Пятилетие // For you

Монреаль. Осень, 2016 года.

Под темными просветами монреальского клуба воздух густой — от парфюма, пота и дешевых коктейлей. После матча, который Бостон проиграл, Розанову хочется разбить чью-то морду или хотя бы чужой стакан о барную стойку. Но он не ищет драки. Он ищет его. Руки светловолосой девушки уже блуждают под его футболкой, на секунду отвратительно обжигая кожу. Его взгляд туманится, когда он вопросительно переводит взгляд на нее, но руки не убирает. Это ведь нормально. Позволять своей девушке трогать себя под софитами ночного монреальского клуба. Она красивая и умная. Она чуткая и всегда поддерживает его. Она любит его. И ему она нравится. Именно, что нравится. Любить он не может. Не умеет. Потому что такие чувства он чувствует к одному кудрявому русскому, чью спину замечает на танцполе сразу же. Сердце, кажется, остановилось биться. В ушах как будто застыла кровь, создавая плотную крышку. Он перестает слышать все вокруг, ощущать прикосновения Майлза со спины и Роуз спереди. Он сглатывает. Глотать больно - горло режет, словно он наглотался мелкого стекла. Илья замечает Шейна как только толпа раздвигается в такт басу. Черные волосы, карие глаза — на плечах пиджак, накинутый поверх белой футболки. Холландер стоит у дальней стены, ближе к вип-зоне клуба, и рядом с ним Роуз. Она что-то говорит, касается его запястья. Илья сжимает челюсть так, что скулы ноют. «Ну, Джейн, привет» Розанов выпивает виски одним глотком, хотя собирался растянуть. Жидкость обжигает горло, но не глушит то, что разгорается в груди. Он не должен здесь быть. Он не должен смотреть. Еще меньше он имеет право ревновать — ведь у них ничего нет. Ничего, кроме ночей в гостиничных номерах и сдавленного «Илья», которое Холландер прошептал тогда прямо ему в лицо в Бостоне. Но Розанов никогда не умел проигрывать. Он делает шаг — и почти сразу в его поле зрения попадает блондинка в коротком черном платье. Она смотрит на него, улыбается, пьет мартини. Илья усмехается, перехватывает ее за талию, притягивает к себе — резко, собственнически. Она вскрикивает, но не от испуга, скорее от удовольствия, и ее ладони тут же ложатся ему на грудь. — Hey, baby, — голос Ильи низкий, чуть с хрипотцой, с нажимом на гласные. Русский акцент становится жестче, когда он на эмоциях, — Давно ждешь? Она что-то отвечает, но он уже не слышит. Он чувствует, как взгляд Шейна врезается в затылок — или ему просто хочется, чтобы так было. Розанов наклоняется, целует незнакомку в шею, потом находит губы. Пошло, демонстративно, медленно. Одной рукой он сжимает ее бедро, другой — ее пальцы, прижимая ее ладонь к своей ключице, под которой бешено колотится сердце. «Смотри, Джейн. Смотри, что ты теряешь» Его кудри падают на лоб, он поднимает взгляд — коротко, на секунду — в сторону темноволосого хоккеиста. Голубые глаза полны не ревности. Они полны вызова. И где-то глубоко — страха, что Холландеру все равно. Девушка тянется к нему снова, но Илья на секунду отстраняется, облизывает нижнюю губу (на вкус — ее помада и виски) и думает:  «Если ты уйдешь с ней прямо сейчас, Розанов, ты идиот. Но ты и так идиот, потому что пришел сюда ради него» Он сжимает ее затылок, возвращая поцелуй, уже жестче. Пусть видит. Пусть ему станет так же паршиво, как Илье сейчас. Шейн не сразу понимает, что смотрит. В первые секунды его мозг отказывается обрабатывать картинку — слишком яркую, слишком пошлую, слишком живую. Блондинка в черном платье, ее пальцы на груди Ильи, их губы, сплетенные в медленном, демонстративном поцелуе. Это как удар под дых — неожиданный, грязный, после которого воздух вышибает из легких. Он замирает. Внутри все обрывается — не падает, нет. Обрывается так резко, что кажется, будто кто-то перерезал канат, на котором он висел все это время. И теперь он падает. В пустоту. В темноту. Роуз что-то говорит — Шейн не слышит. Ее голос тонет в гуле клубной музыки, в шуме крови в ушах, которая вдруг приливает к вискам. Он чувствует, как ее пальцы блуждают под его футболкой, касаются живота, но это как через вату — не здесь, не с ним. Он не здесь. Он там. На танцполе. В эпицентре маленького спектакля, который Илья устроил специально для него. Розанов бросает взгляд на него поверх кудрей. Голубые глаза, которые кажутся темно-синими под софитами — на секунду, но эту секунду Холландер запомнит навсегда. В них вызов. И боль. Такая же, как у него самого. Такая же — беспомощная, отчаянная. И внутри Шейна что-то ломается. Не та дверь, которую он так старательно заколотил досками. Нет. Что-то другое. Более хрупкое. Та часть, которая все еще надеялась, что это была случайность. Что Илья не специально. Что он вообще не знал, что Шейн здесь. Но он знал. Конечно, знал. И пришел. И выбрал ту девушку. И целует ее сейчас так, как целовал когда-то Шейна — жадно, собственнически, шепча на ухо грязные вещи с этим чертовым акцентом, от которого у Холландера подкашивались колени. Колени подкашиваются и сейчас. Но Шейн не падает. Он учился стоять. Он чувствует, как к горлу подступает тошнота. Буквально — кислый привкус во рту, спазм в пищеводе. Потому что зрелище того, как человек, которого ты любишь блядских восемь лет, лапает какую-то девушку у тебя на глазах — это не просто боль. Это уничтожение. Это когда тебя раздевают догола и выставляют на всеобщее обозрение со словами: «Смотрите, вот что осталось от него. Ничего. Пустота» В груди разрастается холод. Сначала в центре, потом по ребрам, по позвоночнику, по рукам. Холод, который не согреть ни виски, ни чужими прикосновениями. Холод, который Шейн знал только однажды — когда в двенадцать лет умерла его бабушка. Единственный человек, который умел согревать его без слов. Теперь этого человека нет. И Илья — он тоже не согреет. Он вообще никогда не умел. Он только брал. Жадно, требовательно, оставляя после себя пустоту. Шейн сжимает кулаки в карманах джинсов. Ногти впиваются в ладони — больно, но эта боль хотя бы реальная. Не та, призрачная, которая разъедает изнутри. Он смотрит, как Илья облизывает губы — ее помада, чужой вкус — и внутри все переворачивается. Еще раз. Еще сильнее. «Он не мой» — проносится в голове. «Он никогда не был моим. Я просто место. До следующей. До следующего. До тех, с которыми не будет так сложно дышать» Роуз касается его щеки, что-то спрашивает, и Шейн механически кивает. Он даже не знает, на что соглашается. Просто не может больше стоять здесь. Не может смотреть, как Илья вжимает в стойку ту девушку, как его руки скользят по ее телу — те самые руки, которые когда-то дрожали, когда касались веснушек на ключицах Шейна. — Мне нужно подышать, — сдавленно произносит Шейн, получая кивок от Роуз. Он разворачивается. Медленно, словно в танце, словно под водой. Каждое движение дается с трудом. Музыка становится громче — или это у него в ушах звенит? Он не знает. Он знает только, что если не выйдет сейчас, если вдохнет еще раз этот спертый воздух, пропитанный чужими запахами, он задохнется. Шейн идет к выходу. Не бежит. Не потому что не хочет. Потому что ноги не слушаются. Потому что каждые несколько шагов ему кажется, что он сейчас упадет. Или его вырвет. Или подойдет к Илье и что? Ударит? Поцелует? Разрыдается? Он не знает. Он вообще ничего не знает больше. Восемь лет к черту. Все их ночи, все их разговоры, все «Илья», которые он шептал в темноту, надеясь, что Илья спит. Все это было? Или он придумал? Может, это просто игра воображения? Может, он всегда был один, а Розанов — просто красивая иллюзия, которую он сам себе создал, чтобы не так больно было просыпаться по утрам? Илья целует незнакомку и чувствует себя дерьмом. Он целует ее в шею — она пахнет дешевыми духами с ноткой ванили, и это отвратительно, потому что Холландер пах иначе. Он пах дождем и хвоей, и этим чертовым гелем для душа, который Илья так и не смог найти ни в одном магазине Бостона. Он сжимает ее бедро, но пальцы не слушаются, потому что все нервные окончания сейчас направлены в другую сторону — туда, где у стены стоит Холландер. Розанов чувствует его взгляд. Физически. Как игла под лопаткой — остро, навязчиво, невыносимо. И это придает сил. Это заставляет его усмехнуться, наклониться ниже, провести языком по чужой ключице и подумать: «Смотри, что ты теряешь» Но потом он поднимает взгляд. На секунду. Просто чтобы убедиться, что Шейн смотрит. И сталкивается с этим взглядом — и внутри все переворачивается. В глазах Холландера нет ревности. Нет злости. Нет даже боли — по крайней мере, той, которую Илья умеет читать. Там — пустота. Абсолютная, вымороженная, мертвая пустота. И в этой пустоте — крошечный огонек. Презрение. Илья видит, как Шейн сжимает кулаки в карманах. Видит, как его девушка — Роуз, черт бы ее побрал — трогает его за щеку, что-то говорит. И Шейн кивает. Механически. Безжизненно. Как кукла, у которой вынули батарейки. — Нет, — одними губами шепчет Илья, даже не замечая, что перестал целовать блондинку, — Нет, Шейн, не надо... Но Шейн уже разворачивается. Не резко, не с вызовом. Медленно. Как в замедленной съемке. Как человек, который идет на казнь и знает это. — Эй, ты чего? — девушка тянет его за подбородок, пытаясь вернуть поцелуй, — Я не закончила. Илья не слышит ее. Он смотрит, как темная фигура в черном пиджаке пробирается сквозь толпу к выходу. Как Холландер не оборачивается. Даже на секунду. Внутри разгорается паника. Не та, что бывает перед важным матчем. Другая. Липкая, холодная, заливающая легкие бетоном. Он натворил что-то непоправимое. Он понимает это сейчас, в эту самую секунду, когда между ними уже десять метров танцующих тел, и каждое следующее движение Шейна к выходу — как нож в грудь. — Отойди, — бросает Илья блондинке. Резко, грубо, даже не глядя на нее. Она что-то возмущенно шипит ему в спину, но он уже не здесь. Он пробивается сквозь толпу, расталкивая локтями, не извиняясь, наступая на ноги. Кто-то кричит «watch it!», кто-то толкает в ответ, но Илья не чувствует ничего, кроме одной мысли: успеть. Успеть, пока дверь не закрылась. Успеть, пока Шейн не исчез. Успеть сказать... что? Он не знает. Он вообще ничего не знает сейчас. Только то, что если Холландер выйдет из этого клуба и Илья больше никогда его не увидит. Потому что Шейн умеет исчезать. Он уже показал. На выходе холодный воздух бьет в лицо, и Шейн наконец-то делает полноценный вдох. Грудную клетку раздирает — как после долгого ныряния, когда легкие горят, требуя кислорода. Он прислоняется к стене клуба, закрывает глаза и чувствует, как по щеке течет что-то горячее. Слеза. Одна. Всего одна. Но она есть. Шейн вытирает ее тыльной стороной ладони, злясь на себя за эту слабость. Он не должен плакать. Не из-за Розанова. Не из-за того, кто сейчас целуется с блондинкой в черном платье, пока его, Шейна, девушка ждет его внутри. — Холландер, ты жалок, — шепчет он себе под нос. Голос чужой, хриплый, сломанный. Он смотрит на свои руки — они дрожат. Мелко, противно, как у алкоголика в белой горячке. Шейн сжимает их в кулаки, разжимает, снова сжимает. Бесполезно. Внутри — пустота и боль. Но пустота какая-то особенная. Не та, которая бывает после проигрыша или после ссоры с родителями. Эта пустота — с очертаниями. С формой. Она точно повторяет контуры человека, который остался там, под софитами. «Ты потерял его» — шепчет внутренний голос. «Ты потерял его, потому что он никогда не был твоим» Шейн отталкивается от стены. Ноги трясутся, но он идет. Куда — неважно. Лишь бы подальше от этого клуба, от этой музыки, от этого запаха. От Ильи. — Шейн! — голос раздается сзади, срывается на крик, когда Илья вылетает на улицу. Холодный воздух бьет в лицо, смешиваясь с запахом табака и бензина. Шейн не оборачивается. Потому что знает: если обернется и увидит, что Розанов стоит там — он не уйдет. Если увидит — умрет на месте. Илья оглядывается — и видит его. У края тротуара. Спиной. Рядом уже такси. — Шейн, стой! — орет он, и в голосе — не злость. Отчаяние. Чистое, беспримесное, выворачивающее наизнанку. Розанов догоняет всего за пару шагов и хватает Шейна за плечо. Не жестко, не собственнически. Он просто кладет ладонь и сжимает пальцы, словно боится, что Шейн растворится в воздухе. И, возможно, так и есть. Рука ложится на плечо — и Шейн вздрагивает. Не просто дергается, а именно вздрагивает всем телом, как от удара током, как от прикосновения раскаленного металла. Потому что он узнает эти пальцы. Узнает эту ладонь. Узнает то, как Илья сжимает его плечо — не сильно, почти невесомо, но так, что кости под кожей начинают ныть. В голове — взрыв. Шейн не думает. Он действует на инстинктах — тех самых, которые спасали его на льду в самых опасных ситуациях. Он резко скидывает руку Розанова, отшагивая назад так быстро, что чуть не падает с бордюра. Сердце колотится где-то в горле, легкие отказываются работать, перед глазами — черные точки. — Не трогай меня, — голос срывается на хрип, и в нем нет злости. Только страх. Чистый, животный, выворачивающий наизнанку. — Не трогай меня, Розанов. Он произносит фамилию с ударением на второй слог — как русские, как это делал Илья, когда представлялся. Сейчас это звучит как пощечина. Или как последнее предупреждение. Внутри Шейна что-то захлопывается. Он чувствует это физически — как дверь. Та самая железная дверь, которую он строил много лет, которую Илья умудрился приоткрыть. С грохотом. С лязгом засова. С колючей проволокой поверх. И Шейн знает: больше он ее не откроет. Даже если Илья будет ломать пальцы, выдирать петли, биться в нее головой. Потому что внутри этой двери — его сердце. И он не позволит растоптать его снова. — Не смей называть меня по имени, — цедит он, отступая еще на шаг. Такси ждет — дверь открыта, водитель оглядывается, что-то спрашивает по-французски. Шейн не слышит. Он смотрит на Илью. В эти голубые глаза, которые минуту назад смотрели с вызовом, а теперь полны... чего? Страха? Раскаяния? Шейну все равно. Потому что он научился не верить. — Ты сделал свой выбор, — говорит он, и голос наконец-то звучит твердо, уверенно. Он забирается в такси. Молча. Не оборачиваясь. Дверь хлопает — и этот звук режет тишину монреальской ночи, как нож. Машина дергается с места. И уезжает. Просто уезжает. Красные габариты тают в ночной мгле, и чем дальше они, тем тяжелее становится дышать. Илья стоит на тротуаре. Один. Под фонарем, который мигает, как сломанный маяк. В голове — звон. В груди — пустота, которую только что занимал Шейн. Теперь она — огромная рана, которая зияет, кровоточит — и он не знает, чем ее заткнуть. «Он ушел. Он реально ушел» Внутри поднимается что-то горячее. Злость. На кого? На Шейна? На себя? Илья не может разобрать. Он сжимает кулаки так, что ногти впиваются в ладони, и хочет ударить что-нибудь. Стену. Фонарный столб. Себя по лицу. Чтобы боль перекрыла эту липкую, унизительную тоску. — Трус, — цедит он вслед такси, которого уже не видно. Голос дрожит, срывается на русский. — Ты, блядь, трус, Холландер. Убегаешь, как всегда. Не можешь остаться и поговорить? Но он знает, что это неправда. Шейн не трус. Шейн просто... устал. Устал от него. От этих качелей, от игры «на-не на», от того, что Илья то приближает его, то отталкивает. И сейчас — оттолкнул окончательно. Тем поцелуем. Той девушкой. Тем взглядом, в котором было больше вызова, чем правды. Илья разворачивается. Идет обратно к клубу. Но не заходит внутрь — останавливается у стены, прислоняется лбом к холодному кирпичу. Закрывает глаза. «Вернись» — шепчет он внутри. «Вернись, Шейн» «Я не хотел...» Отрицать любовь становится все труднее. Она здесь. Прямо под ребрами, теплая, живучая, как сорняк. Он не хочет ее. Он никогда не хотел. Но она есть. И от нее не убежать — не так, как убежал Шейн. Илья понимает это сейчас, стоя у стены монреальского клуба. Понимает, что потерял. И что хочет вернуть. Не потому что любит — нет, он себе в этом не признается. А потому что не умеет проигрывать. Потому что Розановы не сдаются. Потому что он не может представить свою жизнь без карих глаз, которые только что смотрели на него с пустотой. Он бьет кулаком по стене. Один раз. Костяшки разбиты в кровь, но боли почти нет. Внутренняя — сильнее. — Я тебя достану, Холландер, — шепчет он в пустоту, — Хочешь ты этого или нет. Я тебя достану. И сам не знает, правда это или очередная ложь, которую он говорит себе, чтобы не сдохнуть от осознания того, что Шейн ушел навсегда. Следующее утро встречает Илью серым светом, пробивающимся сквозь дешевые отельные шторы. Он не спал. Всю ночь ворочался, сжимая в руке телефон, перечитывая старые сообщения с «Джейн», которые так и остались без ответа. Голова раскалывается — то ли от виски, то ли от осознания того, что он натворил. Он садится на кровати, трет лицо ладонями. Кудри спутаны, под глазами круги — синие, глубокие, как синяки после драки. На костяшках правой руки запекшаяся кровь — он разбил их о стену клуба, но уже не помнит, когда именно. «Он ушел» — стучит в голове. Илья берет телефон. Пальцы дрожат, когда он открывает диалог с «Джейн». Последнее сообщение — его, вчерашнее, отправленное за несколько часов до клуба.

Лили: Буду в Монреале. Может, увидимся

3 октября 2016, 00:13

Шейн не ответил. Как всегда. Розанов начинает печатать. Быстро, зло.

Лили: Ты трус, Холландер

Ты просто трус

Не можешь смотреть правде в глаза

3 октября 2016, 10:53

Отправляет. Две серые галочки. «Доставлено». Ждет. Ничего. Не «прочитано». Не три точки. Тишина.

Лили: Ты думаешь, что убежал? Что это все?

Серьезно?

После восьми лет ты просто берешь и уходишь?

3 октября 2016, 10:54

«Доставлено». Тишина. Илья встает, ходит по номеру. Руки чешутся что-нибудь разбить. Он сжимает телефон так, что пластик скрипит. Останавливается у окна, смотрит на чужой город, в котором Шейн где-то там, возможно, пьет кофе, возможно, тренируется, возможно, делает вид, что вчера ничего не случилось.

Лили: Знаешь что? Иди ты нахуй

Иди нахуй со своим молчанием

Ты всегда так делаешь — когда что-то не так, ты просто исчезаешь

Как ребенок

3 октября 2016, 11:06

«Доставлено». Он звонит. Гудки. Один, второй, третий. Голосовая почта. Илья сбрасывает, набирает снова. Гудки. Голосовая почта. — Ты невыносим, — бормочет он, набирая снова, — Просто возьми, блядь, трубку, Холландер. Просто... поговори со мной. Но Шейн не берет. Илья звонит еще пять раз. Потом еще десять. Каждый раз — голосовая почта. Он сбивается на русский мат, кричит в пустоту номера, швыряет телефон на кровать. Тот отскакивает от подушки и падает на пол. Илья садится на пол. Приваливается спиной к кровати, закрывает лицо руками. Внутри — злость. Горячая, неконтролируемая, обжигающая изнутри. Он злится на Шейна — за то, что тот ушел. За то, что не дал шанса. За то, что молчит. За то, что не берет трубку. За то, что вообще появился в его жизни и заставил чувствовать это — это липкое, болезненное чувство, которое он отказывается называть любовью. Но под злостью — тоска. Глубокая, как колодец. Илья смотрит в потолок и чувствует, как пустота разрастается в груди, выедая все изнутри. Он не знает, что делать. Не знает, как вернуть Шейна. Не знает, как извиниться — потому что извиняться он не умеет. В его сообщениях нет «Прости». Есть только грубость, только злость, только попытки сделать больно в ответ. Он поднимает телефон с пола. Экран треснул в углу — видимо, при падении. Но диалог открыт. Все еще нет «Прочитано». Илья печатает снова.

Лили: Ты думаешь, что тебе будет легче, если ты меня вычеркнешь?

Не будет

Я буду сниться тебе каждую ночь, Холландер

Каждую. Как ты это вытерпишь?

3 октября 2016, 11:49

«Доставлено».

Лили: Мне не за что извиняться

Это ты ушел

Это ты молчишь

Это ты во всем виноват

3 октября 2016, 11:50

«Доставлено». Илья знает, что врет. Знает, что виноват сам. Что это он полез к той девушке. Что это он хотел сделать больно. Что это он разрушил все своими руками. Но признать это — значит признать, что он слаб. Что он боится. Что он любит. А этого Розанов не может. Он отбрасывает телефон и ложится на пол. Смотрит в потолок. Чувствует, как по щеке течет что-то горячее. Вытирает тыльной стороной ладони. Злится на себя за это. — Не смей, Розанов, — шепчет он, — Не смей, блядь. В это же утро Шейн сидит на подоконнике своей монреальской квартиры. Телефон лежит рядом. Он смотрел на уведомления, когда они приходили — одно за другим, как удары. «Лили» пишет... «Лили» звонит... «Лили» пишет... Он не читает сообщения. Не открывает их. Просто смотрит. Но он не читает. Он даже не прикоснулся к экрану. Просто включил телефон и смотрел, как уведомления сыплются одно за другим. Внутри — отвращение. Не к Илье. К себе. За то, что все еще проверяет. За то, что не может выключить этот телефон навсегда. За то, что сердце все еще пропускает удар при виде имени «Лили». Боль разливается по телу — тупая, ноющая. Она поселилась в нем в прошлую ночь, когда он увидел Розанова с той девушкой. И с тех пор не собирается уходить. Только будет менять форму — иногда становиться острой, как лезвие, иногда — тягучей, как смола. «Восемь лет» — думает Шейн. «Восемь лет я был для него просто... игрушкой. Кем-то, кто под руку попался. Кем-то, кого можно взять, когда скучно, и выбросить, когда надоест» Он вспоминает их ночи. Как Илья шептал его имя. Как касался веснушек на его щеках и скулах. Как смотрел голубыми глазами, в которых, казалось, был целый мир. И теперь Шейн не знает, что из этого было правдой, а что — просто игрой. Хорошей игрой. Убедительной. Телефон снова вибрирует. Новое сообщение. Шейн не смотрит. Он откладывает телефон на подоконник, отворачивается к окну. За стеклом — серое монреальское утро, такое же, как у него на душе. «Пусть пишет. Мне уже все равно» Но это неправда. Ему не все равно. И он знает это, когда его палец сам тянется к экрану, когда он видит новые сообщения, когда его сердце сжимается от каждого слова, которое Илья шлет в пустоту. Шейн не читает и не отвечает. Не будет читать и отвечать. Потому что если он прочитает или ответит, то сорвется. Расплачется. Или заорет. Или поедет к нему, чтобы ударить Илью по лицу — и, возможно, поцеловать. А этого нельзя. Не после вчерашнего. Не после всего. Он блокирует экран. Кладет телефон в ящик стола, под стопку бумаг. Закрывает ящик и упирается в него лбом. — Ты ничтожество, Холландер, — шепчет он, — Ты позволил ему сделать это с тобой. Ты позволил. Слез нет. Они кончились еще за ночь. Осталась только глухая, выматывающая боль, которая не утихает даже в следующих снах. Потому что во снах приходит Илья. С голубыми глазами и кудрями, с этим чертовым акцентом, с шепотом «Шейн» на губах. И Шейн будет просыпаться. И будет понимать, что реальность хуже любого кошмара. Потому что в реальности Илья целует других. А его — нет.