Сосед сверху

Чимин не мог уснуть. Диван скрипел при каждом движении, одеяло было слишком тонким, а в голове крутилась одна и та же мысль: цветок. Юнги полил цветок. Он перевернулся на живот, потом на бок, потом снова на спину. Пружины впивались в поясницу. Где-то за стеной тихо гудел холодильник. В спальне — Чимин знал это, потому что прислушивался уже час — было тихо. Юнги спал. Или делал вид. В конце концов Чимин сдался. Он сел, натянул растянутую футболку, которая съехала на плечо, и босиком пошёл на кухню. Хотелось воды. Холодной. И тишины. Он зашёл на кухню и замер. Свет не горел. Только тусклый лунный свет из окна падал на стол, рисуя серебристые полосы на столешнице. А за столом, обхватив руками кружку с чаем, сидел Юнги. Альфа не спал. Он сидел в темноте, без ноутбука, без наушников, без работы. Просто сидел и смотрел в окно. В лунном свете его лицо выглядело иначе — мягче, уязвимее. Тёмные круги под глазами стали заметнее, а уголки губ опустились вниз, будто он забыл, что они вообще могут подниматься. — Ты тоже не спишь, — сказал Чимин тихо, чтобы не нарушить хрупкую тишину. Юнги повернул голову. Секунду он смотрел на Чимина — без раздражения, без холода. Просто смотрел. — Не спится, — ответил он так же тихо. — Можно мне сесть? Юнги кивнул на стул напротив. Чимин налил себе стакан воды, сел. Между ними на столе стояла кружка Юнги — что-то тёмное, пахнущее мятой и мёдом. Вечерний чай. Чимин вдруг подумал: Юнги не пьёт кофе ночью. Только утром. А ночью — чай. Это было маленькое знание, которое он не просил, но почему-то запомнил. Тишина затягивалась. Но она не была неловкой. Скорее — непривычной. Без колкостей, без претензий, без войны за территорию. — Я давно не сидел вот так, — вдруг сказал Юнги, не глядя на Чимина. — В темноте. Без дела. — А что, обычно всегда дело есть? — спросил Чимин. — Всегда. Если не работа — то мысли. А мысли громче работы. Чимин отпил воды. Он покрутил стакан в руках, собираясь с духом. — Можно спросить? — начал он осторожно. — Ты всё равно спросишь, — беззлобно ответил Юнги. — Почему ты такой одинокий? Вопрос повис в воздухе. Чимин тут же пожалел о нём — слишком личный, слишком прямой. Юнги мог встать и уйти. Или снова надеть маску холода и сказать что-то резкое. Но Юнги не ушёл. Он долго молчал. Смотрел на свою кружку, водил пальцем по краю. Когда заговорил — голос был тихим, без обычной стали. — Люди утомляют, — сказал он. — Они хотят что-то от тебя. Внимания, времени, эмоций. Им нужно, чтобы ты был таким, каким они тебя придумали. А я не умею быть удобным. И не хочу. Чимин слушал, боясь дышать. — Музыка — нет, — продолжил Юнги. — Музыка не требует. Она просто есть. Ты можешь быть злым, грустным, уставшим — она примет любым. Ты можешь не говорить ничего — она скажет за тебя. С людьми так не получается. — Получается, — тихо сказал Чимин. — Просто не со всеми. Юнги поднял на него взгляд. В лунном свете его глаза казались почти чёрными, но в них не было привычного отчуждения. Там была… усталость. И любопытство. — А ты? — спросил Юнги. — Почему танцуешь? Чимин улыбнулся — грустно, одними губами. — Потому что я не умею говорить, — признался он. — Совсем. Когда мне грустно — я улыбаюсь, чтобы никто не заметил. Когда злюсь — молчу, потому что боюсь сказать лишнее. Когда радуюсь — смеюсь слишком громко, потому что не знаю, как ещё показать, что мне хорошо. Он поставил стакан на стол и посмотрел на свои руки. — А в танце всё понятно. Не нужно подбирать слова. Просто двигаешься — и тело само рассказывает, что внутри. Это честно. И безопасно. Тишина снова опустилась на кухню. Но теперь она была другой. Тёплой. Как одеяло, которым можно укрыться вдвоём. — Ты не молчишь, — вдруг сказал Юнги. — Что? — Сейчас. Ты не молчишь. И не улыбаешься насильно. Просто говоришь. Чимин замер. Он не заметил, как это случилось. Обычно он включал «режим Чимина» — яркого, жизнерадостного, удобного для всех. Но сейчас, в темноте, с этим странным альфой, который занял его квартиру и полил его цветок, маска куда-то исчезла. — Наверное, потому что ты не требуешь, — тихо сказал Чимин. — Ты просто сидишь. И слушаешь. Юнги хмыкнул — коротко, почти неслышно. — Может, я не такой уж хороший слушатель. — Ты полил мой цветок, — сказал Чимин. Юнги замер. — Заметил? — Он на кухне. Я не мог не заметить. И земля была мокрой. Наступила пауза. Юнги отвёл взгляд, сделал глоток чая, хотя в кружке уже давно ничего не осталось. — Он засыхал, — сказал альфа, словно оправдываясь. — У тебя на подоконнике ему было плохо. Мало солнца. Я просто переставил. — Ты мог не делать этого. — Мог, — согласился Юнги. — Но цветок живой. Я не люблю, когда живое умирает по глупости. Чимин посмотрел на него долгим взглядом. На этого человека, который переставил кружки, занял кровать, съел его рамен — и при этом спас засохшую герань. — Ты странный, — сказал Чимин. — Я знаю, — ответил Юнги. — Я не про плохое. — Я знаю, — повторил Юнги, и в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на… тепло. Или хотя бы его тень. Они снова замолчали. Где-то за окном проехала машина, фары на секунду осветили кухню и погасли. Луна сдвинулась, и теперь её свет падал на лицо Чимина — подсвечивая светлые волосы, делая их почти серебряными. Юнги смотрел на него. Не отворачивался. — Ты светишься в темноте, — сказал он вдруг. Чимин моргнул. — Что? — Волосы. Они светлые. В лунном свете кажется, что они светятся. Чимин не знал, что ответить. Сердце стучало где-то в горле. Он вдруг осознал, что они сидят вдвоём на кухне в три часа ночи, никто из них не спит, и это совершенно нормально. — Иди спать, — сказал наконец Юнги. — Завтра у тебя репетиция, я слышал, как ты днём говорил по телефону. — Откуда ты знаешь? Ты был в наушниках. — Я снял их, — признался Юнги. — Не знаю почему. Просто снял. Чимин почувствовал, как тепло разливается в груди. Опасное тепло. То самое, липкое, которое он заметил ещё вчера. — Спокойной ночи, Мин Юнги, — сказал он. — Спокойной ночи, Пак Чимин. Чимин встал, поставил стакан в мойку и пошёл к себе в гостиную. На пороге он обернулся. Юнги всё ещё сидел за столом. Смотрел на пустую кружку. Уголки его губ были опущены, но в глазах больше не было холода. Чимин лёг на скрипучий диван, натянул тонкое одеяло до подбородка и закрыл глаза. В голове крутилась не одна мысль, а целый рой. Но самая громкая была: «Он хороший». Чимин улыбнулся в темноту и наконец-то уснул.