Пятилетие // For you

Зима, 2017 год.

Год. Целый год — с той ночи у монреальского клуба. Год молчания. Год пустоты. Год, за который Илья Розанов учился жить с новой дырой в груди. Он не считает дни. Он считает сообщения. Тысяча двести семь. Ровно столько он отправил в диалог с «Джейн» за последний год. Сначала — каждый день, по несколько раз. Потом — реже. Но никогда не пропускал больше недели. Потому что если пропустить, значит, сдаться. А Розанов не сдается. Сообщения всегда остаются непрочитанными. Две серые галочки. Никогда — зеленых. Илья смотрит на них и чувствует, как внутри что-то медленно умирает. Часть его, которая еще надеялась, что однажды Шейн откроет диалог. Прочитает. Может быть, даже ответит. Но он не отвечает. Уже целый год. Илья следит за ним. По статистике, по обрывкам интервью, по фото в социальных сетях «Монреаль Вояджерс». Он замечает все. Каждую новую морщинку у глаз, каждую прядь, которая выцвела в черных волосах, каждое изменение в теле, которое когда-то он знал лучше, чем свое. Шейн меняется. Черты лица становятся грубее, резче — как будто время и боль вырезали из него все мягкое. Масса набирается — плечи шире, спина массивнее. Холландер больше не тот стройный парнишка, который прятал улыбку за воротником свитера. Теперь это мужчина. Жесткий, закрытый, неулыбчивый. Веснушки бледнеют. Илья помнит их наизусть — россыпь на скулах, на переносице, на плечах. Он целовал их когда-то. Теперь они исчезают, и это похоже на то, как если бы умирала звезда. Медленно, незаметно, но необратимо. — Черт, — шепчет Илья, рассматривая очередное фото с тренировки, — Ты бледнеешь, Шейн. А я даже не могу сказать тебе, что скучаю по этим чертовым веснушкам. Он продолжает звонить. Не часто — раз в месяц, может быть. Просто чтобы услышать гудки. Просто чтобы знать, что номер еще существует. Но в какой-то момент механический голос говорит: «Абонент временно недоступен». Илья холодеет. Сердце пропускает удар, потом второй, третий. «Сменил?» — проносится в голове. «Он сменил номер?» Он лезет в соцсети «Монреаля», находит свежее фото Шейна. Тот сидит в раздевалке, смотрит в камеру усталыми глазами. На коленях — старый телефон. Тот самый. С маленькой трещиной на экране, которую Илья помнит. «Не сменил» — выдыхает он. «Просто сел аккумулятор. Или он в самолете» Илья звонит снова через два дня. Гудки. Длинные, тягучие, как патока. И потом — голосовая почта. Он сбрасывает, не оставляя сообщения. Ему нечего сказать. Все, что нужно, он пишет. В пустоту. В никуда. Каждый совместный матч — пытка. Илья выходит на лед и чувствует его. Всегда. Запах, присутствие, тяжесть взгляда, который он не может поймать. Шейн избегает его. Каждый раз, каждую смену, каждую секунду. Они оказываются в одном секторе — Холландер смотрит в другую сторону. Они сталкиваются у борта — Шейн отворачивается. Илья пытается поймать его глазами — но натыкается только на затылок, закрытый шлемом. А когда все же удается — когда Розанов видит эти карие глаза, пусть на секунду, пусть издалека — внутри все обрывается. Там нет ничего. Пустота. Холодная, глубокая, вымороженная. И под ней — боль. Шейн прячет ее отчаянно, стискивая зубы, сжимая клюшку так, что костяшки белеют. Но Илья видит. Он всегда видел его насквозь. «Я сделал это с тобой» — думает Илья, глядя, как Холландер уезжает в зону защиты. «Я превратил тебя в это. В камень. В лед.» Он продолжает писать сообщения. Иногда грубые, острые, как лезвие. Иногда — в три часа ночи, после бессонницы. Иногда — перед матчем, когда адреналин зашкаливает.

Лили: Ты выглядишь уставшим на последнем фото

Спишь плохо?

Или тренировки убивают?

16 января 2017, 20:16

Лили: Я видел твой силовой на Кроуфорде

Слишком жестко для тебя

Ты раньше так не играл

20 января 2017, 19:23

Лили: Ты боишься смотреть на меня?

Боишься, что увидишь то, что пытаешься забыть?

Не получится, Холландер

Я у тебя в голове

25 января 2017, 17:36

А когда злость проходит, когда ночь становится слишком тихой, а пустота в груди — слишком громкой — он смягчается. Пальцы сами печатают другое.

Лили: У тебя веснушки бледнеют

Я заметил

Мне жаль

Они были красивыми

2 февраля 2017, 02:05

Лили: Сегодня я играл плохо

Думал о тебе

4 февраля 2017, 02:44

Лили: Я скучаю по твоему смеху

Ты редко смеялся, но когда смеялся

Я чувствовал себя человеком

10 февраля 2017, 03:47

Он отправляет и сразу жалеет. Потому что слабость. Потому что Розанов не должен быть слабым. Потому что Шейн все равно не прочитает. Шейн тоже меняется. Каждый день, каждый час, каждую минуту. Он встает в пять утра. Бегает. Тренируется. Отрабатывает броски, пасы, силовые. Приходит в зал, когда там еще никого нет, и уходит, когда все уже давно уехали. Тело болит постоянно — мышцы, суставы, спина. Но это хорошая боль. Та, которую можно контролировать. Он больше не смотрит расписание «Бостона». Удалил его из календаря в первый же месяц после той ночи. Сделал это механически, без сожалений — просто открыл приложение и нажал «Удалить». Подтвердил. И все. Но голова помнит. Голова помнит даты, города, арены. Помнит, когда «Бостон» приезжает в Монреаль. Помнит, когда они летят в Бостон. И Шейн ненавидит себя за это. За то, что не может забыть. За то, что каждый раз перед игрой с Райдерс у него скручивает живот. Он видит, как Илья играет. Стал жестче. Злее. Беспощаднее. Те удары, которые раньше Розанов пропускал, теперь наносит сам. Он идет в стык, не думая о последствиях. Лежит на шайбе, рискуя клюшками и коньками. Бьет по воротам с неудобных позиций — и забивает. Часто. Много. «Мы оба сломаны» — думает Шейн, глядя, как Илья празднует гол. Его собственная игра меняется. Он становится быстрее — легкие работают как кузнечные мехи, ноги несут так, что защитники не успевают. Он становится наглее — лезет на пятак, толкается, использует приемы, которые раньше считал грязными. Теперь они просто рабочие. Тренер хвалит. Партнеры по команде уважают. Фанаты носят таблички «Холландер — наша стена». Но внутри — пустота. Шейн не читает сообщения. Даже не открывает диалог. Знает, что они там — сотни, тысячи. Знал бы Илья, что телефон, на который приходят эти уведомления, лежит в ящике стола и берется в руки раз в месяц — только чтобы проверить, не случилось ли чего? Что он не читает, не отвечает, не хочет знать? Иногда, по ночам, когда сон не идет, Шейн достает телефон. Смотрит на уведомления, не открывая их. Видит первые строчки — достаточно, чтобы понять тон. Грубость. Злость. Иногда — что-то мягкое, от чего внутри все переворачивается.

Лили: У тебя веснушки бледнеют

2 февраля 2017, 02:05

Он убирает телефон обратно в ящик. Не читает дальше. Потому что если прочитает — сломается. А он уже сломан достаточно. — Ты не вернешь меня, «Лили», — шепчет он в темноту, — Теперь уже нет. Но в глубине души он знает: если бы Илья приехал. Если бы постучал в дверь. Если бы посмотрел в глаза и сказал «Прости» — Шейн открыл бы. Впустил. Разбился бы об него снова. Именно поэтому он молится, чтобы Илья не приезжал. Чтобы не стучал. Чтобы оставил его в покое — с пустотой, болью и веснушками, которые больше некому целовать. Письмо приходит в Оттаву, в дом родителей, где Шейн проводит редкие выходные между матчами. Конверт с гербом лиги выглядит официально, почти торжественно, и Холландер вскрывает его на кухне, за чашкой зеленого чая, который заварила мама. Он читает один раз. Второй. Третий. «Ежегодный юниорский драфт. Приглашение в качестве представителя и капитана «Монреаль Вояджерс». Церемония вручения наград. Участие в панельной дискуссии с молодыми игроками.» Шейн откладывает письмо и смотрит в окно. За стеклом — оттавский декабрь, бело-серый и промозглый. Но внутри — тепло. Не от чая. От чего-то другого. От осознания того, что его работа, его пот, его бессонные ночи в тренажерном зале — все это признали. Его приглашают не просто как игрока. Как капитана. Как того, кто ведет за собой. Он чувствует гордость. Редкую, почти забытую. В последние годы эмоции притупились, окрасились в серые тона, но сейчас — сейчас что-то яркое вспыхивает в груди. Он вспоминает 2009 год. Свой первый драфт. Как стоял на сцене, слушая, как называют второе имя. Как сжимал кулаки, глядя в спину тому, кто занял первое место. Тот, кто занял первое место. Шейн отгоняет мысль. Не сейчас. Не об этом. Он соглашается. Отправляет письмо с подтверждением, короткое и деловое. Сообщает агенту. Сообщает тренеру. Говорит родителям за ужином, и мама улыбается той мягкой улыбкой, от которой у Шейна всегда щиплет в глазах. — Я горжусь тобой, сын, — говорит отец, хлопая его по плечу, — Ты заслужил. Шейн кивает. Прячет улыбку в чашку с чаем. И внутри — тихая, спокойная благодарность. Хоккею. Тренерам. Родителям. Себе. В Бостоне Илья получает свое письмо на тренировочной базе. Тренер лично вручает ему конверт, улыбаясь как довольный кот. — Читай, Розанов. Ты это заслужил. Илья открывает. Читает. И первая мысль, которая приходит в голову — не о себе. Не о церемонии. Не о наградах. «А Холландера пригласили?» Он перечитывает письмо. «Представитель и капитан «Бостон Райдерс». Все правильно. Но где-то между строк он ищет намек на то, что лига пригласила и другого капитана. Ведь логично. Два принципиальных соперника. Два лидера. Илья откладывает письмо. Проводит рукой по кудрям, откидывает их со лба. Воспоминания накрывают — ярко, болезненно, неожиданно. 2009 год. Драфт. Он стоит на сцене, сжимает в руках контракт, смотрит в зал. И видит его. Черные волосы, карие глаза, сжатые челюсти, на которых словно созвездием рассыпались веснушки — тогда еще черные, яркие. Второе место. Шейн Холландер смотрит на него — и в этом взгляде нет злости. Только вызов. И что-то еще. Что-то, что Илья тогда не смог прочитать. А теперь? Будет ли он там? Согласился ли? Или откажется, узнав, что Розанов тоже приглашен? Илья достает телефон. Открывает диалог с «Джейн». Две серые галочки. Все так же.

Лили: Тебя пригласили на драфт?

Будешь?

4 декабря 2017, 15:32

Отправляет. Смотрит на «Доставлено». Но «Прочитано» — нет. Конечно, нет. Он убирает телефон, подписывает подтверждение. Не потому что хочет ехать. Потому что если там будет Шейн — он должен быть там. Должен увидеть. Должен попытаться снова. На следующий день пресса взрывается.

«Два капитана, одна сцена: Розанов и Холландер встретятся на юниорском драфте спустя 8 лет»

Шейн видит заголовок утром, листая новости за завтраком. Кофе застывает на полпути ко рту. Он смотрит на экран и не верит своим глазам. Перечитывает. Перечитывает снова. «Встретятся». Внутри все обрывается. Та самая пустота, которую он так старательно игнорировал, вдруг заполняется чем-то липким, темным, удушающим. Страх. Чистый, животный страх. Он не хочет. Не может. Не готов. Шейн закрывает телефон, откладывает его на стол. Но заголовок уже врезался в память, выжжен там, как клеймо. Он представляет: церемония, сцена, камеры. Илья в двух шагах. Его голос. Его запах. Его голубые глаза, которые смотрят так, будто видят насквозь. — Нет, — шепчет он одними губами, — Нет, нет, нет. Он хочет отказаться. Написать, что заболел. Что не может. Что угодно. Но рука не поднимается. Потому что он — капитан. Потому что он дал слово. Потому что если он сбежит сейчас, то признает, что Илья победил. А Шейн не проигрывает. — Черт, — выдыхает он, утыкаясь лбом в столешницу, — Черт, Розанов. Зачем ты там? Но он знает зачем. Потому что Илья тоже не умеет проигрывать. Мероприятие проходит в Торонто. Зал залит светом, пахнет дорогим парфюмом и волнением. Юниоры в костюмах, с дрожащими руками и горящими глазами. Старички — в строгих пиджаках, с бейджами на груди. За час до церемонии Илья пишет сообщения. Сидит в гримерке, сжимая телефон в потной ладони, и набирает текст, который обдумывал всю дорогу до Торонто.

Лили: Я знаю, что ты будешь там. Я видел список

И я знаю, что ты не ответишь

Но я все равно напишу

Ты выглядишь хорошо на последних фото

Веснушки еще бледнее. Я скучаю по ним

И по тебе. Не убегай сегодня

Пожалуйста.

Просто... не убегай

8 декабря 2017, 19:01

Отправляет. Две серые галочки. «Доставлено». Он смотрит на экран, пока он не гаснет. Потом убирает телефон в карман пиджака. Идет на церемонию. Зная, что Шейн не прочитал. Зная, что, возможно, не прочитает никогда. Но надежда — последнее, что умирает. Даже у Розанова. Шейн входит в зал, когда церемония уже началась. Он специально опоздал на несколько минут — чтобы избежать столкновения в фойе. Идет к своему месту, не глядя по сторонам. Спина прямая, лицо непроницаемое. Он — капитан. Он — профессионал. Он — камень. Но камень трескается изнутри, когда он видит знакомую кудрявую макушку в третьем ряду. Илья сидит через два кресла от него. В черном костюме, который сидит идеально, и белой рубашке без галстука — пара пуговиц расстегнута, видна ключица с россыпью маленьких родинок. Кудри уложены, но одна прядь все равно падает на лоб. Он разговаривает с кем-то слева, смеется — но смех не настоящий, дежурный. Шейн садится. Не смотрит в его сторону. Смотрит на сцену, на юниоров, на ведущего. Но краем глаза, периферией, каждой чертовой клеткой тела чувствует присутствие Ильи. И знает — тот тоже чувствует. Илья не подходит. Не заговаривает. Но Шейн замечает, как Розанов постоянно держит его в поле зрения. Поворачивается так, чтобы видеть профиль Холландера. Делает вид, что смотрит на презентацию, а сам косится влево. Следит. Как хищник. Как всегда. Шейн держится. Холодно, сухо, безупречно. Отвечает на вопросы журналистов односложно. Улыбается для фото — той улыбкой, которая не касается глаз. Пожимает руки юниорам, желает удачи, дает советы. Внутри — шторм. Снаружи — штиль. Илья наслаждается. Не открыто, не нагло — тихо, почти болезненно. Ему хватит и этого. Просто быть рядом. Дышать одним воздухом. Видеть, как Шейн поправляет галстук. Как морщит нос, когда кто-то слишком громко смеется. Как держит спину прямой, даже когда никто не смотрит. «Ты здесь» — думает Илья. «Ты здесь, и ты не сбежал. Значит, еще не все потеряно» Он не знает, как долго это продлится. Может, Шейн уйдет, как только закончится церемония. Может, снова исчезнет на годы. Но сейчас — сейчас он здесь. И Илья не упустит ни секунды. После официальной части — фуршет. Шейн берет бокал с водой, встает у окна, подальше от толпы. Смотрит на огни Торонто и считает вдохи. Раз. Два. Три. «Не подходи» — молит он про себя. «Пожалуйста, Илья. Не подходи» Но сердце шепчет другое. Сердце всегда шепчет другое. Илья ждал этого момента весь вечер. Следил за Шейном издалека, наблюдал, как тот пьет воду, как поправляет манжеты, как улыбается юниорам. И ждал. Сердце колотилось где-то в горле, ладони потели, и он ненавидел себя за эту слабость. Розанов не должен бояться. Розанов не должен надеяться. Розанов не должен радоваться каждому вдоху человека, который стоит у окна и делает вид, что его не существует. Но он боялся. Боялся, что Шейн снова уйдет. Боялся, что Шейн снова оттолкнет. Боялся, что Шейн посмотрит на него с той пустотой, которая целый год выжигала Илью изнутри. Он подошел, когда толпа рассеялась. Шейн стоял у окна, бокал с водой в руке, взгляд направленный куда-то в ночь Торонто. Илья остановился в шаге — не ближе, чтобы не спугнуть. Взял бокал с виски — только чтобы занять руки, только чтобы было чем их занять. — Холландер, — голос ровный, деловой, без акцента. Илья специально контролировал себя. Не показывал эмоций, — Хорошее мероприятие. Ты как? Шейн повернул голову. Медленно. Напряженно. В карих глазах — ни удивления, ни радости. Только контроль. Только маска, которую он надевал на публичные выходы. — Нормально, — ответил он. Коротко. Сухо. И снова отвернулся к окну. Илья не отступил. Сделал вид, что не заметил холодности. Отпил виски — горько, обжигающе, как всегда. — Юниоры хорошие в этом году. Видел того парня, из Оттавы? Центральный нападающий, номер шестнадцать. Талантливый. — Да, — Шейн кивнул, не глядя на него, — Быстрый. Но руки слабые. Над техникой надо работать. — Согласен. Они замолчали. Тишина повисла между ними — тяжелая, как бетонная плита. Илья чувствовал, как сердце колотится о ребра. Каждое слово давалось с трудом. Он боялся сказать что-то не то. Боялся спугнуть. Боялся, что Шейн сейчас извинится и уйдет. Но Шейн не уходил. Стоял, сжимая бокал с водой так, что костяшки побелели. Илья заметил это. Заметил, как напряжены плечи Холландера, как он слегка подался корпусом вперед — поза человека, который готовится к удару. Или к побегу. — Ты хорошо играешь в этом сезоне, — сказал Илья. Осторожно. Как по минному полю, — Я смотрел ваши матчи. С «Торонто» особенно. Ты был лучшим на льду. Шейн дрогнул. Едва заметно — уголок губ дернулся, но не в улыбку, нет. В гримасу. Словно ему физически больно было слышать это. — Спасибо, — выдавил он, — Ты тоже. Три слова. Три чертовых слова, и у Ильи внутри все перевернулось. Не оттолкнул. Не ушел. Не послал. Сказал «Спасибо». Сказал «Ты тоже». «Он здесь» — думал Илья, стараясь не показывать облегчения. «Он говорит со мной. Он не убегает» — Тяжелый сезон, — продолжил Розанов, делая еще один глоток. Виски уже не жгло — он привык. Или просто не чувствовал на фоне того, что творилось внутри, — Травм много. У нас трое в больнице. Врачи говорят, перегруз. — У нас тоже, — Шейн наконец-то повернулся к нему. Не полностью — так, чтобы видеть краем глаза. Илья заметил, как Холландер бросил быстрый взгляд по сторонам — проверяет, смотрят ли на них. Никто не смотрел. Все были заняты юниорами и шампанским. — Меньше тренировок надо, — Илья усмехнулся, стараясь разрядить обстановку, — А то мы себя загоняем. Шейн не ответил. Только сжал челюсть так, что желваки заходили. Илья понял — неудачная шутка. Или не вовремя. Или вообще не нужная. Они снова замолчали. Илья смотрел на профиль Шейна — на острые скулы, на тени под глазами, на родинку за ухом, которую он когда-то целовал. Внутри все сжималось от нежности и боли одновременно. Он хотел коснуться. Хотел убрать прядь черных волос, упавшую на лоб. Хотел сказать, как сильно скучал. Но не мог. Не здесь. Не сейчас. — Ты сегодня хорошо выглядишь, — вырвалось у него. Тише, чем он планировал. Почти шепотом. Шейн замер. Все его тело окаменело — ни вдоха, ни выдоха. Он медленно повернул голову, и их взгляды встретились. Карие глаза — напряженные, загнанные, полные боли, которую он так отчаянно пытался скрыть. Голубые — с надеждой, с мольбой, с чем-то таким, что не выдержало год молчания. — Розанов, — голос Шейна был тихим, но твердым. Предупреждающим. — Не надо. Илья кивнул. Отступил на полшага. Давая пространство. Давая воздух. Давая понять, что не наступает, не давит, не требует. — Хорошо, — сказал он, — Хорошо. Я понял. Они снова замолчали. Но молчание уже было другим. Не таким тяжелым. В нем появилась трещина — маленькая, едва заметная. Илья чувствовал ее каждой клеткой. И боялся, что эта трещина затянется, как только он уйдет. Шейн сделал глоток воды. Горло двигалось, кадык дернулся. Илья смотрел на это, и в груди разгоралось что-то теплое — надежда, которой не должно было быть места. Он знал, что Шейн не простил. Знал, что Шейн еще не вернулся. Знал, что между ними все еще год боли, пустоты и непрочитанных сообщений. Но Шейн стоял здесь. С ним. Разговаривал. Не отталкивал. И Илья боялся дышать. Боялся, что это сон. Боялся, что Шейн растворится, если он сделает лишнее движение. Он стоял, сжимая в руке пустой бокал, и наслаждался каждой секундой. Каждым словом. Каждым взглядом, пусть даже холодным. «Ты здесь, и ты не ушел. И, может быть, этого достаточно. На сегодня» Шейн чувствовал, как каждый нерв в его теле натянут до предела. Илья стоял слишком близко — не физически, нет. Он стоял слишком близко своим голосом, своим запахом, своим присутствием. Холландер сжимал бокал с водой так, что казалось, стекло вот-вот треснет. «Дыши» — приказывал он себе. Но справляться было тяжело. Каждое слово Ильи — о юниорах, о травмах, о тренировках — врезалось в него, как шайба. Потому что эти слова были безопасными. Официальными. Ни о чем. И в то же время — обо всем. Шейн видел, как Илья смотрит на него. Этот взгляд — голодный, внимательный, сканирующий — он чувствовал кожей. Илья следил за каждым его движением. За тем, как он поправляет галстук. Как сглатывает. Как отводит глаза. «Не смотри на меня. Ты не имеешь права» — хотелось закричать Шейну. Но он молчал. Отвечал односложно. Делал вид, что все нормально. Что он не хочет убежать. Что его не тошнит от напряжения. Что он не замечает, как у Ильи дрожат пальцы, когда он подносит бокал к губам. Он заметил. Все заметил. Каждую мелочь. Как отросла борода, как покраснели глаза — не спал, наверное. Как костюм сидел идеально, но рубашка мялась у ворота — нервничал, поправлял. Шейн знал эти жесты. Помнил их. И ненавидел себя за то, что помнит. Когда Илья сказал «Ты сегодня хорошо выглядишь», Шейн почувствовал, как внутри все оборвалось. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле — часто, панически. Это было слишком. Слишком личное. Слишком настоящее. Слишком похоже на то, как раньше. «Не надо» — хотел он крикнуть. «Не надо, Илья. Пожалуйста. Я не выдержу» Вместо этого он выдавил сквозь зубы: «Розанов. Не надо.» И почувствовал, как голос дрогнул. Всего на секунду. Но достаточно, чтобы Илья услышал. Достаточно, чтобы они оба поняли — маска трескается. Шейн смотрел, как Илья отступает. Дает пространство. Подчиняется. И от этого становится только хуже. Потому что если бы Илья настаивал — Шейн смог бы разозлиться. Оттолкнуть. Уйти. Но Розанов стоял тихо, смотрел усталыми глазами и молчал. И это было невыносимо. «Зачем ты это делаешь?» — думал Шейн, глядя в окно на огни Торонто. Он не знал ответа. И боялся его узнать. Потому что если ответ — «Я люблю тебя» — то Шейн не выдержит. Он развернется, ударит Илью, поцелует, разрыдается — и все это на глазах у юниоров, у журналистов, у всей хоккейной лиги. Поэтому он стоял. Молчал. Смотрел в окно. И считал секунды до того момента, когда сможет уйти. Не убежать. Просто уйти. Как взрослый человек. Как капитан. Как тот, кто научился жить с пустотой внутри.