Пятилетие // For you

Июнь, 2020 год.

Два года. Еще два. Теперь их четыре — с той ночи в монреальском клубе. Илья Розанов перестал считать дни где-то после второго года, когда понял, что это бессмысленно. Но сообщения — их он не прекратил. Никогда. Они летят в пустоту — регулярно, как удары пульса. Периодически серые галочки загораются зеленым. Сообщения иногда грубые, иногда почти нежные. Илья не контролирует себя, когда пишет. Просто открывает диалог с «Джейн» и выплескивает то, что накипело.

Лили: Ты видел игру с Торонто?

Я сделал дубль. Мог бы хет-трик, но вратарь вытащил

13 ноября 2018, 21:37

Лили: Сегодня Света родила. Мальчик

Назвали Марком

Я теперь крестный. Представляешь?

Я, блядь, крестный. Кто бы мог подумать

12 декабря 2018, 16:08

Лили: Зимой было дерьмово

Я ненавижу Рождество

Без тебя — особенно

Я сижу и смотрю на дверь, в которую ты никогда не войдешь

7 января 2019, 22:53

Лили: Шейн. Черт

Мне просто нужно знать, что ты жив

Иногда я включаю новости и боюсь увидеть, что с тобой что-то случилось

Не смей умирать, понял?

27 февраля 2019, 18:32

Иногда — волнение. Илья не называет это любовью. Он называет это «мне не все равно». И этого достаточно, чтобы продолжать.

Лили: У вас там ураган был

Я смотрел новости

Монреаль пострадал

Ты в порядке?

4 апреля 2020, 21:30

Лили: Ответь, Холландер

Просто напиши что-нибудь. Хотя бы «иди нахуй»

Я буду знать, что ты жив

5 апреля 2020, 00:13

Лили: С днем рождения, Шейн

Тебе 29

Я помню. Я все помню

10 мая 2020, 11:15

Лили: Твой любимый ресторан в Оттаве закрылся, кстати

Я случайно наткнулся на новость. Жаль

У них были отличные стейки

Ты любил их стейки

20 мая 2020, 15:13

Илья пишет и знает — Шейн читает. Две зеленые галочки всегда появляются через несколько часов или дней. Но ответа нет. Никогда. Только эти чертовы галочки — единственное доказательство того, что Холландер все еще существует. Все еще держит тот старый телефон. Все еще не выбросил его. Ночи — самое трудное. Когда город затихает, когда в квартире остается только он и тишина, Илья ложится на кровать, закрывает глаза и вспоминает. Не специально — само приходит. Картинки, звуки, запахи. Все, что было четыре года назад. Пять. Восемь. Когда они были молодыми и глупыми, и мир казался проще. Он помнит, как Шейн впервые пришел в его бостонскую квартиру. Стоял на пороге, сжимая рюкзак, смотрел исподлобья — настороженно, как дикий кот. Илья тогда рассмеялся, потянул его внутрь за руку. — Заходи, не стой, как неродной. А Шейн вошел. И остался. Еще на шесть лет. Илья вспоминает его веснушки. Россыпь на скулах, на переносице, на плечах — туда, куда падал свет из окна. Он любил водить по ним пальцами, изучать, запоминать. Веснушки были теплыми — даже на ощупь. Или ему просто казалось, потому что Шейн был теплым. Весь. Его тело — горячее, податливое, сильное — прогибалось под Ильей, когда они были в постели. Шейн тяжело дышал ему в ухо, царапал спину, шептал что-то по-французски, что Илья не понимал, но от чего внутри все переворачивалось. Их секс никогда не был нежным. Слишком много всего накапливалось за дни, недели, месяцы разлуки. Они набрасывались друг на друга, как звери — рвали одежду, оставляли синяки, кусали до крови. Илья помнит, как вжимал Шейна в матрас, как тот выгибался дугой, как хватал ртом воздух. Помнит свои стоны — низкие, хриплые, с русскими ругательствами, которые вырывались сами. Помнит, как после — оба мокрые, обессиленные, сбитые — они лежали в обнимку, и Шейн утыкался носом ему в ключицу, вдыхал его запах, а Илья гладил его по спине, по позвонкам, по черным волосам. Редкие моменты. Илья не любил обниматься после секса. Слишком интимно, слишком похоже на то, чего он боялся. Но иногда, когда ночь была слишком тихой, а Шейн слишком близким — он позволял себе это. Прижимал Холландера к груди, чувствовал, как бьется его сердце, как вздымаются ребра, как тепло разливается по телу — от него, от этого момента, от того, что они сейчас есть друг у друга. Илья закрывал глаза и думал: «Хорошо. Так хорошо. Я хочу, чтобы это никогда не кончалось» Но все кончается. Особенно то, что не смеешь назвать. Иногда — раз в несколько месяцев — Илья присылает фотографии. Свои — редко. В основном — пейзажи. Вид из окна бостонской квартиры на закате. Снег на Чарльз-ривер. Москву — когда летал туда в 2019.

Лили: Смотри, какая красота. Жаль, ты не видишь

[Вложение]

10 июня 2019, 14:44

Июнь 2019 года. Москва. Илья прилетел, чтобы разорвать все связи. Отец умер два года назад — похороны прошли без него, брат не позвал. Илья приехал в пустую квартиру на окраине, где они жили, когда он был ребенком. Запах пыли, лекарств и смерти. Он собрал документы, альбомы с фотографиями, немного вещей. Все остальное — выбросил. Или оставил брату, которому было плевать. Он ненавидит Россию. Не страну — прошлое. Все, что с ней связано. Мать, которая умерла, когда ему было двенадцать. Отец, который перестал узнавать его задолго до смерти. Брат, который никогда не был братом. Москва встречает его серым небом и бесконечными пробками, и Илья чувствует только одно — желание уехать. Убраться подальше. Вернуться в Бостон, где его ждет пустая квартира и диалог с «Джейн», в котором никто не отвечает. Он стоит у окна в московской квартире, смотрит на панельные дома и думает: «Как я мог здесь родиться? Как я мог отсюда быть? Я чужой здесь. Всегда был чужим» Илья возвращается в Бостон через неделю. В самолете открывает диалог с Шейном, смотрит на зеленые галочки и пишет:

Лили: Я был в Москве

Здесь дерьмово. Как всегда

Не знаю, зачем прилетел

Наверное, чтобы убедиться, что мне здесь больше нечего делать

Ты бы не понял. У тебя нормальная семья. Мама печет пироги, отец хлопает по плечу

13 июня 2019, 05:07

Лили: Цени это, Холландер. Пока можешь

13 июня 2019, 05:09

Отправляет. Закрывает телефон. Смотрит в иллюминатор на облака и чувствует, как внутри разрастается пустота. Но теперь в этой пустоте есть что-то еще. Тоска. И надежда. Глупая, бесполезная, живучая — как сорняк. «Я верну его. Не знаю как, но верну. Я должен. Потому что без него я не живу. Я просто существую» Шейн сидит на кухне в Оттаве, в доме родителей, и смотрит на старый телефон. Экран загорается — новое сообщение от «Лили». Он не открывает его сразу. Ждет. Минуту, две, десять. Потом все же проводит пальцем по экрану.

Лили: Я снова был в Москве

Здесь дерьмово. Как и всегда

27 июня 2020, 22:17

Шейн читает сообщение раз, второй, третий. Внутри — привычная боль, которая за четыре года стала почти родной. Она не острее, чем раньше. Она глубже. Въелась в кости, в мышцы, в каждую клетку. Шейн научился жить с ней — как учатся жить с хронической болезнью. Принимать лекарства — тренировки, хоккей, режим. Избегать триггеров — новости о Бостоне, фотографии Ильи в соцсетях, разговоры о нем. Но иногда — как сейчас — прорывает. Он закрывает глаза и представляет Москву. Серую, холодную, чужую. Илью, стоящего у окна, одного. С этими его кудрями, с голубыми глазами, с вечной злостью на все, что не может контролировать. «Почему ты пишешь мне?» — думает Шейн. «Почему не оставишь в покое? Ты же знаешь, что я не отвечу» Он не знает. И никогда не узнает, потому что не спрашивает. Не может. Слова застревают в горле, как кости. Шейн читает все сообщения. Каждое. От первого до последнего. Некоторые — по нескольку раз. Он знает наизусть те, в которых Илья поздравляет его с днем рождения.

Лили: С днем рождения, Шейн

Он знает те, где Илья волнуется.

Лили: У вас там ураган был

Он знает те, где Илья злится.

Лили: Ты мудак, Холландер. Тряпка.

Он знает все. Но не отвечает. Потому что если ответить — стена рухнет. А он не может позволить ей рухнуть. Не после того, как строил ее четыре года. Роуз Лэндри иногда приезжает в Оттаву на выходные. Они сидят на веранде, пьют кофе, смотрят на закат. Шейн рассказывает ей о тренировках, о предстоящем сезоне, о родителях. Роуз слушает, кивает, иногда смеется. Она стала хорошим другом. Тем, кому можно сказать правду — почти всю. — Ты выглядишь уставшим, — говорит Роуз, отставляя чашку, — Все в порядке? — Все хорошо, — Шейн улыбается уголками губ, — Просто тренируюсь много. — Ты всегда тренируешься много. Но в последнее время... ты словно бежишь от чего-то. Шейн молчит. Смотрит на небо, которое медленно темнеет. В голове — голубые глаза и кудри. — Может быть, — говорит он тихо, — Может быть, бегу. Роуз не спрашивает, от кого. Она умная. Она знает, что есть вещи, о которых Шейн не говорит. И уважает это. Она не знает об Илье. Никогда не знала. Для нее Розанов — просто соперник, капитан Бостона, тот, кто однажды в клубе целовался с какой-то девушкой у нее на глазах. Она не знает, что между ними было восемь лет, и продолжается сейчас еще четыре. Не знает, что Шейн и Илья — это не просто хоккей. Не знает, что Шейн до сих пор хранит старый телефон в ящике тумбочки. И не узнает. Потому что Шейн не может рассказать. Слова слишком тяжелые. Слишком личные. Слишком похожи на признание в том, в чем он себе не признается. Боль стала привычной. Как утренняя зарядка, как лед под коньками, как шум трибун. Шейн не замечает ее, пока она не становится слишком сильной — например, когда «Бостон» приезжает в Монреаль или когда «Монреаль» летит в Бостон. На совместных матчах Шейн чувствует злость. Не ту, слепую, что была раньше. Холодную, сосредоточенную. Она помогает играть. Помогает не думать о том, что Илья — на другом конце площадки, в двух шагах, в той же черной форме, с тем же номером — 81. Помогает не смотреть в его сторону. Не ловить его взгляд. Илья не лезет к нему. После того разговора по телефону — а было это два года назад, после матча в Бостоне — Розанов больше не пытался заговаривать на льду. Не подходил в раздевалках. Не провоцировал. Только смотрел. Издалека. Тяжело, пристально, невыносимо. Шейн чувствует этот взгляд кожей. Даже когда не смотрит. Даже когда делает вид, что Ильи не существует. Он знает, что Розанов следит за ним — за каждым движением, за каждым жестом. И от этого внутри все закипает. Потому что если бы Илья хотел его вернуть — он бы сделал что-то большее, чем просто смотрел. Но он не делает. Только смотрит. И пишет. В никуда. «Чего ты ждешь, Илья?» — думает Шейн, забивая гол в ворота Бостона. «Чего ты ждешь? Я здесь. Я прямо перед тобой. Но ты даже не пытаешься. Ты просто смотришь. И молчишь. Как всегда» Илья видит это. Видит, как Шейн забивает — с кистей, с неудобной руки, с пятака. Видит, как он празднует — сдержанно, без улыбки, только поднимает клюшку и смотрит в потолок. Видит, как он уезжает к скамейке, не глядя по сторонам. «Ты злишься» — думает Илья. «Ты злишься на меня. Это хорошо. Это значит, ты не забыл. Это значит, я еще могу достучаться» Но он не лезет. Потому что в прошлый раз Шейн послал его нахуй. И Илья не готов услышать это снова. Не готов к еще одной пощечине. Не готов к тишине в трубке. Он ждет. Терпеливо, как не умел никогда. Ждет, когда Шейн сделает шаг сам. Или когда боль станет невыносимой, и он сорвется. Илья не знает, что будет раньше. Знает только, что не сдастся. Никогда. Лето. Оттава. Шейн встает в пять утра, когда солнце только начинает золотить горизонт. Бег — десять километров по набережной, пока город еще спит. Потом — зал. Тяжелая атлетика: приседания со штангой, жим лежа, становая тяга. Кардио — велосипед, эллипс, гребля. Легкие горят, мышцы кричат, но Шейн не останавливается. Не может. Хоккей — его спасение. Единственное место, где он может забыть. Где есть только шайба, клюшка, лед. Где не нужно думать о голубых глазах и кудрях. Где боль становится физической, а значит — понятной. Ее можно измерить в килограммах, в повторениях, в секундах. После зала — лед. Летняя арена в Оттаве пустует, и Шейн арендует час-два, чтобы отрабатывать броски. По сотне с каждой руки. Тысячи за лето. Он бросает, бросает, бросает — пока плечо не начинает ныть, пока клюшка не выскальзывает из потных рук. Тренер говорит: — Холландер, ты перетренируешься. Шейн кивает и приходит на следующий день снова. Потому что если он остановится — начнет думать. А думать нельзя. После тренировок — холодный душ, ужин с родителями, сон. И снова — пять утра. Рутина, которая спасает. Которая не дает сойти с ума. Иногда — по выходным — Шейн ездит на озеро. Плавает, сидит на пирсе, смотрит на воду. И думает. О том, как было раньше. О том, как Илья когда-то приезжал в Оттаву — тайно, только ради того, чтобы провести с ним ночь. Они сидели на этом же пирсе, пили пиво, смотрели на звезды. Илья говорил что-то по-русски, а Шейн не понимал, но ему нравилось слушать. Голос у Ильи был низкий, теплый, с этой его хрипотцой. «Где ты теперь, Илья?» — думает Шейн, глядя на отражение луны в воде. «С кем ты? Целуешь кого-то? Обнимаешь? Или тоже сидишь один и смотришь на воду?» Он не знает. И никогда не узнает. Потому что не спрашивает. Потому что боится ответа. Илья видит все. Каждое фото, которое появляется в соцсетях «Монреаля». Каждый кадр с тренировок, каждое интервью, каждый намек. Шейн меняется. Веснушки — те самые, которые Илья любил целовать — становятся еще бледнее. Их почти не видно теперь. Только на переносице, если присмотреться. Илья присматривается. Всегда. И чувствует, как внутри сжимается что-то теплое и болезненное. «Ты снова бледнеешь, Шейн» — думает он, рассматривая свежее фото. «Твои веснушки исчезают. Как и ты. Как и мы» Волосы Шейна отрастают — Илья замечает это через неделю после того, как Холландер подстригся. Кажется, каждая мелочь: новая морщинка у глаз, новый шрам на скуле — откуда? в каком матче?, маленькая новая — вторая — татуировка на предплечье, которую он прячет под формой. Илья видит все. Запоминает. Скучает по каждой детали. Шейн тоже замечает. Как Илья стрижется — короче, чем раньше, открывая лоб. Как его английский становится лучше — акцент смягчается, слова ложатся ровнее. И Шейн скучает. Скучает по тому дурацкому акценту, когда Илья злился и начинал глотать окончания, когда «think» превращалось в «tink», а «this» — в «dis». Сейчас Розанов говорит почти как американец. И это бесит. Потому что это еще одно доказательство того, что все изменилось. Что тот Илья, которого Шейн знал — грубый, злой, с непробиваемым акцентом — исчез. Исчез, как веснушки на его собственных скулах. «Ты становишься чужим. Ты говоришь как они. Ты улыбаешься как они. Ты уже не мой. Ты никогда не был моим» Он выключает телевизор. Идет на тренировку. Бежит. Бросает. Забывает. До следующего раза.