Бесконечность

Два короля, заклятые враги, погибли в коридоре дворца, обманутые третьим государем Вальдесом. Их души попали в Белый дворец к богине Сильвии. Она влила в них две великие силы — «минус» и «плюс» — и отправила перерождаться в новый, опасный мир. Джон и Лололошка появились в одном мире, но в разных местах. Память о прошлой жизни стёрта. Осталась только память тела…

***

Он пришёл в себя от холода. Сырая земля прилипала к щеке, где-то над головой шумели ветви, и пахло прелой листвой, мхом и чем-то диким, звериным. Лололошка попытался вдохнуть глубже — и закашлялся: в лёгкие вместе с воздухом влетели мелкие сухие травинки. Он открыл глаза. Лес. Густой, хмурый, полный теней. Солнечный свет пробивался сквозь кроны редкими золотыми иглами, но они не согревали — только подчёркивали, как здесь темно и сыро. Лололошка попробовал приподняться на руках и тут же с удивлением понял, что правая нога зацепилась за корягу, а левая утопает в колючем кустарнике. Он дёрнулся — и с глухим шорохом полетел прямо в колючки. — Ч-чёрт! — вырвалось само собой, хотя он не помнил, чтобы когда-нибудь раньше ругался. Колючие ветки хлестали по лицу, по шее, цеплялись за одежду. Он выбрался из куста с трудом, весь в царапинах, сбивчиво дыша. Лололошка сел на землю и замер. Он не помнил, как здесь оказался. Вообще ничего не помнил. Ни имени. Ни дома. Ни лица матери. Только смутное ощущение, что раньше было что-то большое. Что-то, что закончилось. Но что — он не мог вспомнить, сколько ни пытался. И шарф делал хуже. Он что-то давал понять, но что-то смутное. — Где я? — спросил он вслух, но голос прозвучал чужим, хриплым, будто не использовался долгие годы. Лес не ответил. Только ветер прошуршал где-то вверху, да где-то слева хрустнула ветка. Лололошка машинально обвёл взглядом землю рядом с собой. И сам не понимая зачем, протянул руку к толстой сухой ветке, лежавшей в двух шагах. Пальцы сжались на ней с какой-то уверенной, привычной силой. Он даже удивился. Ветка была тяжёлой, с острым сколом на конце — почти как короткое копьё. Лололошка поднялся на ноги, опираясь на неё. Ноги дрожали. Тело слушалось плохо, будто спало тысячу лет. — Так… — прошептал он, перехватывая палку поудобнее. — Нужно найти дорогу. Или воду. Или… Он не договорил. Кусты справа взорвались хрустом. Тяжёлое, мощное тело вылетело из зарослей, сбивая сухие листья и мелкие камни. Кабан. Дикий, старый секач. Глаза маленькие, налитые злобой. Клыки — как два изогнутых кинжала. Из пасти капала пенистая слюна. Лололошка не успел испугаться. Его тело среагировало раньше, чем мозг понял, что происходит. Ноги сами шагнули в сторону — ровно настолько, чтобы острый клык не распорол бедро, а лишь скользнул по штанине, оставляя глубокую царапину. Боль пришла через секунду, горячая, резкая. — А-а! — выдохнул он, но не отступил. Рука с палкой пошла вверх и вниз — резко, выверенно, будто он делал это тысячу раз. Палка вошла зверю куда-то между рёбер. Кабан взвизгнул — страшно, пронзительно — и дёрнулся, пытаясь достать врага клыками. Лололошка не дался. Он ушёл в перекат, чувствуя, как земля царапает спину, как мышцы горят от непривычной нагрузки. Вскочил на одно колено, вырвал палку из туши зверя и, не глядя, нанёс второй удар — на этот раз в шею. Но почему тупая палка так легка вошла… Словно благословление богов. Или не словно… Кабан захрипел. Дёрнулся. Замер. Тишина. Лололошка сидел на земле, тяжело дыша, весь в крови — своей и чужой. Правое бедро горело огнём: порез оказался глубоким, но не смертельным. — Как… — прошептал он, глядя на свои трясущиеся руки. — Как я это сделал? Он не помнил, чтобы когда-то учился драться. Не помнил ни одного боя. Ни одного удара. Но тело помнило. Память жила в мышцах, в суставах, в том, как пальцы сами находили правильный хват, как ноги выбирали нужное расстояние, как взгляд мгновенно вычислял слабые места зверя. — Кем я был? — спросил он у леса. Лес молчал. Лололошка с трудом поднялся, прижимая руку к раненому бедру. Палку он не бросил — теперь она стала не просто веткой, а оружием. Единственным, что у него было в этом чужом, враждебном мире. Он посмотрел на небо. Сквозь кроны едва угадывалось солнце — оно клонилось к закату. — Нужно найти укрытие до темноты, — сказал он себе и, хромая, шагнул вперёд. Позади остался мёртвый кабан. Впереди — лес, полный новых опасностей. И ни одной подсказки о том, кто он такой и почему его тело умеет сражаться лучше, чем думать.

***

Он не знал, сколько пролежал без сознания. Первое, что вернулось — боль. Глухая, ноющая, разлитая по всему телу, будто его перемололи в жерновах и кое-как собрали обратно. Джон попытался пошевелить пальцами — получилось. Открыть глаза — получилось, но веки были тяжёлыми, словно к ним привязали гири.

Лес.

Тот же самый или другой — не понять. Здесь тоже пахло сыростью и гнилью, но свет был ярче, а воздух — суше. Джон лежал на боку, поджав колени к груди, и какое-то время просто смотрел на муравья, ползущего по сухому листу в паре сантиметров от его носа. А потом он услышал крики: — Помогите! Кто-нибудь! Помогите нам! Голоса. Несколько. Надрывные, полные ужаса. Джон дёрнулся — и чуть не закричал сам. Всё тело взорвалось болью. Ребра, спина, шея — каждое движение отдавало пульсирующей волной, заставляя мир перед глазами плыть и двоиться. — Помо… — хрипло попытался крикнуть он, но из горла вырвался только кашель. Крики не стихали. Наоборот — становились громче, отчаяннее. Кто-то плакал. Кто-то молился. Джон стиснул зубы. Он не помнил, кто он. Не помнил, как здесь оказался. Не помнил даже собственного имени — оно вертелось где-то на языке, но никак не желало обрести форму. Но тело знало одно: там, в чаще, люди умирали. А он не мог остаться лежать. — Вставай, — прошептал он себе. — Вставай, чёрт тебя дери. — Он поднялся. Это было похоже на подвиг. Сначала на четвереньки, потом — опираясь на ствол ближайшего дерева, сбивая пальцы в кровь о шершавую кору. Ноги тряслись. Перед глазами плыли чёрные пятна. Но он шёл. Один шаг. Второй. Третий. Крики вели его, как маяк в тумане. Он продирался сквозь кусты, не чувствуя, как ветки хлещут по лицу, не замечая, как левая рука повисла плетью — вывихнута или сломана, не важно. Важно было только одно: туда. Быстрее. Он вывалился на поляну. И замер. Посреди поляны, прижавшись спинами к огромному упавшему дубу, стояли четверо. Двое мужчин, женщина и совсем молодой парень — лет пятнадцати, не больше. В руках у них были мечи и какой-то самодельный щит, но оружие дрожало. Они не нападали. Они защищались. А на них шла стая чудовищ. Джон не знал, как их назвать. Твари напоминали ощетинившихся собак, но каждая была размером с телёнка, с пастью, полной игл вместо зубов, и с горящими красными глазами. Их было шестеро. Может, семь — Джон сбился со счёта, потому что мир перед глазами продолжал плыть. — Отойдите к дереву! — крикнул кто-то из мужчин. — Держите строй! — Мы не выдержим! — закричала женщина. Одна из тварей прыгнула. Джон не думал. Он вообще не умел думать в этот момент — только чувствовать. Где-то глубоко, в самой сердцевине его существа, что-то отозвалось на крики. На боль. На ужас этих людей. Он выбросил вперёд руку — ту самую, что висела плетью, — и мир сломался. Из его ладони ударила волна. Она была белой, сильной, не той, иной. Джон ощущал её каждой клеткой: горячую, стремительную, беспощадную. Волна прокатилась по поляне, и там, где она касалась чудовищ, те просто… переставали быть. Не взрывались. Не разлетались на куски. Растворялись. Мгновенно. Беззвучно. Будто их никогда и не существовало. Одна тварь. Вторая. Третья. Четвертая попыталась бежать — волна догнала её на краю поляны. Тишина. Авантюристы стояли, прижавшись к дереву, с открытыми ртами. Мужчина с мечом медленно опустил оружие. Женщина всхлипнула. А парень посмотрел на Джона и прошептал: — Это… это была магия… магия Святых Богов… Джон не ответил. Он смотрел на свою руку. На пальцы, которые только что сотворили невозможное. И ничего не понимал. Откуда? Как? Он не знал никакой магии. Не помнил ни одного заклинания. Но тело — проклятое тело — знало, что делать. Оно просто сделало. Будто дышало. — Ты… — начал один из мужчин, делая шаг вперёд. — Ты спас нас. Спасибо. Как тебя… — Он не договорил. Джон рухнул на колени, а потом — лицом в траву. Силы кончились. Все до последней капли. Та волна, что вырвалась из него, забрала с собой всё — и боль ушла, и сознание поплыло, и мир свернулся в маленькую тёмную точку. — Эй! Эй, ты в порядке?! — голоса звучали где-то далеко-далеко. — Он без сознания! Быстро, перевяжите его, у него рука… — Кто он вообще такой? — Не важно. Он спас нам жизнь. Мы ему обязаны. Джон уже не слышал. Он проваливался в темноту, и последнее, что мелькнуло в голове перед отключением— странная, нелепая мысль: «Почему моё тело умеет то, чего не знает мой разум?»

***

Пустота. Не та, что пугает. Не та, что лечит. А та, что существует между всем. Между мирами, между жизнью и смертью, между вдохом и выдохом. Бесконечное белое пространство, где нет ни верха, ни низа, ни прошлого, ни будущего — только сейчас. И посреди этой пустоты — стол. Белый мрамор, покрытый тончайшей вязью узоров: виноградные лозы, переплетающиеся с мечами, волны, превращающиеся в страницы книг, и спящие фигуры, из-под которых прорастают цветы. Каждая деталь этого стола была историей. Каждая трещинка — эпохой. Вокруг стола — шесть престолов. Не тронов. Престолов. Разных, как разны их хозяева. На одном — переплетённые ветви и свежая зелень. На другом — сталь и зазубренные клинки. На третьем — струящийся свет, похожий на северное сияние. На четвёртом — маковые головки и паутина. На пятом — ракушки, речная галька и сухой мох. На шестом — исписанные свитки, свисающие с подлокотников. На престолах сидели они. Сильвет — богиня плодородия, жизни, перерождений и мира. Её платье переливалось от нежно-зелёного до глубокого изумруда, а волосы напоминали колосья пшеницы на рассвете. Она не улыбалась — она светилась. Спокойная, как лесное озеро. Тихая, как первый снег. Рон — бог войны, воинственной магии и физической силы. Огромный, даже сидя. Его доспехи не блестели — они хранили следы тысяч битв: царапины, вмятины, тёмные пятна, которые могли быть и кровью, и просто патиной времени. Взгляд — тяжёлый, как молот. Лейла — богиня магии, маны и ауры. Полупрозрачная, сотканная из мерцающих нитей. Каждое её движение оставляло в воздухе светящийся след, как росчерк пера. Глаза переливались всеми цветами радуги, но не ярко — скорее, как мыльный пузырь на солнце. Рюк — бог смерти и снов. Самый мрачный из шести, но не пугающий. Скорее, уютный, как поздняя осень. Его плащ напоминал крылья бабочки — тёмные, с бархатным отливом. Он не смотрел на шар. Он смотрел на Сильвет. И в этом взгляде было столько тихой, безнадёжной нежности, что даже Рон однажды не выдержал и фыркнул. Монто — бог земли и почвы, природы и воды. Самый молчаливый из всех. Его престол был обвит плющом, а под ногами (хотя пола не было) расцветали полевые цветы и тут же увядали, чтобы расцвести снова. Он пах дождём и мокрой корой. Хим — бог знаний. Старый. Мудрый. Скучающий. Его пальцы гладили корешок книги, которой не существовало в природе. Очки сидели на носу криво, но Химу было всё равно — он видел не глазами. Перед ними, в центре стола, парил шар. Не стеклянный. Не хрустальный. Сделанный из того же вещества, что и само пространство вокруг — из чистой, незамутнённой возможности. Внутри шара текли картинки. Вот Лололошка, хромая, бредёт по лесу, прижимая к груди окровавленную палку. Вот он останавливается, прислушивается — и резко уходит в сторону, уворачиваясь от чего-то, чего в шаре не видно. Вот Джон лежит без сознания на одеяле в чужом лагере. Авантюристы хлопочут вокруг него. Женщина промывает рану на его руке. Парень смотрит на него с благоговением и страхом одновременно. Боги смотрели на шар. — Физическая память сработала идеально, — сказал Рон, откидываясь на спинку престола. — Твой, Лейла? — Лучше не придумаешь. — Лейла улыбнулась, и её улыбка рассыпалась на тысячи световых бликов. — Джон даже не понял, что сделал. Выбросил руку — и всё. Инстинкты. Чистая магия, без заклинаний, без формул. Я довольна. — А мой выиграл бой у кабана, — добавил Рон с ноткой гордости в голосе. — С голыми руками, можно сказать. С палкой. И с памятью тела. — Он повернулся к Сильвет. — Неплохо для начала, да? Сильвет не ответила сразу. Её глаза — цвета весенней листвы — смотрели на шар мягко, но внимательно. — Они истекут кровью в первую же неделю, — подал голос Хим, не поднимая головы от своей невидимой книги. — Статистика неумолима. Только двенадцать процентов перерождённых выживают в первый месяц. А у этих — нулевая память, открытые раны и ни одного союзника. — Зато у них есть мы, — тихо сказал Монто. Его голос звучал, как шорох гравия. — И есть благословение, — добавила Лейла. — Которое они пока не умеют использовать, — парировал Хим. — Научатся, — коротко бросил Рон. Рюк молчал. Он смотрел не на шар. Он смотрел на Сильвет. На то, как свет падает на её волосы. На то, как она чуть наклоняет голову, разглядывая копошащиеся фигурки в шаре. — Рюк, — позвала Сильвет, не оборачиваясь. — Ты их видел? Бог смерти вздрогнул. Взял себя в руки. Кивнул. — Видел. — Его голос был низким, чуть хриплым, как шелест сухих листьев под ногами. — Сны Лололошки пока пусты. Сны Джона — тоже. Но это ненадолго. Скоро им начнут сниться... отголоски. Того, что было. И того, что будет. — Хорошо это или плохо? — спросил Монто. Рюк пожал плечами. Паутина на его престоле чуть колыхнулась. — Пока не знаю. Но интересно будет. — Он, наконец, перевёл взгляд на шар. — У них разные пути. Разные судьбы. Но где-то они пересекутся. Вопрос только — когда и как. Сильвет наконец улыбнулась. Не ярко. Не торжествующе. А так, как улыбается мать, отпуская детей в большое плавание: тревожно и с надеждой одновременно. — Что ж, — сказала она, и её голос разлился по белому пространству, как тёплый ветер. — С ними точно не будет скучно. Весь секрет в их шарфах, в них самих.

Рон усмехнулся.

Лейла хлопнула в ладоши — и посыпались искры.

Монто кивнул, и на столе распустился маленький белый цветок.

Хим вздохнул и поправил очки.

Рюк посмотрел на Сильвет. И чуть заметно улыбнулся уголком губ.

Шар продолжал вращаться. Внутри него два потерянных короля брели по чужому миру, не зная, что за ними наблюдают шесть пар глаз. Не зная, что они — чья-то надежда. Не зная, что всё только начинается.