрелки, волосы разметались по воде тёмными водорослями. Он выглядел расслабленным — почти спящим. Тити опустился на корточки у ванны, провёл рукой по воде — чуть тёплая, ещё приятная. — Пор, — позвал он тихо. — Выходи. Завтрак готов. Пор открыл глаза — мутные, сонные. Увидел Тити, улыбнулся — той самой улыбкой, от которой сердце замирало. — Поможешь? — прошептал он. — Всегда, — ответил Тити. Он помог Пору сесть, подал руку, поддержал, когда тот переступил через край ванны. Пор стоял перед ним — мокрый, дрожащий от лёгкого холода, прекрасный в своей уязвимости. Тити взял большое мягкое полотенце и начал аккуратно вытирать его — сначала плечи, потом спину, потом грудь, потом ноги. Он двигался медленно, бережно, не пропуская ни сантиметра. Пор не сопротивлялся — только стоял и смотрел куда-то в сторону, пряча покрасневшие щёки. Когда тело было вытерто, Тити набросил полотенце на мокрые волосы Пора и потёр их, впитывая влагу. Потом откинул полотенце и улыбнулся. — Идём одеваться, — сказал он. Они вернулись в спальню. Тити достал из шкафа свежую пижаму — ту самую, мягкую, чуть великоватую, которую Пор уже считал своей. Сперва рубашка — Тити помог продеть руки, застегнул пуговицы, поправил воротник. Потом штаны — Пор держался за его плечо, чтобы не упасть, пока Тити натягивал их вверх. — Всё, — сказал Тити, отступая на шаг. — Красавец. Пор опустил взгляд, но уголки его губ дрогнули в улыбке. Они вышли на кухню. На столе уже ждал завтрак — сырники, омлет, нарезанные овощи, зелёный чай в двух кружках. Пор сел на стул, поморщившись — всё ещё немного больно, но уже не так сильно, как утром. Тити занял место напротив. — Приятного аппетита, — сказал он. — Приятного, — ответил Пор. Они начали есть — медленно, не спеша. Тити смотрел, как Пор макает сырник в сметану, как осторожно откусывает, как жуёт, прикрывая рот ладонью. Всё это было таким простым — и таким драгоценным. — Вкусно? — спросил Тити. — Очень, — ответил Пор, поднимая глаза. — Ты лучший повар. — Я только умею сырники жарить, — рассмеялся Тити. — Блин. — Но они у тебя идеальные. Нежные, сладкие, тают во рту. Тити покраснел — теперь его очередь. Он опустил взгляд в тарелку, но улыбка не сходила с его лица. Они ели и разговаривали ни о чём — о погоде, о том, что сегодня можно посмотреть новый фильм, о том, что завтра они никуда не идут и можно спать до обеда. Обычные, тёплые, домашние разговоры. Те, которые Пор так долго не мог себе позволить. Когда тарелки опустели, Тити убрал их в мойку, сполоснул, оставил в раковине — вымоет позже. Вернулся к столу, взял Пора за руку. — Пор, — сказал он. — М? — Я так рад, что ты у меня есть. Пор смотрел на него — на его серьёзное, немного смущённое лицо, на его глаза, в которых светилась любовь. И не нашёл слов. Вместо этого он просто поднялся — поморщившись, но всё же — подошёл к Тити и обнял его. Уткнулся носом в плечо, вдохнул знакомый запах. — Я тоже рад, — прошептал он. — Очень. Тити обнял его в ответ — осторожно, не слишком крепко, боясь сделать больно. Но Пор сам прижался сильнее, показывая, что всё в порядке. Они стояли так посреди кухни, под мягким утренним светом, и мир за окном существовал где-то далеко. Потому что у них был только этот момент — и они были счастливы.