Эй, эльф, похимичим?

      Через две недели в школе всё осталось по-прежнему: Рома опаздывал, училка по химии не поднимала головы, а Антон сидел на третьей парте и писал конспекты таким аккуратным почерком, от которого у нормальных людей начинает дёргаться глаз.              Рома продолжал отпускать шуточки. Громкие, хамские, на весь класс. Но теперь в них появилась странная, почти невидимая посторонним нежность. Как если бы он кидался снежками, но снежки были из сахарной ваты.              На перемене Рома догнал Антона у шкафчика и начал наматывать круги — как собака, унюхавшая сосиску.              — Эй, эльф, а ты в ванной очки снимаешь?              Антон остановился. Посмотрел на него как на инопланетянина, который только что спросил, работают ли у людей ноги по расписанию.              — Я снимаю очки в ванной. Как все нормальные люди.              — А-а-а... А я думал, ты в них даже моешься. Типа чтобы видеть, где шампунь.              — Зачем мне видеть шампунь? Я мою голову на ощупь.       Рома приблизился вплотную, заглянул в глаза. Антон не отшатнулся, только бровь поднял.              — Слушай, — сказал Рома шёпотом, таким глупым и счастливым, что даже уши покраснели. — А у тебя дома есть аптечка? Просто я сегодня упал с лестницы. Больно. Подумал, может, ты меня перевяжешь.              — Ты упал с лестницы?              — Нет. Но если ты скажешь «да», я упаду специально.              Антон закрыл лицо ладонью. Потом убрал руку, и Рома увидел, что он улыбается. Уголками губ, но так, что внутри всё перевернулось.              — Ты дебил, — сказал Антон.              — Твой дебил.              — Я ещё не согласился.              — А я не спрашивал.              Антон развернулся и пошёл. Рома поплёлся следом, продолжая бормотать:              — А ещё я подумал... если бы мы были химическими элементами, ты был бы золотом. А я — ртутью. Потому что я жидкий, ядовитый и меня нельзя трогать голыми руками.              — Ты просто жидкий. Остальное притянуто за уши.              — Зато как звучит! Ртуть и золото — амальгама. Это же любовь навека!              — Амальгама — это сплав. Он распадается при нагревании.              — Тогда мы будем нагревать очень аккуратно.              Антон ускорил шаг. Рома — за ним, сияя как медный таз.              — Ты меня достал, — бросил Антон через плечо.              — Я знаю! Но я не могу остановиться, заклей мне рот!              Они свернули за угол. Рома ещё что-то говорил — про то, как у Антона волосы пахнут яблоком, и что если бы он был вареньем, то его нельзя было бы есть, потому что жалко. Антон слушал, закатывал глаза и ускорялся. Но не убегал. Потому что убегать от такого счастливого идиота было бы всё равно что признать поражение. А он не хотел проигрывать.       После физры Рома поймал Антона в углу раздевалки, где старый шкафчик для тряпок пах хлоркой и железом.              — Ты сегодня в этих джинсах, — сказал Рома, прижимая Антона спиной к шкафу. — Я их ненавижу.              — Потому что у них две пуговицы?              — Потому что я представляю, как я их снимаю. И это мешает мне решать задачи по алгебре.              — Ты вообще не решаешь задачи по алгебре.              — Вот видишь. Моя фантазия работает в обход образования.              Рома наклонился и поцеловал его в шею — не в открытое место, а туда, где воротник рубашки закрывал кожу. Слегка прикусил. Антон зашипел, но не отстранился.              — Ты оставишь след, — сказал Антон.              — Хорошо.              — Ничего хорошего. Мама увидит.              — Скажешь, что это укус комара.              — Комара с квадратной челюстью?              — Бывают и такие. Я видел в документалке про Амазонку.              Рома усмехнулся, отступил на шаг, оглядывая свою работу: маленькое красное пятно у основания шеи, почти незаметное, если не знать, куда смотреть.              — Теперь ты помечен, — сказал он. — Как имущество.              — Я не имущество.              — Ты знаешь, — Рома прищурился, растягивая слова с ленивой хитринкой, — Слово «имущество» происходит от глагола «иметь». И я тебя, если подумать, уже несколько раз имел. В грамматическом, конечно, смысле.              Он выдержал паузу, позволяя шутке провалиться в тишину. Антон замер.              — Ну, знаешь, склонение там, спряжение... — продолжил Рома, невинно хлопая глазами. — Я же о русском языке. А ты о чём подумал?              Антон вытаращился. Сначала его лицо осталось неподвижным, как у человека, который пытается переварить одновременно и шутку, и собственную реакцию на неё. Потом вся его шея, уже помеченная, пошла красными пятнами выше воротника. Уши загорелись. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но вместо звука получился какой-то сиплый выдох. Глаза за очками стали огромными, как блюдца.              Рома улыбнулся во весь рот — счастливый, довольный, совершенно идиотский.              — Молчишь? — спросил он. — Значит, согласен.              Антон наконец нашёл голос. Очень тихий, почти шёпот:              — Ты... ты... дебил.              — Но ты покраснел. Значит, работает.              — ...заткнись.              Антон резко развернулся и принялся застёгивать пуговицы на рубашке, пальцы дрожали, и он никак не мог попасть в петлю. Рома смотрел на эту возню, и внутри у него всё пело.              Он шагнул ближе, мягко отвёл руки Антона в сторону и сам застегнул пуговицу — одну, вторую, третью. Медленно, почти не касаясь кожи.              — Гордись, — сказал он тихо. — Ты первый, кто заставил меня шутить про спряжение глаголов.              Он чмокнул Антона в кончик носа и отступил, давая тому выдохнуть. Когда уже выходил из раздевалки, услышал тихое, сдавленное:              — ...дебил.              И это прозвучало почти как «люблю».              Последний урок тянулся как жвачка на подошве. Рома сидел на задней парте, пинал ногой портфель и смотрел в белый затылок Антона. Тот не оборачивался. Но ухо — левое, то самое, которое Рома мысленно называл «своим», — горело розовым даже сквозь белые волосы.              «Он знает, что я пялюсь, — подумал Рома. — И специально не оборачивается. Потому что, если обернётся, я сделаю что-нибудь ещё более идиотское. При всех».              Он не сделал. Но когда звонок наконец прорвал тишину, Рома вскочил первым и рванул к выходу быстрее, чем Димон успел спросить «ты чё такой дёрганый».              На крыльце школы он закурил. Не потому, что хотелось, а потому что надо было занять руки. Сигарета дрожала в пальцах, как барометр перед бурей. Он выпустил дым в небо — высокое, по-весеннему прозрачное, с редкими облаками, похожими на вату.              — Ты знаешь, что курение сужает сосуды? — раздалось за спиной.              Рома обернулся. Антон стоял на верхней ступеньке, накинув капюшон лёгкой ветровки, с рюкзаком на двух лямках. Очки блестели в косом апрельском солнце. Щёки всё ещё были розовыми, то ли от свежего ветра, то ли от раздевалки.              — Сосуды расширятся, когда я тебя увижу, — сказал Рома и тут же пожалел. Слишком сладко. Слишком прямо.              Антон сошёл с крыльца, поравнялся с ним. Не посмотрел в глаза, но и не отвернулся. Просто встал рядом, так близко, что плечо почти касалось плеча.              — Ты идёшь? — спросил Антон.              — Куда?              — Домой. Я тоже иду домой. Нам по пути.              Рома затушил сигарету о подошву кроссовка, поднял окурок и выбросил в урну. При Антоне он старался не мусорить. Сам не знал, почему.              Они пошли по узкой дорожке между школой и старыми тополями, которые уже распустили липкие зелёные листья. День выдался тёплым, почти летним: конец апреля иногда балует таким, будто весна решила устроить генеральную репетицию перед маем. Воздух пах цветущими яблонями и, кажется, самим солнцем. Рома покосился на Антона — может, это от него? Но тот смотрел вперёд, на дорожку, усыпанную прошлогодней листвой, сквозь которую уже пробивалась молодая трава.              Их плечи соприкасались на каждом втором шаге — случайно или нет, Рома не мог понять. Сначала молчали. Потом Антон сказал, не глядя:              — Ты сегодня переборщил с этим… имуществом.              — А тебе понравилось.              — Тебе показалось.              — Я видел, как ты покраснел.              — Это был прилив крови к голове. От возмущения.              Рома ухмыльнулся. Солнце било в спину, и от этого почему-то становилось легче дышать. Он подумал, что раньше никогда не замечал, каким может быть апрель. Тёплым. Медленным. Счастливым.              Они вышли за школьные ворота. Здесь дорога разветвлялась: направо — к Роминому дому, налево — к дому Антона. Но никто не свернул. Они просто стояли на перекрёстке, и ветер играл с капюшоном Антона, и белые лепестки с соседней яблони кружились у ног.              — Ну, — сказал Рома.              — Ну, — сказал Антон.              — Ты пойдёшь?              — А ты?              — Я жду, когда ты скажешь что-нибудь умное. Чтобы запомнить.              Антон помолчал. Потом снял очки, протёр их краем футболки. Надел обратно.              — Я не буду говорить умное, — сказал он. — Я скажу простое.              — Давай.              — Мне не нравится, когда ты куришь.              Рома моргнул. Не ожидал.              — И?              — И когда ты пропускаешь физру. И когда списываешь у меня контрольные. Потому что я потом сижу и думаю: лишь бы тебя не вызвали. Лишь бы ты не влип.              — С чего бы тебе переживать? — Рома усмехнулся, но внутри всё напряглось.              — С того, — Антон дёрнул плечом, поправил лямку рюкзака, — Что я к тебе привык. К твоей глупой роже, к тому, как ты спотыкаешься о шнурки, к тому, как ты делаешь вид, что тебе всё равно. И если у тебя что-то идёт не так, мне почему-то становится не по себе.              Рома хотел съязвить, но язык прилип к нёбу. Вместо этого он выдохнул и сказал тихо:              — Ладно. Я буду меньше курить.       — Не меньше. Совсем.              — Совсем не буду?              — Совсем не будешь.              — Ты меня заставишь?              — Заставлю. Чем-нибудь.              — Чем?              — Придумаю.              Рома засмеялся. Антон тоже — уголками губ, но так, что стало теплее, чем от любого весеннего солнца.              — Ты жёсткий, химик.              — А ты мягкий. Но это поправимо известными методами.              Антон сделал шаг влево, на свою дорогу. Рома остался на месте. Между ними образовалась щель — в полшага, не больше. Но Рома чувствовал её как пропасть.              — Увидимся, — сказал Антон.              — Ага.              — Не опаздывай. Хотя ты всегда опаздываешь.              — Я специально. Чтобы ты успел соскучиться.              — Я и так скучаю.              Антон развернулся и пошёл. Быстро, почти бегом, как будто боялся, что Рома скажет что-то ещё. Рома смотрел ему вслед: лёгкая ветровка, рюкзак, белые волосы, которые путал ветер.              — Эй, эльф! — крикнул Рома.              Антон остановился, но не обернулся.              — А если я брошу курить, ты перестанешь называть меня дебилом?              — Нет, — голос Антона донёсся сквозь шум ветра, тихий, но отчётливый. — Ты всё равно дебил. Но будешь дебилом со здоровыми лёгкими.              Он пошёл дальше. Рома стоял на перекрёстке, чувствуя, как солнечный свет падает на лицо, как внутри разливается что-то тёплое и густое, как мёд. Он улыбнулся. Достал сигарету, покрутил в пальцах и сунул обратно в пачку.              «Попробую», — подумал он. — «Ради него».              Рома повернул направо, к своему дому. Он шёл и думал о том, что завтра снова увидит Антона. И снова будет отпускать шуточки. И снова получит в ответ остроту, от которой класс замрёт на секунду, а учительница вздохнёт.              И никто не узнает, что под партой их ноги касаются.              И никто не узнает, что на шее у Антона — маленький красный след от его губ.              И никто не узнает, что, когда они расходятся в разные стороны, Рома считает минуты до следующего утра.               Потому что это чувство невозможно было облечь в адекватные человеческие слова.       Только в дурацкий, отчаянный флирт на грани фола.