Эй, эльф, похимичим?

      В понедельник Рома опаздывал. Как всегда, как по расписанию, как будто где-то в небесах сидел злобный режиссёр и каждый день нажимал кнопку «сделать жизнь этого дебила ещё веселее». Рома опаздывал так виртуозно, что мог бы преподавать курсы «Искусство входить в класс, когда училка уже открыла рот». У него был чёрный пояс по опаздыванию. Возможно, даже чёрный пояс с золотой каёмочкой.              Он влетел в школьный коридор на третьей минуте урока, на ходу жуя чипсы. Те самые, которые оставляют на пальцах жёлтый налёт, похожий на следы от фломастера. Рюкзак висел на одном ремне, как покалеченная птица, вторая лямка безжизненно болталась сзади, цепляясь за дверные косяки.              «Школа, — думал Рома, поднимаясь по лестнице через две ступеньки. — Место, куда твои мечты приходят, чтобы сдохнуть. Ну, или хотя бы прилечь отдохнуть».              Он толкнул дверь кабинета химии с таким видом, будто его лично задерживал президент для обсуждения вопросов мировой важности. Или как минимум премьер-министр. Ну, ладно, хотя бы мэр города. Плечо в дверном косяке, взгляд а-ля «я здесь главный, а все вы так, временная декорация». Училка по химии даже не подняла головы. Она давно выучила: Рома на первом уроке — это как природное бедствие. С ним проще смириться, чем пытаться предотвратить.              — Рома, садись. У нас новенький, — сказала химичка усталым голосом человека, который за день уже сказал эту фразу три раза и каждый раз пожалел.              — Ого, — отозвался Рома, плюхаясь на последнюю парту и закидывая ноги на стул перед собой. Стул жалобно скрипнул, но выдержал — он был тренированный. — Ну пусть новенький сам ко мне подойдёт, если ему нужен авторитетный наставник. Я сейчас, знаете ли, очень занят. Чипсы жую. Процесс ответственный.              Он только сейчас заметил, что у доски кто-то стоит. Какой-то… ну, не человек. Скорее, иллюстрация из учебника биологии на тему «Идеальный экземпляр, выведенный в лабораторных условиях». Или, может быть, персонаж из книжки про эльфов, которую Рома в детстве не читал, потому что читать вообще не любил, но картинки разглядывал.              Во-первых, волосы. Блядски белые. Нет, не просто белые. Они светились, как будто внутри каждого волоска горела своя маленькая энергосберегающая лампочка. Такие волосы бывают у сибирских котов, у эльфов из «Властелина колец» (этого эльфа, кажется, звали Леголас, и Рома его помнил только потому, что тот классно стрелял из лука) и у девчонок с параллельного потока, которые тратят ползарплаты предков на осветлитель и всё равно не добиваются такого эффекта. Но у пацана — свои. Натуральные. И они падали на лоб как сливочное масло на горячую сковородку. Плавно, с аппетитом и с каким-то нахальным спокойствием.              Во-вторых, очки. Тонкая металлическая оправа, стёкла увеличивают глаза так, что они становятся размером с две мятные конфеты. И цвет — зелёный. Тот самый оттенок, какой бывает у бутылки «Спрайта» на солнце, если долго пялиться и не моргать. Или у молодой листвы в парке, куда Рома ходил исключительно для того, чтобы курить за гаражами. Глаза смотрели спокойно, даже скучающе. Как будто новенький уже всё понял про эту школу, про эту жизнь, про этого гопника на последней парте, и нашёл это одновременно забавным и слегка утомительным.              В-третьих, новенький улыбался. Улыбка была лёгкая, чуть ироничная, как у кота, который знает, где лежит сметана, и уверен, что вы её всё равно не спрячете.              «Да он чокнутый, — подумал Рома. — С такими лицами не выживают в нашей параше. Его сожрут в первый же день. Или я его сожру. Или Димон. Да даже буфетчица тётя Зоя не подавится».              И тут новенький заговорил.              Голос — спокойный, даже скучающий, как у диктора прогноза погоды, которому надоело, что всё время обещают дождь.              — …меня зовут Антон, — говорил он. — Переехал из другого района. Увлекаюсь химией, читаю фантастику и, вопреки стереотипам, не ношу с собой калькулятор. Он у меня в телефоне.              Класс хихикнул. Не громко, но дружно, как стая галок, которым бросили горсть печенья. Даже химичка краешком губ улыбнулась — событие, сравнимое с появлением кометы Галлея.              А у Ромы внутри что-то ёкнуло. Нет, не так. Внутри что-то заискрилось, как старая проводка в подъезде, когда нажимаешь кнопку звонка и ждёшь: либо убьёт током, либо сосед откроет, либо случится что-то третье, совершенно непредсказуемое и, скорее всего, незаконное. Его мозг, который обычно работал в режиме «жевать — спать — дать в морду», вдруг выдал синий экран смерти. Мысли заметались, как тараканы по кухне, когда включают свет.              Рома открыл рот. И слова вылетели сами, без тормозов, минуя фильтр «что я вообще несу». Этот фильтр у Ромы всегда был дырявый, как старое сито, но на этот раз он отсутствовал полностью.              — О, ботаник с прицелом! — громыхнул Рома на весь класс, так что даже стекла в окнах жалобно звякнули. — Слушай, а у тебя волосы сами такие белые или ты в бытовом магазине отбеливатель спёр?.. И глаза, блин, как у кота из «Шрека». Саня, подвинься, я влюбился.              Класс заржал. Димон с соседней парты похлопал Рому по плечу с выражением «ты чё, братан, окончательно кукухой поехал?». Химичка сделала круглые глаза — такие круглые, что они стали похожи на два яйца всмятку — и сказала: «Рома, прекрати смущать новенького. Это уже не просто непедагогично, это уголовно наказуемо».              А новенький… новенький не растерялся.              Он медленно повернул голову, поправил очки кончиками пальцев. Жест был таким аккуратным, таким выверенным, словно он настраивал оптический прибор для наблюдения за микробами, и Роме вдруг безумно, до скрежета зубов захотелось закричать: «Кто тебя так воспитал? Где выдавали таких идеальных? И почему я не записался на эту программу?»              — Спасибо за комплимент. У тебя тоже стиль… узнаваемый. Особенно эти дыры на коленях. Это ты моду вводишь или просто штаны порвал, когда от ментов убегал? Просто я слышал, что сезон «гопник-шик» закрыли ещё в прошлом году. А у тебя, видимо, пожизненный контракт с агентством.              В классе стало тихо. Так тихо, что было слышно, как за окном потоки ветра бьются о стекло. Или это у Ромы в ушах зазвенело от шока?              Рома моргнул. Потом ещё раз. Потом потёр глаза кулаком, проверяя, не снится ли ему это. Белобрысый очкарик с глазами-«Спрайтами» только что отшутился в ответ. Никто из новеньких так не делал. Обычно они либо бледнели, либо лезли в драку с криком «я не понял, ты на что намекаешь?», либо начинали подлизываться и предлагать сигареты. А этот… Просто улыбнулся уголком губ, как будто они играют в пинг-понг, и он только что отправил подачу прямо Роме в лицо, да ещё с вращением.              — Ты… — Рома на секунду потерял дар речи. Язык прилип к нёбу, как жвачка к подошве кроссовка. — Ты чё, совсем страх потерял?              — А ты, видимо, научился примитивному анализу. — Антон пожал плечами совершенно расслабленно. — Я, знаешь ли, прививку от страха сделал ещё в прошлой школе. Иммунитет выработался.              Он сел за парту. За третью парту второго ряда. Ближе к доске, к свету, к учительскому глазу. Так садятся только те, кому нечего скрывать, или те, кому на всё плевать с высокой колокольни. Рома не мог понять, к какой категории относится этот странный новенький, но почему-то его затылок начал чесаться. Не просто чесаться: зудеть, как будто там завелась целая колония муравьёв, которые решили устроить пикник прямо на его коже.              Рома открыл рот, чтобы ответить, но химичка, пользуясь передышкой, начала лекцию про валентность.              Рома уставился в затылок Антона. Белые волосы чуть вились на шее. И там, где воротник школьной рубашки открывал полоску кожи, виднелась родинка. Маленькая, круглая, похожая на след от печати.              «Интересно, — подумал Рома, — а у него вся шея такая же… гладкая?»              Он тут же мысленно дал себе подзатыльник. Нет. Так не пойдёт. Это всё гормоны, недосып и сладкая газировка. Он, Рома, местный хулиган и гроза третьей параллели, не будет пялиться на какого-то эльфа с формулами.              Но взгляд не отрывался.              После урока Рома нашёл Антона в столовой. Тот сидел в углу, и на столе перед ним стояла тарелка с какой-то зеленью и стакан кефира. Рома купил себе пирожок с повидлом и плюхнулся напротив, даже не спросив, свободно ли.              — Слушай, эльф, — начал он, облизывая повидло с пальца (специально громко, с чавканьем). — А ты всегда так правильно питаешься? Или тебя мама на диету посадила?              Антон откусил лист салата. Прожевал. Посмотрел на Рому поверх очков. Взглядом, которым смотрят на неожиданно заговоривший холодильник.              — Это не диета. Это принципы. Я не ем то, что продают в школьной столовой после того, как увидел, что повар чешет бороду над супом.              — А кефир?              — Кефир был в закрытой упаковке. Его сложно испортить даже школьным поварам. Хотя они стараются, я уверен.              Рома хмыкнул. Хотел сказать что-то ещё, но Антон опередил:              — А ты, я смотрю, налегаешь на выпечку. Пирожок с повидлом — это чистые углеводы. После такого резкий скачок инсулина, потом сонливость, раздражительность. Ты поэтому такой злой? Или это врождённое?              — Я не злой! — рявкнул Рома, и несколько человек за соседними столами обернулись.              — Агрессивный, — поправил Антон. — Это клинический случай. Рекомендую заменить пирожки на орехи и зелень. И спать не восемь, а девять часов. Увидишь разницу.              — Ты, блин, кто такой, чтобы мне указывать? Доктор Комаровский?              — Я химик. Я знаю, из чего состоит твой организм. В основном из тестостерона, чипсов и плохо скрываемой неуверенности в себе.              Рома вскочил, стул отлетел назад и стукнулся о батарею. В руке у него всё ещё был пирожок. Он сжал его так, что повидло брызнуло на рукав.              — Слушай, умник. Ты нарываешься.              — А ты нет? — Антон спокойно допил кефир, вытер губы салфеткой. — Ты сел за мой стол без спроса. Ты комментируешь мою еду. Ты пытаешься выглядеть угрожающе, но при этом у тебя повидло на щеке. С левой стороны. Чуть ниже скулы.              Рома инстинктивно потёр щёку. Повидло оказалось на месте. Антон кивнул с видом профессора, который только что доказал теорему.              — Видишь? Ты реагируешь как дрессированная собачка. Я сказал «повидло», ты протёр. Что дальше? Скажу «сидеть» — сядешь?              — Да пошёл ты! — Рома развернулся и вышел из столовой, чувствуя на затылке насмешливый взгляд. Пирожок он дожевал уже в коридоре, злой и почему-то смущённый.              «Он меня выбесил, — думал Рома. — Но как-то неправильно выбесил. Не как враг, а как… не знаю. Как отец, который умничает, а ты не можешь ему вмазать, потому что он прав».              Димон догнал его:              — Ну, чего он тебе сказал?              — Ничего. Повидло у меня на щеке было.              — И?              — И он меня бесит.              — А чего ж ты ему не дал в табло?              — Не знаю, — буркнул Рома. — Не хотелось. Пирожок жалко было.              На следующем уроке Антон сидел за той же третьей партой. Рома специально пересел поближе — на вторую парту, через ряд. Марья Ивановна, училка по литре, читала «Евгения Онегина» монотонным голосом, как будто перечисляла состав цемента. Рома рисовал в тетради человечков, которые стреляли друг в друга. Антон писал конспект.              Рома выдрал бумажку, нацарапал: «Эй, ботаник, а у тебя девушка есть? Или ты вообще по другой части?» и кинул через ряд. Бумажка приземлилась прямо на тетрадь Антона. Тот развернул, прочитал, не торопясь, написал что-то мелким почерком и кинул обратно. Рома поймал. Даже обрадовался, что прилетело не в лицо.              «Девушки — это сложные химические соединения. Я ещё не дорос до их формулы. А у тебя, я смотрю, уровень кислотности зашкаливает. Может, тебе тоже пока рано?»              Рома хмыкнул. Написал новую: «А ты, значит, ждёшь особого реагента?»              Через минуту прилетело: «Я не жду. Я наблюдаю. Иногда экспериментирую. Но с тобой, например, даже экспериментировать опасно — можно получить неконтролируемую экзотермическую реакцию. Ты же взорвёшься от любого прикосновения».              Рома не нашёлся, что ответить. Он скомкал бумажку, сунул в карман и до конца урока сидел молча, уставившись в доску. Марья Ивановна решила, что он проникся поэзией Пушкина. На самом деле Рома пытался понять, почему у него горят уши и почему он улыбается, хотя его только что назвали взрывоопасным идиотом.              Звонок прозвенел, как выстрел стартового пистолета. Рома вскочил первым, обошёл три ряда и встал у парты Антона. Тот как раз складывал тетрадь в портфель — медленно, контролируя каждый уголок, чтобы не загнулся.              — Слушай, химик, — начал он, засовывая руки в карманы и стараясь выглядеть расслабленно. — Ты сегодня весь день меня бесил. Это было частью твоего плана? Или ты просто такой от природы?              — А ты весь день бесил меня, — ответил Антон, застёгивая молнию. — Так что мы квиты.              — Я не бесил. Я интересовался.              — Называй как хочешь. Твои методы «интересования» очень напоминают травлю. Но травля предполагает неравенство сил. А у нас, знаешь ли, паритет. Ты не можешь меня запугать, потому что мне плевать. Я не могу тебя запугать, потому что ты слишком тупой, чтобы испугаться.              — Я не тупой!              — Ты написал три записки с орфографическими ошибками. И ты считаешь, что «пошёл ты» — это аргумент. Я бы назвал это когнитивным диссонансом, но тебе эти слова ни о чём не скажут.              Рома сделал глубокий вдох. Выдохнул. Вдохнул снова. Голова шла кругом, но не от злости — от какой-то странной смеси восхищения и бешенства.              — Знаешь, что, — сказал Рома, стараясь, чтобы голос звучал как обычно: хрипловато, нахально, с ленцой. — Покажешь потом, как эту… менделеевскую таблицу? Короче, пойдём сегодня курить за гаражи? Я научу тебя настоящим наукам. Не тем, что в учебниках пишут, а настоящим — как поджечь траву, и чтобы никто не узнал.              Он взял пенал Антона — обычный чёрный пенал, на ощупь тёплый от рук — и начал крутить его в пальцах, как вертолётный пропеллер. Жест должен был выглядеть угрожающе. Или по крайней мере уверенно. Но почему-то пенал выскользнул и упал на пол с громким «бумс», рассыпав по линолеуму ручки, карандаши и ластик в виде кактуса.              — Бля, — многозначительно сказал Рома и полез под парту.              Антон тоже наклонился. Их головы встретились под партой — Рома лбом и Антон лбом. Рома выругался громко и со вкусом, на всю богатую лексику дворовых подворотен. Антон потёр лоб и сказал спокойно:              — Аккуратнее. У меня там мозг.              — Ты уверен, что он у тебя есть? — проворчал Рома, собирая ручки. Одна ручка была с котиками. Он замер. — Это что? Ручка с котиками? Ты серьёзно?              — Мама подарила, — ответил Антон, забирая ручку и ластик-кактус. — Ей кажется, что это мило.              — А тебе?              — А мне всё равно. Главное, чтобы писала.              Рома поднял голову и снова стукнулся о край парты, потому что забыл, что находится в ограниченном пространстве. Выпрямился, потирая макушку. Антон тоже встал, поправил очки, которые чуть не слетели при столкновении.              Их лица оказались очень близко. Так близко, что Рома разглядел в зелёных глазах крошечные золотистые крапинки, похожие на блёстки. И учуял запах. Яблоко, корица и что-то ещё, невыразимое, как сама нежность.              — Ты чем пахнешь? — вырвалось у Ромы прежде, чем он успел прикусить язык.              — Шампунь «Яблочный пирог», — ответил Антон без тени смущения. — Мама заказала на «Вайлдберриз». Хочешь, дам артикул?              — Умираю от хотения в страшных муках, — рявкнул Рома, чувствуя, как уши наливаются свекольным цветом.              — Ладно, — Антон улыбнулся. Той самой полуулыбкой, от которой у Ромы внутри всё переворачивалось. — Я не курю, кстати. Но посмотреть на твои эксперименты с убийством лёгких — можно. Только без фанатизма. И без предложений попробовать «всего один раз». Я читал про никотиновую зависимость, и мне мои лёгкие ещё пригодятся.              Он взял пенал из рук Ромы. Вернее, вынул его из Роминых пальцев, которые всё ещё судорожно сжимали чёрный пластик. Их пальцы встретились. Рома почувствовал, как что-то взорвалось у него в груди. Не громко, а так, будто в него выстрелили и попали не в мясо, а прямо в нерв, который отвечает за «срочно убежать, упасть, отжаться сто раз и никогда больше не приближаться к этому человеку».              — Лады, — выдавил Рома. Сейчас он звучал как подросток, у которого ломается голос, хотя ломаться ему было некуда, он сломался ещё в пятом классе. — Тогда я принесу тебе… кефир. Он полезнее сигарет. И вообще, у нас в школе буфет нормальный. Иногда. Если повезёт.              — Кефир? — Антон моргнул. — Ты хочешь угостить меня кефиром?              — А что? Кефир — это… это… пробиотики. Я читал. Ну, то есть я слышал. Он полезный. Для пищеварения.              — Ты заботишься о моём пищеварении? — Антон улыбнулся уже во весь рот. Улыбка была солнечной, искренней и совершенно убийственной. — Это очень мило с твоей стороны.              — Я НЕ МИЛЫЙ! — заорал Рома так громко, что в коридоре обернулись три проходящих мимо семиклассника и один завуч. — Я… я… иди ты…              Он развернулся и пошёл к выходу, чеканя шаг, как солдат на параде. За спиной он слышал тихий смех Антона — не насмешливый, а какой-то тёплый, будто тот смеялся не над Ромой, а вместе с ним, даже если Рома ничего смешного не говорил.              Рома вылетел в коридор, прошагал до конца, свернул в боковой пролёт и прислонился лбом к холодной стене. Лоб был горячий, как чайник, который только что выключили, а стена — холодная, как сердце его бывшей девушки, которая ушла к старшекласснику с мопедом. Он прошептал в штукатурку, пахнущую краской и школьной тоской:              — Что это было, а? Что, блядь, это было? Я предложил ему кефир. КЕФИР. Я мог предложить сигарету, мог предложить конфету, мог предложить… ну, не знаю… пойти в кино. А я предложил кефир. Как дебил. Как конченый дебил.              Стена не ответила. Стены вообще редко отвечают на подобные вопросы, потому что у них нет на это морального права.              Зато ответило внутреннее чутьё, которое Рома привык считать надёжным, как лом. Оно сказало: «Поздравляю, ты только что влюбился в ботаника с ручкой в котиках. Живи с этим».              — Да пошло оно всё, — сказал Рома, отлепляясь от стены.              Он засунул руки в карманы, надвинул капюшон на глаза и побрёл к выходу из школы, чувствуя на затылке чей-то взгляд. Он знал, чей. И знал, что этот взгляд будет преследовать его теперь всегда.              — Вот же сука, — прошептал Рома и улыбнулся. Криво, нервно, но улыбнулся.