Эй, эльф, похимичим?

      Рома стоял перед дверью квартиры Антона и чувствовал себя так, будто его вызвали к доске по предмету, который он не посещал ни разу. В руке — пакет из «Пятёрочки» с колой без сахара, ультратонкими презервативами (потому что эльфы любят чувствовать) и пластырем. Пластырь он взял на всякий случай. В прошлый раз Антон порезал палец о заусенец на тахте, и Рома до сих пор помнил, как перевязывал эту рану, чувствуя себя полевым хирургом в условиях боевых действий.              Он нажал на звонок. За дверью раздалось что-то вроде отрывка из «Лунной сонаты». Рома чуть не охренел. У него дома звонок звучал как «дзынь-блям-дзынь», и соседи жаловались, что это похоже на похоронный марш.              Дверь открыл Антон. Без очков, в домашнем: серая футболка с принтом «Теории Большого взрыва», спортивные штаны (серые, без рисунков, но идеально отглаженные) и носки в ёлочку. Носки Рома заметил в первую очередь и мысленно застрелился.              — Ты пришёл, — сказал Антон. — С порога пялишься на мои носки. Я знал, что ты извращенец.              — Это не я извращенец. Это ты надел ёлочки. Сейчас не Рождество.              — А у меня круглый год праздник, когда ты рядом.              — ...Ты это только что сказал? Вслух?              — Нет. Это сквозняк из подъезда нашептал.              Антон посторонился, пропуская Рому внутрь. Рома шагнул за порог — и понял, что попал в другую галактику.              Во-первых, здесь пахло не носками и жареной картошкой, а книгами, сушёными травами и чем-то цитрусовым. Во-вторых, в прихожей стояла вешалка для верхней одежды. Не крючок на стене, как у Ромы, а целая деревянная вешалка с резными завитушками, на которой висели три почти одинаковых куртки и один смешной клетчатый шарф.              — Обувайся, — Антон кивнул на коврик. — Тапки вон там, розовые. Папины. Он любит розовый, потому что он хирург и устаёт от белого.              — Я думал, ты тогда пошутил… Твой папа реально хирург? — Рома скинул кроссовки, сунул ноги в розовые тапки с помпонами. Выглядели они на его ногах более чем абсурдно.              — Да. Он режет людей и спасает им жизни. А вечером надевает розовые тапки и смотрит «Свою игру». Мама микробиолог. Она растит бактерий в чашках Петри и называет их именами. У неё сейчас живёт стафилококк по имени Борис.              — Вы чокнутые, — сказал Рома с восхищением.              — Немножко, — согласился Антон.              Он провёл Рому в коридор. На стенах висели фотографии в рамках: улыбающиеся люди на фоне гор, бабушка с кошкой, сам Антон в возрасте примерно семи лет с огромным микроскопом и серьёзным лицом.              — Мой первый микроскоп, — пояснил Антон. — Я тогда хотел стать бактерией.              — Кем?              — Бактерией. Думал, это престижно. Потом выяснил, что бактерии не получают зарплату.              Они прошли в гостиную. Рома ожидал увидеть обычную советскую стенку с хрусталём, но вместо этого комната была похожа на оранжерею, которую заселили книжными шкафами. Диван стоял ровно, без продавленных ям. На журнальном столике — стопка книг, чашка с остывшим чаем и пульт в чехле. Чехол был вязаный, с оленями. Рома почувствовал, что его мозг начинает плавиться.              Растения стояли везде: на подоконниках, на полу, на полках, даже на холодильнике (холодильник стоял в углу гостиной, потому что кухня, как объяснил Антон, «слишком маленькая, чтобы вместить всю зелень»). Рома насчитал пятнадцать горшков только в поле зрения и сдался.              — Двадцать семь, — сказал Антон, заметив его смятение. — Считай сам, если не веришь. Вон тот фикус — Аркадий. Рядом с ним — его жена Клавдия. Они поженились в прошлом году, я проводил церемонию.              — Ты проводил свадьбу растений?              — Это была очень трогательная церемония. Клавдия даже пустила новый лист в знак согласия.              Рома подумал, что либо он ослышался, либо у Антона точно поехала крыша, но почему-то эта крыша была самой привлекательной крышей, которую он когда-либо видел.              — А это, — Антон подвёл его к огромному кактусу в углу, — Фёдор. Он ненавидит, когда на него смотрят. Отвернись.              — Ты серьёзно?              — Фёдор, не стесняйся, это Рома. Он гопник, но не опасный. Фёдор, зараза, успокойся.              Рома отвернулся. Ему показалось, что кактус действительно стал колючее.              — Ладно, — сказал Антон. — Пойдём в мою комнату. Там нет растений. Кроме одного, но он мёртвый. Я его убил чрезмерным поливом. Теперь он стоит как напоминание о бренности бытия. И о том, что переизбыток заботы может привести к летальному исходу.              — У тебя всё в порядке с головой? — спросил Рома, следуя за ним.              — У меня всё в порядке с головой. Это ты просто не вписываешься.              Комната Антона оказалась неожиданно маленькой. Рома представлял себе нечто стерильное, с плакатами таблицы Менделеева и пробирками на столе. Вместо этого комната была... обычной. Почти. На стенах висели постеры не с химическими формулами, а с группами, которых Рома не знал, и огромная репродукция «Звёздной ночи» Ван Гога. На письменном столе — не учебники, а стопка комиксов и маленький проигрыватель для пластинок.              — Ты слушаешь винил? — спросил Рома.              — Да. Это успокаивает. Хочешь, поставлю?              — А что у тебя есть?              — «Аквариум», «Кино», «Наутилус», немного «Queen». И ещё пластинка с голосами китов. Мама считает, что это развивает интеллект.              — И развивает?              — Киты умнее меня. Я по сравнению с ними — амёба.              Рома подошёл к полке. Там стояли не книги по химии, а детективы, фантастика, какой-то старый томик Булгакова, зачитанный до дыр. И маленькая коллекция минералов: кусок кварца, аметист, розовый кальцит.              — Это красиво, — сказал Рома, трогая аметист.              — Это подарок бабушки. Она геолог. Когда я был маленьким, она водила меня в горы и показывала, как искать камни. Я нашёл однажды кусок слюды. Думал, это золото.              — И чем они отличаются?              — Золото не слоится. Слюда слоится. Я тогда расстроился. Но бабушка сказала: «Золото — это просто металл, а слюда — это целая история». Она была права. Слюда до сих пор у меня в ящике.              Рома посмотрел на Антона. Без очков, в домашней футболке с принтом и с растрёпанными белыми волосами он был другим. Не ботаником-отличником, а просто человеком, который коллекционирует камни, слушает китов и женит фикусы.              — Ты странный, — сказал Рома.              — А ты только заметил?              — Нет. Я заметил раньше. Но теперь понял, насколько.              Антон усмехнулся, сел на кровать. Кровать была узкая, односпальная, с синим постельным бельём в белых ромашках.              — Садись, — сказал он, похлопав по матрасу.              Рома сел. Пружины не скрипнули. Кровать была новая, или её чинили, или Антон весил как пакет с ватой. Рома осторожно откинулся назад, чувствуя себя то ли слоном в посудной лавке, то ли медведем гризли в игрушечном курятнике.              Он поставил пакет на пол. Они сидели в тишине, которую нарушал только холодильник где-то в коридоре и тихий шелест листьев — Аркадий и Клавдия, наверное, обсуждали политику.              Антон наклонился, вытащил из пакета коробку. Повертел, прочитал состав.              — Ультратонкие. Смазка с алоэ вера. Ты серьёзно?              — А что? Алоэ вера — это полезно. Твои кактусы одобрят.              — Мои кактусы не одобряют ничего, кроме тишины и отсутствия посторонних.              — Тогда мы будем тихо. Очень тихо.              — Ты умеешь тихо?              — Я умею всё. Я универсал.              Антон поцеловал его первым. Медленно, с паузой, как будто пробовал на вкус. Рома почувствовал его запах острее, и от долгожданной близости затылок прихватило мурашками, рассыпающими онемение по коже. Он обхватил его лицо ладонями, провёл пальцами по скулам, скользнул вниз по шее с нажимом. Антон без очков казался уязвимее, и от этого хотелось быть осторожным, но Рома просто не мог удержаться.              Он повалил Антона на спину. Кровать молчала, как партизан в лесной чаще.              — Это ненормально, — Рома нахмурился.              — Что?              — У тебя даже кровать не скрипит. Как-то странно будет… Ну ты понял. В такой тишине.              Антон засмеялся, и смех вибрировал в губах, передаваясь Роме. Они целовались, путаясь в одежде. Рома стянул с Антона футболку — на этот раз без зацепок за очки, потому что очков не было. Голый торс, бледная кожа, редкие веснушки.              — Ты как мраморная статуя, — сказал Рома.              — Мраморные статуи обычно без головы. У меня голова есть.              — И она очень умная. Заткнись.              Он стянул с Антона штаны практически одним движением — спортивки позволяли избежать мучений с пуговицами. Антон помог ему раздеться сам. Пальцы дрожали, но не от страха — от нетерпения. Когда оба остались голыми, в вечернем полумраке их тела казались чужими, незнакомыми, но это чувство было обманчивым, потому что Рома уже знал каждую родинку на теле Антона. И всё равно смотрел как в первый раз.              — Ты пялишься, — сказал Антон.              — А ты нет?              — Я тоже. Но я хотя бы не таращусь, как баран на новые ворота.              — На такие ворота грех не потаращиться, — восхищённо парировал Рома.              Антон усмехнулся, достал из коробки серебристый квадратик, протянул Роме.              — Надевай. И смотри не перепутай стороны.              — Я уже умею.              — Покажи.              Рома разорвал упаковку, зажал кончик, раскатал резинку. Получилось почти идеально — только чуть криво у основания.              — Зачёт, — сказал Антон. — Три балла.              — А пять?              — За оргазм.              Рома засмеялся, навис сверху. Антон лёг на спину, развёл ноги. Рома нанёс смазку, вошёл — медленно, на этот раз без замираний, потому что мышцы уже помнили, как раскрываться. Антон выдохнул, не больно, а скорее привычно.              — Хорошо, — сказал он.              — Только хорошо?              — Пять с плюсом. Но можно лучше. Двигайся.              Рома начал двигаться — те же самые ритмичные толчки, которые работали в прошлый раз. Но Антон вдруг упёрся руками ему в грудь.              — Не так.              — А как?              — Я хочу попробовать... по-другому.              Он выскользнул из-под Ромы, перевернулся на живот. Приподнял бёдра, опираясь на колени и локти.              — Сзади, — сказал он. — Говорят, так глубже.              — Кто говорит?              — Интернет. И моя бывшая одноклассница Ленка, но ей верить нельзя, она уверяет, что хламидии лечатся петрушкой.              Рома посмотрел на Антона: белая спина, изгиб позвоночника, гладкие ягодицы. У него перехватило дыхание.              — Ты уверен?              — Я обожаю, когда ты переспрашиваешь очевидное.              Рома встал на колени сзади, толкнулся. Действительно глубже. И угол другой. Антон выдохнул протяжно, как будто его отпустили после долгого напряжения, и прогнулся в пояснице, подставляясь.              — Да, — сказал он. — Так лучше…              Рома двигался медленно, аккуратно придерживая бёдра. Потом неуверенно поднял руку и с нажимом пригладил ладонью спину Антона — позвонок за позвонком, от самого копчика и вверх, скользя между лопаток, цепляя кончиками пальцев белые волосы на загривке. Антон стонал тихо, в подушку, но Рома слышал всё так отчётливо, будто стоны транслировались ему прямо в уши.              — Быстрее, — попросил Антон.              Рома ускорился. Толчки стали жёстче, резче. Антон застонал громче, вцепился в простыню, сминая пальцами ромашки. Рома смотрел на его спину, на позвонки, которые выступали при каждом толчке, на дёргающиеся лопатки, на белые волосы, разметавшиеся по подушке, и думал: «Вот оно. Вот мой новый любимый фильм. Серия вторая. Спецэффекты лучше, чем в «Аватаре».              Ладонью подхватил Антона под низ живота, притянул ближе, приподнял таз, почти отрывая его колени от матраса. Антон ойкнул от неожиданности, вздрогнул, и Рома почувствовал, как внутри всё сжалось.              — Там? — спросил он.              — Там. Ещё. Сильнее.              Рома не удержался, провёл по бледной спине ногтями свободной руки — легко-легко, оставляя еле заметные белёсые полосы, скорее дурачась, и усилил амплитуду. Антон дрожал, захлёбываясь короткими судорожными вздохами, спина выгибалась дугой, а голова была запрокинута так, что Рома видел профиль — приоткрытый рот, закрытые глаза и светлые ресницы, дрожащие как крылья бабочки-капустницы.              — Я сейчас, — прошептал Антон.              — Не один.              Рома наклонился, поцеловал его в шею сзади, продолжая двигаться. И когда Антон кончил — без рук, только от внутреннего сжатия и давления на живот, — Рома почувствовал, как мышцы сжимают его, и последовал за ним, уткнувшись носом в белые волосы.              Они лежали несколько минут, тяжело дыша и не разъединяясь. Потом Рома выскользнул, снял презерватив, завязал узлом и огляделся в поисках мусорки.              — Вон туда, — Антон обессиленно махнул рукой в сторону стола. — Там ведро. Только не попади в аметист, он дорогой.              — А я?              — Ты бесценный. — пробормотал Антон в подушку.              — Как слюда? — решился уточнить Рома.              — Как слюда.              Он упал рядом, обнял Антона. Тот повернулся, уткнулся носом ему в шею. Они лежали в тишине, слушая дыхание друг друга. Комната окончательно погрузилась в темноту. Только уличный фонарь лениво светил сквозь занавески.              Рома перевернулся на спину, уставился в потолок.              И замер.              По всему потолку были разбросаны маленькие светящиеся точки. Звёзды. Наклейки, которые светились в темноте бледно-зелёным. Они были неровные, кривые, явно наклеенные несколько лет назад, некоторые отвалились и висели на одном угле.              — Что это? — спросил Рома.              — Звёзды, — ответил Антон. — Я наклеил их, когда мне было десять. Хотел, чтобы у меня дома было небо. Мама сказала: «Ты можешь купить себе небо, но помни, что настоящее небо бесплатное». Я всё равно наклеил.              — Они кривые.              — Мне было десять.              — А сейчас бы поклеил ровнее?              — Сейчас бы я поклеил их в форме созвездий. Например, Большой Пёс. Или Орион. Но это было бы слишком пафосно.              Рома смотрел на звёзды. Они тускло светились, как будто потолок был куском ночного неба, который Антон принёс домой и приклеил на двусторонний скотч.              — У меня на потолке нет звёзд, — сказал Рома.              — А что у тебя?              — Пятно от протечки. Похоже на карту Австралии.              Антон выдохнул ему в шею, поводил прохладным кончиком носа по коже, засопел. Полежали молча. Потом Ромин живот издал звук, похожий на рычание мелкого хищника.              — Это ты или я? — спросил Антон.              — Я. Я голодный.              — Ты всегда голодный.              — Я растущий организм.              — Ты уже вырос. В длину. В ширину, видимо, тоже.              — Ты сейчас про мой живот?              — Я про твою душу. Живот тоже, но душу в первую очередь.              Рома фыркнул. Антон сел, потянулся.              — Пойдём на кухню. Посмотрим, что есть.              — А что у вас есть? У тебя же родители — хирург и микробиолог. Наверное, в холодильнике лежат донорские органы и чашка Петри с Борисом.              — Борис в инкубаторе. Не дразнись.              Они натянули трусы и футболки. Рома — футболку Антона, Антон — его, потому что перепутали в темноте. Футболка Антона оказалась мала, и Рома выглядел в ней как качок в детской одежде.              — Тебе идёт, — сказал Антон серьёзно. — Подчёркивает бицепсы.              — Ты издеваешься?              — Немножко.              Они пошли на кухню. Рома ожидал увидеть обычное советское царство с клеёнкой и кастрюлями, но кухня оказалась маленькой, стерильно чистой, с подоконником, заставленным горшками с базиликом и розмарином. На холодильнике висела табличка: «Бактерии — тоже люди. Мойте руки».              — Это мама повесила, — пояснил Антон. — Она серьёзно.              — Я понял, — сказал Рома. — Ваша семья — заповедник странностей.              — Наш заповедник. Ты теперь его часть.              — С какого перепуга?              — Ты носишь папины тапки и пьёшь колу без сахара. Обратного пути нет.              Антон открыл холодильник. Рома заглянул внутрь и едва не закричал. Внутри не было ни колбасы, ни майонеза, ни пельменей. На сверкающих чистотой полках стояли контейнеры с надписями: «Киноа с овощами», «Тофу с имбирём», «Салат из рукколы и кедровых орешков», «Овсяное молоко, не пить без разрешения».              — Что это? — спросил Рома голосом человека, увидевшего инопланетный корабль посреди дня.              — А что? — Антон достал контейнер с киноа. — Это полезно. Белок, клетчатка, витамины группы B.              — Где мясо?              — Мясо в другой секции. Вот, пожалуйста. — Он вытащил маленькую баночку. — Индейка, запечённая с тимьяном. Папа готовил.              — Что такое тимьян?              — Тимьян? Чабрец по-нашему.              — Антон, ЧТО ТАКОЕ ЧАБРЕЦ?              Антон прыснул со смеху, закрыл холодильник, поставил на стол два контейнера, две вилки, две салфетки с ромашками (разумеется). Рома сел на табуретку, смотрел на еду с подозрением, как на лабораторный образец, и чувствовал, как внутри умирает его детская мечта о бутерброде с докторской колбасой.              — Твоя семья издевается над едой, — наконец, сказал он.              — У нас в семье любят полезную еду. Мама говорит, что мы то, что мы едим. Я — тофу. Ты — шаурма с майонезом.              — Я — борщ с салом.              — Борщ с салом — это инфаркт в тарелке. Попробуй киноа. Это вкусно.              Рома зачерпнул вилкой. Киноа оказалась рассыпчатой, с кусочками перца и чем-то зелёным, что доказывало факт потенциальной возможности увеличить полезность блюда путём добавления в одну кучу абсолютно всего полезного, что только можно найти на планете. Он отправил в рот, прожевал. Лицо его выражало глубокие раздумья.              — Ну? — спросил Антон.              — Похоже на гречку, которую заставили учить английский.              — Гречка не может говорить по-английски.              — Эта может. У неё акцент.              Антон засмеялся. Рома улыбнулся, положил ещё. Ел с опаской, но быстро, потому что голод взял своё. Индейка с тимьяном оказалась неожиданно сочной. Даже руккола, которую Рома в жизни не пробовал, показалась ничего — горьковатая, но сносная.              — Не отравишься? — спросил Антон, наблюдая, как Рома опустошает второй контейнер.              — Если отравлюсь, ты меня вылечишь. У тебя же Борис в чашке Петри.              — Борис — стафилококк. Он не лечит, он заражает.              — Тогда я умру. Но с чувством выполненного долга.              — Какого долга?              — Наелся здоровой пищи. Теперь могу спокойно курить.              — Не кури. Пожалуйста.              Антон сказал «пожалуйста» так тихо, что Рома едва расслышал. Но расслышал. И внутри снова что-то ёкнуло.              — Я пошутил. Не буду.              Антон улыбнулся. Ел он аккуратно, маленькими кусочками, как кролик. Рома запил колой без сахара, скривился — газировка была отвратительной, но он принёс её сам (по просьбе Антона, но всё же), поэтому пил молча. Антон жевал тофу с видом человека, который делает одолжение собственному организму.              Ноги под столом встретились также неизбежно, как два поезда в одном тоннеле. Сначала случайно — Рома задел Антона лодыжкой. Потом специально — провёл ступнёй по голени. Антон замер на секунду, потом ответил — провёл пальцами ног по Роминой икре.              — Ты что делаешь? — спросил Антон.              — Ноги чешутся.              — Под столом?              — Аллергия на твой тофу.              — Аллергия начинается с отёка Квинке, а не с флирта ногами.              — А это не флирт. Это судорога.              — Судорога, которая повторяется каждые пять секунд?              — У меня эпилепсия.              Антон сощурился и вдруг поставил ногу на Ромин стул, между его бёдер. Рома почувствовал, как пальцы касаются внутренней стороны бедра, и внутри у него всё перевернулось.              — Ты сейчас пожалеешь, — сказал Рома.              — Вряд ли.       Рома резко встал, отодвинул стул. Антон поднял голову, и в его глазах вспыхнуло что-то, от чего у Ромы перехватило дыхание. Он подошёл к нему, наклонился, подхватил за талию и поднял — как мешок с картошкой, но аккуратнее. Антон взвизгнул (в первый раз в жизни, Рома был свидетелем) и обхватил его за шею.              — Ты с ума сошёл! Поставь!              — Нет.              — Я тяжёлый!              — Ты лёгкий как мокрая курица.              — Тогда, в лаборантской, ты отказался, сказал, что я вешу как мешок соли, и грозился уронить!              — Я бессовестно врал. Пытался сохранить жалкие огрызки достоинства. Их уже тогда было меньше, чем ты себе можешь вообразить.              Рома развернулся и понёс его через гостиную. Мимо Аркадия и Клавдии, которые, кажется, замерли в шоке. Мимо Фёдора, который явно отвернулся к стене. Мимо холодильника с контейнерами и смертельно обезжиренными, но вполне съедобными продуктами.              — Растения смотрят, — прошептал Антон, изредка протестующе дёргаясь. Не серьёзно, а так, для вида.              — Пусть смотрят. Им полезно. У них медовый месяц после свадьбы.              В комнате Рома шагнул к кровати, замер на секунду, изображая торжественность, и аккуратно, почти нежно, опустил Антона на синее покрывало в белых ромашках.              Кровать промолчала. Ни вздоха, ни скрипа, ни жалобного стона пружин.              Рома с намеренным усилием рухнул рядом, и кровать снова промолчала. Он повернулся на бок, подпёр голову рукой, уставился на Антона.              — Твоя кровать — агент КГБ. Маскируется под мебель, а сама ничего не выдаёт.              — Это просто твоя тахта слишком болтливая, — фыркнул Антон.              Они засмеялись. Рома ткнул пальцем Антону в бок — не больно, а так, чтобы тот дёрнулся. Антон дёрнулся, отбил руку, ткнул в ответ. Началась возня: они катались по узкой кровати, пытаясь прижать друг друга лопатками к матрасу, путаясь в ногах и в футболках, которые уже давно сбились в гармошку.              — Пусти, — прошептал Антон, задыхаясь от смеха.              — Не хочу.              — Ты щиплешься!              — А ты кусаешься.              — Это рефлекторное!              — А это — специальное.              Рома накрыл его собой, зажал запястья над головой. Антон дышал часто, сбивчиво, и его зелёные глаза блестели в полумраке — в них отражались наклеенные звёзды, которые снова начали потихоньку светиться. Рома смотрел в эти глаза и чувствовал, как внутри всё плавится. Он наклонился, поцеловал Антона — в уголок рта, потом в щёку, потом в закрытое веко. Светлые ресницы щекотали губы, как крылья маленького насекомого. Антон выдохнул, расслабляя запястья, и Рома отпустил их, скользнул ладонями по его рукам вниз, переплетая пальцы.              — Я хочу, — прошептал Антон, глядя на него снизу вверх. — Я хочу попробовать кое-что новое.              — Сегодня прям день всего нового, — усмехнулся Рома. — Сначала сзади, потом киноа, теперь ещё что-то. Что на этот раз? Будешь учить меня танцевать вальс?              — Вальс — это слишком сложно для твоей координации. Я хочу быть сверху.              Рома замер. Антон смотрел серьёзно, без привычной полуулыбки, без подкола. Только звёзды в зрачках и лёгкий румянец на скулах.              — Сверху? — переспросил Рома. — Сверху «сверху» или…              — Хватит издеваться, ты понял. Я хочу… Хочу двигаться так, как хочу я.              — А если я не выдержу такой красоты?              — Тогда ты умрёшь счастливым.              Рома хмыкнул, перекатился на спину, увлекая Антона за собой. Теперь Антон сидел сверху — бледный, растрёпанный, без очков, с горящими щеками. Он опёрся ладонями о Ромину грудь, чуть наклонился, и их губы встретились — медленно, глубоко, как будто они пробовали друг друга на вкус в первый раз.              Потом Антон приподнялся на коленях. Свет от уличного фонаря падал на его спину, и Рома видел, как движутся мышцы под кожей — не рельефные, а гладкие, почти кошачьи. Антон выудил откуда-то из-под подушки новый презерватив, надел на Рому, но тот почти не обратил внимания. Потому что был не в состоянии оторвать взгляда. Потому что Антон на фоне потолка, усеянного лениво мерцающими звёздами, казался ненастоящим, эфемерным, космическим.              — Ты красивый, — сказал Рома, почти сразу отвесив себе мысленный подзатыльник, потому что такое простое слово было совершенно не способно передать то, что разрывало его изнутри.              — Правда?              — Правда. Ты похож на картину. На «Звёздную ночь». Только живой.              Антон улыбнулся, и эта улыбка была той самой, уголком губ, от которой у Ромы внутри всё переворачивалось, — и медленно, очень медленно опустился. Рома закусил губу, потому что угол был другим, и ощущения тоже. Антон двигался сам, задавая темп, и Рома мог только лежать и смотреть. И чувствовать. Как горячо, как тесно, как каждое движение отдаётся где-то глубоко внутри.              — Эта поза… Ты вроде как… наездник? — прошептал Рома.              — Наездник управляет лошадью. Ты лошадь?              — Иго-го?              — Заткнись, господи, ты всё испортил!              Антон пихнул его в грудь, и Рома положил руки ему на бёдра, помогая, чувствуя, как мышцы напрягаются под пальцами. Антон откинул голову назад, и Рома увидел его кадык, который ходил ходуном, когда Антон дышал. Увидел родинку под левым соском, которую уже знал наизусть. Увидел, как он сам исчезает внутри Антона и появляется снова — влажный, блестящий.              — Смотри на меня, — попросил Рома.              — Не могу. Глаза закрываются.              — Открой.              Антон открыл глаза. Зелёные, огромные, с расширенными зрачками. Он смотрел на Рому сверху вниз, и в этом взгляде было что-то пугающее и прекрасное одновременно — как у хищника, который решил не убивать, а помиловать.              — Прости, что испортил момент, — Рома облизал губы. — Просто сверху ты давишь на меня не только интеллектуально, но и морально. Я боюсь, что ты меня съешь. Правда.              — Съем, но сначала проверю на нитраты. У тебя рожа подозрительно красная.              Рома засмеялся, и от смеха его живот затрясся, и Антон, сидящий сверху, почувствовал эту вибрацию. Он улыбнулся, наклонился, поцеловал Рому в уголок губ.              — Не смейся, — сказал он. — Ты меня вытряхиваешь.              — А ты не вытряхивайся.              — Я стараюсь.              Антон выпрямился, положил ладони Роме на грудь и начал двигаться быстрее — не вверх-вниз, а круговыми движениями, изящными, почти танцевальными. Рома вцепился в его коленки и громко застонал. Это было слишком. Идеально слишком.              — Откуда ты… — прошептал он.              — Интернет. И Ленка. Но ей всё ещё нельзя верить.              — Ленка гений.              — Ленка шлюха. Но в этом вопросе — гений.              Антон ускорился ещё. Рома чувствовал, как внутри сжимается, как мышцы обхватывают его, как волна накатывает и не отпускает.              — Не смей, — сказал Антон, чувствуя его состояние. — Я хочу первым.              — А я хочу вторым.              — С тобой неинтересно соревноваться, ты поддаёшься!              Они ускорились. Бёдра мелькали в полумраке, белая кожа отсвечивала синим от уличного фонаря. Рома скользнул ладонями вверх, помогая, чувствуя, как ягодицы напрягаются под пальцами. Горячо. Влажно. Тесно. Каждый толчок отдавался в низу живота сладкой, тянущей волной.              — Сейчас, — выдохнул Антон срывающимся голосом. — Сейчас...              И его выгнуло. Резко, дугой, как будто кто-то дёрнул за нить, вшитую в позвоночник. Тело сжалось — внутри тугим, пульсирующим кольцом, снаружи — пальцами, вцепившимися в Ромины плечи. Дрожь прошла по нему от макушки до пяток, мелкая, как озноб. И в этой дрожи, в закатившихся глазах было что-то до боли красивое — возмутительно настоящее, ничем не прикрытое.              Рома понял, что.              Он был настоящим. Разобранным на атомы, размазанным по потолку с пульсирующими звёздами, беззащитным и абсолютно, непристойно живым.              «Ёбаный в рот, — подумал Рома. — Я сейчас умру.»              Его собственный оргазм накатил как обвал — внезапно и со всей дури. Рома вцепился пальцами в бледные бёдра так сильно, что наверняка останутся синяки — десять красных отпечатков, которые будут держаться несколько дней и напоминать о том, что это было по-настоящему. В голове зашумело, как в старой рации. Он услышал собственный стон — низкий, почти животный, которого сам от себя не ожидал. И кончил, толчками, каждый из которых выбивал из него остатки воздуха.              Перед глазами потемнело.              Антон упал на него грудью — тяжёлый, горячий, мокрый от пота, липкий от спермы на животе. Рома обнял его, прижал к себе. Они лежали, слыша, как колотится у каждого в груди — два сердца, два разных ритма, которые постепенно сливались в один.              — Ты ахуенный, — сказал Рома.              — А ты мягкий.              — Я твёрдый.              — Сейчас — мягкий. Как мой творог.              — Не сравнивай мой член с творогом.              — А с чем сравнивать?              — Ни с чем. Просто молчи.       Антон поцеловал его в ключицу и засопел.              Рома смотрел, как звёзды светились на потолке, как напоминание о том, что даже в самой тёмной комнате можно создать свою вселенную. Даже если ты гопник, а твой парень — ботаник, который женит фикусы и называет стафилококка Борисом.              — Завтра, — прошептал Рома в темноту, — Завтра я куплю тебе нормальную еду. С жиром. И сахаром. И усилителями вкуса.              — Не надо, — пробормотал Антон. — Я привык к творогу.              — Тогда я буду есть творог. Ради тебя.              — …ты умрёшь от недостатка холестерина.              — Тогда умрём вместе.              Антон не ответил. Он спал.              Рома поцеловал его в макушку. Звёзды на потолке гасли постепенно (или это просто глаза закрывались сами по себе), и в комнате становилось всё темнее. Но Рома не боялся темноты.       У него была своя вселенная. И она пахла яблоками и спала рядом.