Пятилетие // For you

Бостон. Февраль, 2018 год.

Утро Бостона встречает Илью привычным холодом и серым небом, которое давит на город бетонной плитой. Он сидит на подоконнике своей квартиры, сжимая в руках кружку с остывшим кофе, и смотрит на пустые улицы. Завтра — матч с Монреалем. Последний шанс вырвать путевку в плей-офф, и судьба распорядилась так, что именно «Вояджерс» стоят на их пути. Он не видел Шейна с декабря. С того самого юниорского драфта в Торонто, где они разговаривали о погоде, о юниорах, о травмах — ни о чем и обо всем сразу. Илья помнит каждую секунду того вечера. Как Шейн стоял у окна, сжимая бокал с водой, как напряженно дергался кадык, когда он сглатывал, как в карих глазах металась боль, которую Холландер так отчаянно прятал. А потом Шейн ушел. Тихо. Не попрощавшись. Просто растворился в толпе, оставив Илью стоять посреди фуршетного зала с пустым бокалом в руке. Розанов тогда искал его глазами — метался по залу, как зверь в клетке, но Холландер исчез. Ни хлопка дверью, ни громких слов. Просто тишина. Илья понял это только спустя час, когда обошел все здание, заглянул в каждый закуток, спросил у охраны. Шейн уехал на такси. Один. Как всегда. «Он просто ушел» — думает Илья, глядя на свое отражение в стекле. «Не убежал. Не испарился. Просто ушел. Потому что боится, что я пойду за ним. И он был прав» Он отставляет кружку, трет лицо ладонями. Кудри спутаны после сна, под глазами тени — последние недели выдались тяжелыми. «Бостон» балансирует на грани вылета, каждое очко на вес золота, и вот теперь — Монреаль. Команда, в которой играет Холландер. Команда, которая тоже борется за выход в плей-офф. «Это будет война. На льду мы враги» Он не знает, что будет после матча. Может, ничего. Может, Шейн снова уйдет тихо, как в Торонто. А может, в этот раз Илья не позволит. Он берет телефон. Открывает диалог с «Джейн». Две серые галочки. Всегда две серые галочки. Сообщения, которые он отправлял после драфта остались непрочитанными. Илья пролистывает их, не вчитываясь. Только пробегая глазами. Боль слишком свежая.

Лили: Ты уехал

Даже не попрощался

Я искал тебя

Думал, может, ты в туалете. Или на улице

Но тебя нигде не было

9 декабря 2017, 23:17

Лили: Я не знаю, зачем пишу

Ты все равно не читаешь

Но если когда-нибудь прочитаешь — знай

Ты поступаешь как мудак

8 января 2018, 00:16

Лили: Ты боишься меня?

10 января 2018, 19:58

Лили: Я ненавижу, когда ты так делаешь.

Когда уходишь тихо

Когда не даешь мне шанса блядь

Ты думаешь, что защищаешь себя?

Ты просто трусишь

23 января 2018, 22:03

Лили: Мне плевать, ответишь ты или нет

Плевать, прочитаешь ли вообще

Я просто, блядь, хочу, чтобы ты знал — ты слабак, Холландер.

Сла-бак

25 января 2018, 23:48

Илья тогда был зол. И сейчас зол. Зол на Шейна за то, что тот ушел. Зол на себя за то, что не остановил. Зол на весь мир за то, что не может просто взять и забыть этого человека с карими глазами и веснушками. Теперь, спустя два месяца, он перечитывает эти сообщения и чувствует тошноту. Не от слов — от себя. От того, какой он был. От того, что снова наговорил гадостей, вместо того чтобы... Вместо того чтобы что? Признаться? Сказать, что скучал? Что хочет его увидеть? Не может. Потому что признаться — значит разрешить себе чувствовать. А чувствовать — значит признать, что Шейн для него не просто кто-то. Не просто соперник. А кто? Илья не знает. И не хочет знать. Пальцы бьют по клавишам с силой, будто он не набирает текст, а вбивает гвозди.

Лили: Ты как всегда, Холландер

Ты всегда так делаешь, когда страшно

А тебе страшно, я знаю

Потому что если бы не было страшно, ты бы остался. Ты бы посмотрел мне в глаза и сказал все, что думаешь

Ненавижу тебя за это

15 февраля 2018, 11:03

Отправляет. Смотрит на «Доставлено». Ничего. Конечно, ничего. Илья отбрасывает телефон на диван, идет в душ. Горячая вода стекает по спине, смывая напряжение, но не мысли. В голове — тактика, схемы, сочетания звеньев. Тренер сделал ставку на первое звено, и Илья будет в центре. Против них — первое звено Монреаля. Шейн в центре. Они будут встречаться лицом к лицу. Вбрасывания, борьба у борта, силовые приемы. «Я врежу ему» — думает Илья, закрывая кран. «Врежу так, что он меня вспомнит. Мне нужно, чтобы он чувствовал меня» Он одевается — джинсы, свитер, кожаная куртка. Ключи от машины, телефон, кошелек. Выходит из квартиры, спускается на подземный паркинг. Садится в машину, заводит двигатель, но не выезжает. Сидит, сжимая руль, и смотрит на телефон, который положил на пассажирское сиденье. Злость уходит. Медленно, как вода сквозь пальцы. Остается что-то другое. Тяжелое, липкое, похожее на уже привычную тоску. Илья берет телефон. Открывает диалог. Смотрит на последнее сообщение — грубое, резкое, полное ненависти. Пальцы дрожат, когда он печатает снова.

Лили: Мне жаль за предыдущее

Я не это хотел сказать

Ты исчез так тихо, как будто тебя никогда и не было

Но ты есть

Я смотрю каждый блядский матч

Я смотрю каждое, мать его, интервью

Я, блядь, играю против тебя

Это больно, понимаешь?

15 февраля 2018, 12:37

Пауза. Илья сжимает телефон, смотрит в лобовое стекло на бетонную стену паркинга. В голову приходит другое. То, о чем он молчал месяц.

Лили: Я видел твою травму

Игру с Вашингтоном

Силовой от Стивенса — грязный прием, плечом в ключицу

Ты упал и не вставал

Я смотрел прямую трансляцию

15 февраля 2018, 12:40

Лили: Я испугался, Холландер

Я подумал что, все, конец. А потом ты встал. И уехал сам

Я выдохнул. И чуть не разбил пульт об стену от облегчения

15 февраля 2018, 12:43

Он перечитывает сообщения. Добавляет последнюю строчку:

Лили: Как твоя ключица? Восстанавливается?

15 февраля 2018, 12:45

Отправляет. Смотрит на «Доставлено». Закрывает диалог, кладет телефон на пассажирское сиденье и выезжает из паркинга. Внутри — пустота. И надежда. И страх, что Шейн снова не ответит. Но Илья привык. За полтора года можно привыкнуть ко всему. Даже к тому, что человек, который игнорирует тебя, буквально вычеркнул из своей жизни, возможно, видит твои сообщения. И молчит. Самолет «Монреаль Вояджерс» приземляется в Бостоне в одиннадцать утра. Февральское солнце пробивается сквозь облака, заливая бетонные полосы аэропорта Логан тусклым светом. Шейн идет по трапу одним из первых — капитан всегда впереди. За спиной — рюкзак с формой и сумка с коньками и клюшками, на лице — привычная маска спокойствия. Но внутри — предвкушение. Зал прилета встречает их стеной звука. Болельщики «Монреаля» — человек пятьдесят, не меньше — растянули баннеры с сине-бело-красной символикой, скандируют кричалки, машут флагами. Кто-то пришел с детьми, кто-то — с дудками, кто-то — с огромным полотнищем, на котором написано: «Montréal jusqu'au bout!» Шейн останавливается на секунду, и по губам скользит легкая улыбка. Не та, которую он дарит прессе — дежурную, ничего не значащую. Настоящая. Та, от которой в уголках глаз собираются морщинки. Он машет фанатам. Подходит к барьеру, берет маркер у девушки в свитере с его фамилией. Расписывается на джерси — раз, второй, третий. Кто-то протягивает программку, кто-то — детскую клюшку. Шейн терпеливо выводит свою подпись, иногда останавливаясь для фото. — Мистер Холландер! — кричит мальчишка лет десяти, — Мы победим сегодня? Шейн наклоняется к нему, смотрит прямо в глаза. Серьезно. Уверенно. — Да, — говорит он, — Победим. Внутри нет сомнений. «Монреаль» готов. Он готов. Тренировки, тактические разборы, видео повторы — все позади. Осталось только выйти на лед и сделать то, что умеешь лучше всего. Хоккей — это единственное, что никогда не подводило Шейна. Даже когда все остальное разваливалось на части. — Холландер, не задерживайся! — окликает его Хейден, подходя к выходу, — Автобус ждет. Шейн кивает, расписывается последнему фанату и идет к выходу. На ходу слышит, как кто-то кричит ему вслед: «Мы верим в тебя, капитан!». Спина выпрямляется сама собой. Потому что он — капитан. Потому что он — Холландер. Потому что он не имеет права на слабость. Автобус едет по Бостону, и Шейн смотрит в окно. Город проплывает мимо — старые кирпичные здания, широкие улицы, парки с голыми деревьями. Бостон всегда казался ему другим. Не таким, как Монреаль или Оттава. Здесь воздух пахнет историей и солью — океан близко, хотя его не видно. Они проезжают мимо Чарльз-ривер — река блестит на солнце, как расплавленное серебро. Мосты, университетские кампусы, кафе с вывесками на английском. Все чужое, но почему-то знакомое. Ностальгия поднимается откуда-то из глубины, липкая и теплая одновременно. «Бостон. Город, в котором он живет» — думает Шейн. Он. Без имени. Потому что если назвать имя — станет больно. Раньше, когда «Монреаль» приезжал в Бостон, Шейн не задерживался в отеле. Он оставлял вещи в номере, после брал такси. И ехал. В его квартиру. В ту самую, на окраине, где Илья жил один и никого не приводил, кроме него. Они не договаривались заранее. Просто Шейн стучал в дверь, и Илья открывал. Всегда открывал. Даже если было три часа ночи. Даже если наутро матч. Даже если они должны были ненавидеть друг друга на льду через восемь часов. Шейн закрывает глаза. Автобус покачивает, и в такт этому покачиванию в голове всплывают картинки. Слишком яркие. Слишком живые. Слишком болезненные. Илья. Кудри, разметавшиеся по белой подушке. Родинки на шее, на ключицах, на груди — россыпь, которую Шейн знал наизусть. Голубые глаза, потемневшие в темноте, с поволокой, с тем самым взглядом, от которого у Шейна подкашивались колени. Их секс никогда не был нежным. Слишком много напряжения между ними, слишком много недосказанности, слишком много всего, что нельзя было выразить словами. Они говорили телами. Языками. Зубами. Ногтями. Шейн вспоминает, как Илья прижимал его к стене в прихожей, даже не дав разуться. Как целовал — жадно, собственнически, шептал на ухо пошлости с этим чертовым акцентом, который становился гуще от возбуждения. — Холландер, — шептал он, — Холландер, Холландер... А потом — кровать. Илья сверху, тяжелый, горячий, невыносимый. Его стоны — низкие, хриплые, с русскими ругательствами, которые Шейн не понимал, но от которых внутри все переворачивалось. Его пальцы, сжимающие бедра, оставляющие синяки. Его губы, которые находили каждый миллиметр кожи, каждую родинку, каждый шрам. После — тишина. Илья не говорил ничего. Просто прижимал Шейна к себе — крепко, как будто боялся, что тот исчезнет. Обнимал со спины, утыкался носом в затылок, дышал ровно и глубоко. И Шейн лежал, слушая его сердце, и чувствовал себя в безопасности. Впервые в жизни. Только там. Только в его руках. Однажды все изменилось. Они сидели на диване в гостиной — вспотевшие, сбитые, возбужденные. Шейн был сверху, смотрел в глаза Ильи, водил пальцем по его члену. И Илья прошептал. Тихо. Почти неслышно. — Шейн. Не «Холландер». Не «Джейн». Шейн. Его имя. Настоящее. Произнесенное этим голосом, с этим акцентом, с такой нежностью, от которой у Шейна остановилось сердце. Он испугался. Сорвался. Слез с Ильи, буквально вскочил, начал натягивать его штаны дрожащими руками. Илья не понял сначала — смотрел удивленно, потом встревоженно. — Холландер? Что ты делаешь? А Шейн уже был у двери. Убегал. Как всегда. Потому что имя — это слишком лично. Слишком близко. Слишком похоже на «я люблю тебя». А он не мог. Не умел. Боялся. «Он сказал твое имя, а ты сбежал. Как из клуба. Как с драфта. Как всегда» Но тогда, после того раза, Илья больше не называл его по имени. Только «Холландер». Только по фамилии. И Шейн ненавидел себя за то, что скучал по своему настоящему имени. По тому, как оно звучало из его уст. Автобус подъезжает к отелю. Шейн смотрит на знакомое здание — они всегда останавливаются здесь, когда играют в Бостоне. Огромная стеклянная вывеска, ковры с вытертым ворсом, запах дешевого кофе в лобби. «Все изменилось» — думает он, выходя из автобуса. «И я сам это поменял» Раньше он бы уже набирал сообщение Илье: «Я в Бостоне». Или просто ехал в его квартиру, без предупреждения. Но теперь — нет. Теперь у него есть правила. Границы. Стена, которую он выстроил сам и сам же заколотил досками. Он смог. Полтора года назад он решил, что так больше нельзя. Что они не могут вечно прятаться по отелям и квартирам, встречаться украдкой, делать вид, что ничего не происходит. Что он устал быть вторым номером — на драфте, в хоккее, в его жизни. «Это правильно» — убеждает он себя. «Дальше бы мы не смогли. Два знаменитых соперника. Два капитана. Было бы слишком грязно. Слишком больно» Шейн знает — даже сейчас, даже после всего, он бы хотел, чтобы они попробовали. Но поезд ушел. Он сам его отправил. Отель. Номер 4012. Шейн заходит внутрь и сразу чувствует запах Хейдена — его одеколон, его энергетики, его присутствие. Пайк уже разобрал вещи, сидит на кровати у окна, листая телефон. — Холландер, ты чего такой кислый? — Пак поднимает голову, усмехается, — Бостон давит? — Нормально, — Шейн бросает рюкзак на свою кровать — ту, что ближе к двери, — Просто устал с дороги. — Отдохни. Вечером тренировка. Шейн кивает, достает из кармана два телефона. Новый — кладет на тумбочку. Старый — сжимает в руке, смотрит на него, как на бомбу замедленного действия. Хейден знает о старом телефоне. Не спрашивает, зачем он нужен. Хороший друг, черт возьми. Не лезет в душу. Шейн садится на кровать, спиной к Пайку, чтобы тот не видел экран. Включает старый телефон. Экран загорается — привычно, с трещиной в левом углу. Уведомления сыплются градом. Сообщения от «Лили». Сорок три новых с момента последнего включения. Он открывает диалог. Пролистывает, не читая. «Прочитано» загорается позже у контакта «Лили». Сердце пропускает удар. Не потому что он прочитал — потому что Илья узнает, что он прочитал. И будет ждать ответа. Сообщения — грубые, злые, отчаянные. О драфте, о травме, о том, как Илья искал его, когда он ушел. А потом — мягче. «Как твоя ключица?» «Я волновался» «С Рождеством» Шейн сжимает телефон, чувствуя, как внутри поднимается что-то темное и тяжелое. Боль? Злость? Тоска? Он не знает. Не хочет знать. Он закрывает диалог. Блокирует телефон. Кладет его в ящик тумбочки. Поворачивается к Хейдену. — Ты готов к завтрашнему матчу? — Родился готовым, — отвечает тот, не отрываясь от телефона. Шейн усмехается. Ложится на кровать, смотрит в потолок. В голове — пустота. И картинки, которые он не может стереть. Кудри. Родинки. Голубые глаза. И шепот: «Шейн». Он закрывает глаза. Завтра матч. Завтра он увидит Илью. И будет делать вид, что ничего не чувствует. Потому что это единственное, что он умеет теперь.