Запах алого рассвета

      — Акон, ты же понимаешь… смысла больше нет?       В помещении повисла тишина.       — Тысяча восемьсот пятьдесят два года она не может переродиться! — голос старика дрогнул, но тут же окреп. — Тысяча восемьсот пятьдесят два года… — он медленно вдохнул, будто проглатывая тяжесть собственных слов.        — Тридцать жизней. Она прожила тридцать жизней — и ни разу не прошла испытания.       Мужчина рядом нахмурился, взгляд стал жёстким.       — Довольно.       — Нет, не довольно! — старик резко повернул к нему голову. — Она ленива, безынициативна. Ни к чему не стремится. Ты сам это видишь. Она уже даже не похожа на ту Юну, которую мы знали… — он сделал паузу, чуть тише добавив: — Император и так пошёл вам навстречу.       Акон промолчал, но в напряжении его плеч читалось недовольство.       — Он учёл вашу общую заслугу в битве при Сионане, — продолжил старик, уже более размеренно. — Разрешил вам заключить брачный союз… несмотря на то, что она иноземка. Более того — позволил тебе ждать её перерождения. Но, Акон… — голос стал мягче, почти усталым, — время не стоит на месте.       — Говори прямо, дядя, — холодно отозвался он. — К чему ты клонишь?       Старик внимательно посмотрел на него, словно оценивая, сколько тот готов услышать.       — Император уже разослал гонцов во все пять царств мира Тьмы. Объявлены смотрины. — Он сделал короткую паузу. — В ближайшее время сюда прибудут лучшие девушки со всех земель.       Мужчина резко выдохнул.       — И ты считаешь, что меня это должно радовать?       — Я считаю, — спокойно ответил старик, — что тебя должны были к этому подготовить.       — Подготовить? — в голосе Акона прозвучала сталь. — Или просто поставить перед фактом?       Старик чуть прикрыл глаза, будто сдерживая раздражение.       — Акон… — он снова смягчился. — Наша жизнь длиннее человеческой, но не бесконечна. Император стареет. Ты — его единственный наследник.       Он сделал шаг ближе.       — Государство Тьмы сейчас нестабильно. Мятежники пытаются открыть врата демонам. Небесное государство усиливает давление. Мы не можем позволить себе слабость.       — Нам нужны преемники. И как можно скорее.       Тишина повисла тяжёлым грузом. Акон отвёл взгляд, будто борясь с чем-то внутри себя.       — …Я понял, дядя, — наконец тихо сказал он.       Но в этом «понял» не было согласия. Только усталость.

***

      Измена.       Так мало букв, но сколько эмоций скрыто в этом слове.       Была влюблена в него всю свою взрослую жизнь. Безответно. Долго. Очень долго.       Чуть полноватая, рыжая, неуклюжая — разве у неё был хоть один шанс на благосклонность лучшего ученика курса? Вот и Амо добрые десять лет даже думать себе не позволяла, что он когда-нибудь обратит на неё внимание.       А он обратил.       Не сразу — помог случай, столкнувший их на одном творческом мероприятии. Она — простая художница. Он — признанный мастер рисунков на коже.       Её эскиз помог ему выиграть в творческой мастерской и стать лучшим тату-мастером страны. И тогда он, наконец, увидел её. По-настоящему.       Полгода.       Столько длились их отношения.       Была ли Амо счастлива? Она не знала. Не понимала. Не осознавала. Лишь ловила каждый момент, проведённый рядом с ним, будто боялась, что он исчезнет, если не удержать его вниманием. Старалась. Она во всем старалась.       В свои неполные двадцать восемь впервые прожила то, что другим достаётся в юности: первые мужские прикосновения, первый поцелуй, первая близость. Иногда ловила себя на мыслях, что будто была создана для того, чтобы всецело принадлежать ему. Была. Но не принадлежала.       Он ушёл.       Всё, что осталось, — рисунки на её теле и мысли, блуждающие без конца, не находя выхода.       Вначале было больно.       Потом — непонятно.       Мучительно непонятно.       Хотелось снова и снова набирать его номер, задавая один-единственный вопрос: «Что я сделала не так?» Но она не звонила.       Терпела.       Проживала.       Пережёвывала каждое чувство, кусая губы до боли.       И однажды всё свелось к другому, куда более страшному вопросу: «А действительно ли я его любила?»       Ответ обрушился внезапно — тяжёлый, как камень с неба. Оглушающий своей простотой. Она вдруг ясно увидела тот мир, который сама же и придумала — и в который так охотно поверила.       Это было чем угодно: привычкой, привязанностью, зависимостью, больной фантазией…       Но не любовью.       Как ни назови — любовью это не станет.        — Амо, сходи куда-нибудь, проветрись, — раздался заботливый голос из динамика телефона. Единственная подруга была на другом конце света, и лишь редкие звонки напоминали Амо, что она всё ещё не одна.       — У меня есть пригласительный в театр теней. Я далеко, и жалко, если пропадёт. Представление сегодня. Я пришлю билет на почту.       Проветриться и правда не мешало. Ещё неделю назад она ворвалась в его студию с кофе и тёплыми булочками, а теперь заперлась дома. Спряталась от мира, утопив себя в книгах, словно искала в них ответы на вопросы, которых даже не могла чётко сформулировать.       Перестроить мысли, которые десять лет шли по одному и тому же пути, оказалось не так просто.       Отпустить — ещё сложнее.       Как ни крути, это была часть её жизни. Во многом поучительная. Во многом болезненная. Но часть. К тому же измена всегда бьёт по самооценке, как тяжёлый молот. Амо не стала исключением. Она и раньше то не отличалась уверенностью: с детства будто гадкий утёнок, скрытый от чужих взглядов невидимой пеленой. А теперь и вовсе казалось, что её не стало.       Ни уверенности.       Ни личности.       Только пустота — холодная, вязкая, бесконечная.       Заварив кофе и взяв планшет, решила узнать чуть больше о месте, куда собиралась идти.       Удивительно — никакой информации.       Совсем.       И от этого становилось только интереснее.       Посмотрела на часы. Убедилась, что успевает к началу.       Оставалось самое простое — собраться.       И самое сложное — выйти из дома.       Чуть повертевшись у зеркала, она привычным, почти механическим движением закрасила веснушки.       Не любила их. Слишком «простили» её и без того простой образ.       Взгляд упал на небольшую коробочку. Открыв её, она достала тонкое колечко от пирсинга.       Чуть замешкавшись, вставила его в крыло носа.       Он не любил его. Просил снять. Без обсуждений и без отговорок.       Удивительная дотошность для человека его ремесла.       Но это ладно. Его больше нет.       Уже через час она вошла в небольшое подвальное помещение. Пройдя по узкому, тускло освещённому коридору, встретила мужчину в черной маске.       Тот проверил билет, попросил отключить телефон и надеть протянутую ей маску. Конфиденциальность на высоте.       Ну что ж.       Не говоря лишнего, мужчина провел её в зал — богато обшитый красным бархатом и украшенный неброской позолотой.       Усадив её за небольшой круглый столик во втором ряду, он негромко сообщил, что напитки скоро подадут. И удалился, оставив Амо в лёгком недоумении от всего этого антуража.       Маска плотно прилегала к лицу. Ещё не успев согреться, она отдавала приятным холодком в лоб и щёки. Напускной дым щекотал нос, непривычно раздражая дыхание.       Оглядевшись, отметила, что гости собираются быстро.       Лица скрыты, но одежда…       Элегантные вечерние платья, строгие костюмы, выверенная небрежность богатой публики. Она была одета проще — кофта и юбка. Но, к счастью, сегодня ей захотелось чёрного, и потому она не выбивалась из этой богемной тьмы.       Минут через пять принесли бутылку дорогого вина, пустой бокал и небольшую тарелку с сырными закусками.       «А подруга не промах», — подумала Амо, отмечая странность происходящего и его явную дороговизну.       Без того тусклый свет погас окончательно.       Минуты тянулись странно медленно, будто пространство внутри зала потеряло привычный ритм. Без того тусклый свет погас окончательно.       Осталось лишь одно — полотно три на три метра у противоположной стены, подсвеченное мягким, почти лунным сиянием.       И за ним началось представление. Низкий, бархатный голос, с лёгкой хрипотцой, не столько рассказывал, сколько будто вплетал слова в сам воздух. Древняя былина звучала как заклинание: неспешно, тягуче, с паузами, в которых рождалось напряжение.       А за полотном двигались силуэты. Сначала как тени. Плавные, почти театральные, выверенные до искусства жеста.       Но чем дольше Амо смотрела, тем сильнее исчезало ощущение «игры». Движения становились слишком живыми.       Слишком… близкими.       Поймала себя на том, что перестала дышать ровно.       Силуэты за полотном сближались медленно, с той самой неторопливостью, которая заставляет внимание цепляться за каждую деталь. Пальцы, скользящие по коже. Линия плеча, напряжённая и мягкая одновременно. Движения, в которых не было ни резкости, ни спешки — только растягивающееся ощущение ожидания.       Амо сделала глоток вина.       Слишком сухого.       Слишком тёплого.       И всё же это не помогло.       Границы между танцем и чем-то личным начали стираться.       Свет, падающий сквозь ткань, выхватывал не просто силуэты.                   Моменты.       Приближения.       Остановки на вдохе.       И чем тише становился зал, тем громче казались эти паузы.       Кто-то рядом едва слышно выдохнул.       Кто-то — отставил бокал.       Амо чувствовала, как тепло поднимается к щекам, несмотря на маску. И впервые пожалела, что не может просто отвернуться.       Взгляд не слушался.       Тела за полотном двигались всё ближе друг к другу.       Теперь это уже не было похоже ни на танец, ни на историю в привычном смысле. Скорее на медленное приближение неизбежного, где каждый жест был одновременно осторожным и откровенным.       Слишком близко. Слишком осознанно. Словно они не показывали историю, а проживали её здесь и сейчас, позволяя зрителям стать свидетелями чего-то, что обычно не предназначено для чужих глаз.       Амо опустила взгляд лишь на секунду. И тут же снова подняла.       Поздно.       Образ уже отпечатался внутри — не как картинка, а как ощущение.       Она сделала ещё один глоток вина. Меньше уверенности. Больше растерянности. И странное, почти раздражающее чувство, будто она наблюдает за чем-то, что не должна понимать, но почему-то понимает слишком хорошо.