Пятилетие // For you

Бостон. Осень, 2019 год.

Бостон принимает Монреаль в третьем матче сезона. Трибуны раскалены добела — принципиальное противостояние, два лидера конференции, битва за первый номер в дивизионе. Илья выходит на лед и сразу находит его взглядом — как иголка тянется к магниту, как шайба скользит по залитому льду без сопротивления. Шейн в синей форме «Монреаля» разминается у синей линии, не глядя по сторонам. Розанов подъезжает ближе, делает вид, что поправляет перчатку, но сам сверлит взглядом затылок Холландера. Тот даже не оборачивается. Просто уезжает к своим воротам, оставляя Илью одного посреди чужой зоны. — Холландер! — окликает его Илья, когда они сталкиваются у борта при смене пятерок. Шейн проходит мимо, не сбавляя скорости, и Розанов чувствует себя призраком — бестелесным, невидимым, ненужным. Первый период проходит в равной борьбе. Илья выигрывает шесть вбрасываний из десяти, раздает пасы на крайних, дважды бросает с кистей с правого круга вбрасывания — вратарь Монреаля тащит. Шейн играет жестко, как стена: блокирует броски, накрывает соперников на пятаке, вычищает шайбу из зоны длинными выбросами. Илья видит, как он морщится при одном из силовых — ребро. Ребро, которым Шейн принял удар на прошлой игре от Баффало. «Ему больно» — думает Розанов, закручиваясь за воротами. «Но все равно играет. Как блядский танк» В конце второго периода Илья не выдерживает. Получает шайбу от защитника на синей линии, смещается в центр, финтом убирает нападающего и бросает — низом, в дальний угол. Гол! Трибуны взрываются, сокомандники хлопают по шлему. Илья смотрит на Шейна — тот стоит у борта, сжав губы, и смотрит на табло. Ни эмоций, ни жестов. Только карие глаза, в которых нет ни капли тепла. «Ты даже не посмотрел в мою сторону» — думает Илья, уезжая к скамейке. «Три года я пишу тебе, а ты даже не взглянешь на меня, когда я забиваю твоей команде» Матч заканчивается победой Бостона — 3:2. Илья оформляет дубль, его признают первой звездой. Он дает интервью, улыбается в камеры, но внутри — пустота, которую не заполнить даже двумя голами. Потому что Шейн ушел в раздевалку, даже не посмотрев в его сторону. Ночью, сидя в пустой квартире, Илья открывает диалог с «Джейн».

Лили: Ты сегодня играл хорошо

Я видел, как ты заблокировал бросок Кроули — чуть лицом не принял

Осторожнее. Мне не нужны твои шрамы на пресс-конференциях

Хотя нет, вру. Мне нужны

Я хочу видеть тебя

11 февраля 2019, 21:11

Отправляет. Зеленые галочки появляются через час. Ответа нет.

Монреаль. Декабрь, 2019 год.

«Бостон» прилетает в гости. Снег валит стеной, город утопает в белом покрывале, но на арене «Белл-центр» жарко, как в аду. Илья настраивается на игру, но в раздевалке ловит себя на мысли, что больше всего хочет не победы, а хотя бы одного взгляда. Он играет агрессивно — идет в стык, бросает с любых позиций, лезет на пятак, не боясь ударов клюшками. Во втором периоде получает в лицо от защитника Монреаля — рассекает бровь, кровь заливает глаз. Илья уезжает в раздевалку, ему накладывают швы, и он возвращается на лед уже в следующей смене, с белым пластырем на лице. И снова ищет глазами Шейна. Холландер сидит на скамейке, смотрит на лед, но Илья замечает, как дернулась его щека, когда он увидел пластырь. Всего на секунду. Но Розанов заметил. «Ты видел» — думает он, выходя на вбрасывание. «Ты видел, что мне больно. И тебе не все равно. Я знаю, что не все равно» «Монреаль» выигрывает в овертайме — 2:1. Шейн отдает голевую передачу, его признают второй звездой. Он улыбается на пресс-конференции — вежливо, холодно, как учили. Илья смотрит на это из своего гостиничного номера и чувствует, как внутри что-то разрывается.

Лили: Ты улыбаешься им

А мне даже не смотришь в глаза

Почему, Шейн?

17 декабря 2019, 02:06

«Прочитано». Тишина.

Бостон. Февраль, 2020 год.

Бостон снова принимает Монреаль. Илья на пределе — последние матчи даются тяжело, команда буксует, тренер требует больше агрессии. На льду он — как загнанный зверь: бросается на каждого, кто приближается к шайбе, врубается в силовые, не щадит ни себя, ни соперников. Шейн играет осторожно — держит дистанцию, не лезет в стык, действует на перехватах. Илья замечает это и злится еще больше. — Ты боишься меня, Холландер? — кричит он во время одной из остановок, когда они оказываются рядом на вбрасывании, — Боишься, что я сделаю тебе больно? Шейн не отвечает. Только смотрит пустыми глазами — в них нет страха, нет злости, нет ничего. Как будто Илья говорит со стеной. Бостон проигрывает — 1:3. Илья не забивает, не отдает голевых, получает две минуты штрафа за грубость. В раздевалке он разбивает клюшку о шкафчик. Ночью он не пишет Шейну. Не потому что не хочет. Потому что сдается. Впервые за четыре года. «Он ненавидит меня. Он никогда не простит. Я потерял его навсегда. И ничего не вернуть» Три дня он не открывает диалог с «Джейн». Не пишет, не звонит, не смотрит на зеленые галочки. Он пытается убедить себя, что это конец. Что пора отпустить. Что четыре года — достаточно для человека, чтобы понять: его не хотят. Но на четвертый день он сдается снова. Открывает телефон, смотрит на последнее сообщение — «Ты даже не посмотрел в мою сторону» — и пишет новое.

Лили: Как твое колено?

Все еще болит?

Я видел, ты бережешь его

Не играй через боль, Холландер

Тебе еще лет пять в хоккее. Не убивай себя ради одной игры

8 февраля 2020, 00:08

Отправляет. Зеленые галочки. Тишина.

Бостон. Июнь, 2020 год.

Сезон прерван из-за пандемии, плей-офф перенесен на лето. Илья сидит в Бостоне на карантине, сходит с ума от безделья и одиночества. Он пишет Шейну чаще обычного — иногда по несколько раз в день.

Лили: Как ты там?

У вас в Монреале жесткие ограничения?

У нас в Бостоне — тоже

Я сижу дома, смотрю Netflix, ем чипсы

Превращаюсь в овощ

Скоро на лед выйду — не узнаешь. Буду как колобок

14 июня 2020, 17:36

Лили: Сегодня вспомнил, как ты ходил в тот бар в Оттаве

Ты заказал стейк с кровью, а я ужасно хотел чтобы ты привез мне картошку фри

Ты смеялся надо мной

Сказал, что я ребенок. А я сказал, что ты старик

Помнишь?

15 июня 2020, 15:39

Лили: У меня новая татуировка

На ребрах

Болит пиздец

Но красиво

Когда-нибудь покажу

Если захочешь

20 июня 2020, 16:40

Зеленые галочки появляются через несколько часов. Ответа нет. Но Илья уже привык.

Детройт. Ноябрь, 2020 год.

«Бостон» и «Монреаль» встречаются на нейтральной арене — начало нового сезона, первый совместный матч после долгого перерыва. Илья ждал этого дня как манны небесной. Ему нужно увидеть Шейна. Нужно знать, что он жив. Нужно убедиться, что пандемия не забрала его, что он все еще здесь, на льду, в синей форме. Разминка. Илья выезжает на лед, сканирует площадку в поисках знакомого силуэта. И находит. Сердце пропускает удар, потом бьет где-то в горле — часто, панически, как в тот раз, когда он впервые поцеловал Шейна в 2010. Но что-то не так. Шейн катается круг за кругом, но движения вялые, будто под водой. Лицо — белое, как мел, под глазами красные круги, на лбу — испарина, хотя разминка только началась. Илья наблюдает, как Холландер наклоняется, поправляет шнурок, и на секунду замирает, держась за борт. «Он, блядь, болен. Но вышел на лед. Потому что он капитан. Потому что он идиот. Упертый мудак. Он не умеет сдаваться» Илья сжимает клюшку так, что костяшки почти хрустят. Внутри — злость и страх, перемешанные в ядовитый коктейль. Он хочет подъехать к Шейну, схватить за плечи, встряхнуть, заорать: — Ты с ума сошел? Тебе нельзя играть! Убирайся с арены, пока не рухнул! Но он не может. Потому что они враги. Потому что Шейн не его. Потому что если он подойдет, Холландер отшатнется, как от прокаженного. Или просто не посмотрит в его сторону. Игра начинается. «Монреаль» сразу завладевает шайбой, но их атаки выглядят пресными — нет скорости, нет агрессии. Шейн в центре первого звена, но он будто копия самого себя. Передачи идут неточно, броски проходят мимо ворот, в единоборствах он проигрывает позицию, которую обычно держит железно. Илья замечает это. Замечает, как Шейн тяжело дышит, как хватается за борт после смены, как тренер Монреаля хмурится, глядя на него, но не меняет сочетания. «Убери его, блядь. Он же упадет. Он сейчас упадет на льду, и ты будешь смотреть на это» Розанов играет в полсилы — не потому что не хочет побеждать. Потому что боится навредить. Он идет в силовые, но уклоняется от столкновений с Шейном. Подставляет клюшку под его передачи, но не перехватывает. Блокирует его на пятаке, но мягко, почти нежно — как будто придерживает, а не вжимает. Партнеры по команде удивлены. Тренер орет с борта: — Розанов, что с тобой? Играй! А Илья не может. Потому что в груди — ком, который не позволяет дышать. Потому что каждый раз, когда Шейн падает на лед — а падает он чаще обычного — его ведут коньки, кружится голова — у Ильи останавливается сердце. «Пожалуйста, Шейн, уйди. Скажи, что тебе плохо. Не играй через боль, блядь. Ты не железный» Но Шейн играет. Играет, как в последний раз. Раз за разом выбрасывает шайбу из зоны, раз за разом идет на силовой, раз за разом поднимается после падений — медленнее, чем обычно, но поднимается. В третьем периоде счет 2:2. Илья набирает скорость на синей линии, получает пас от защитника, смещается в центр. Перед ним — Шейн. Защитник «Монреаля» вышел из позиции, и Холландер вынужден закрыть проход сам. Он бросается под шайбу, ложится на лед, перекрывая створ ворот. Илья не бросает. Тормозит в последний момент, объезжает Шейна по дуге и отдает пас на дальнюю штангу. Бросок — гол. Бостон выходит вперед. Парни хлопают Илью по шлему, кричат что-то победное. А он смотрит на Шейна, который лежит на льду несколько секунд дольше, чем нужно. Потом поднимается — медленно, опираясь на клюшку — и уезжает к скамейке. «Ты не должен был падать. Ты не должен вообще быть здесь» Матч заканчивается победой Бостона — 3:2. «Монреаль» проигрывает, теряет два очка в начале сезона. Илья — первая звезда, но он не чувствует радости. Он смотрит, как Шейн уходит в раздевалку, шатаясь, как пьяный, и внутри все обрывается. — Розанов, поздравляю с победой! — кричат журналисты. — Спасибо, — бросает он и идет к раздевалке, не отвечая на вопросы. Илья слышит это краем уха — когда уже в туннеле, ведущем к раздевалкам. Грохот. Кто-то кричит. Шаги. Медицинский персонал Монреаля бежит к туннелю. Он оборачивается. Шейн лежит на бетонном полу. Лицо белое, как лед под коньками, глаза закрыты, на лбу — крупные капли пота. Кто-то из персонала уже расстегивает его нагрудник, кто-то щупает пульс. Илья делает шаг. Второй. Он хочет бежать туда, упасть на колени, схватить Шейна за руку, сказать, что он рядом, что он здесь, что он не уйдет. — Розанов! — окликает его кто-то из своих, — Поздравляю с победой, чувак! Тренер хлопает его по плечу, увлекая в раздевалку. Илья оборачивается — туннель уже пуст. Шейна увели. Он стоит посреди коридора, сжимая клюшку так, что дерево трещит, и чувствует, как внутри все горит — злость, страх, отчаяние. Он не может пойти за ним. Не может объяснить, почему ему не все равно. Не может признаться даже себе, что этот человек — его слабость, его боль, его единственное «зачем» в этом чертовом хоккейном аду. Раздевалка гудит. Илья забивается в душ, включает ледяную воду, стоит под ней, глядя в кафельную плитку, и прокручивает в голове картинку: Шейн на бетонном полу, бледный, без сознания. Он выходит из душа, натягивает джинсы, хватает телефон.

Лили: Холландер, твою мать

Что с тобой? Ты как?

14 ноября 2020, 20:17

Отправляет. Одна серая галочка. Не «Доставлено». Телефон выключен. Он звонит. «Абонент временно недоступен». Звонит снова. Тот же голос. «Блядь, блядь, блядь!» Илья набирает новое сообщение.

Лили: Ты вырубился в туннеле

Я видел

Ты лежал на полу, как

Блядь, Холландер, ответь мне

Просто скажи, что ты жив. Умоляю

14 ноября 2020, 20:24

Не доставляется. Телефон выключен. Илья начинает искать в соцсетях. НХЛ молчит. «Монреаль» молчит. Журналисты пишут что-то про победу Бостона, про дубль Розанова, про то, что сезон в разгаре. Ни слова о Шейне. Он лезет в твиттер, в инстаграм, в новости. Ничего. Тишина. Как будто Шейн Холландер просто исчез. Испарился. Растворился в детройтском воздухе. «Монреаль, блядь, скажите что-нибудь!» — мысленно орет Илья. «Он ваш капитан. Вы не можете просто так молчать!» Он звонит агенту. Тот не знает. Звонит кому-то из знакомых в лиге — ничего. Внутри — паника. Липкая, холодная, как ледяная крошка за шиворот. Он вспоминает лицо Шейна на льду — бледное, с красными глазами. Как он держался за борт. Как падал. Как не вставал несколько секунд. «Он мог умереть» — приходит мысль, от которой все внутри леденеет. Илья не разрешает дальше развиваться таким мыслям. Не может. Потому что то, что он не успел бы сказать — это то, в чем он не признается даже себе. Он находит отель «Монреаля» через знакомого журналиста. Срывается с места, не объясняя никому, куда и зачем. Летит на такси через весь Детройт, сжимая телефон в руке, и молится. Илья не молился с двенадцати лет. С тех пор, как стоял у гроба матери и просил Бога вернуть ее. Бог не вернул. Илья перестал верить. Но сейчас он шепчет: — Пусть он будет жив. Я сделаю что угодно. Отдам что угодно. Только пусть он будет жив. Отель — стекло, бетон, безликая роскошь. Илья врывается в лобби, подлетает к стойке ресепшена. Девушка поднимает глаза — узнает его, улыбается профессиональной улыбкой. — Мистер Розанов, чем я могу... — Холландер, — перебивает он. Голос — жесткий, с акцентом, который становится гуще от напряжения, — Какой у него номер? — Я не могу разглашать информацию о гостях... Илья наклоняется через стойку, смотрит на нее в упор. Голубые глаза — черные от злости и страха. — Слушай сюда, красавица. Мой, блядь, друг лежал без сознания на ебаном бетонном полу два часа назад. Я не знаю, в больнице он или здесь. Я не знаю, жив он или... — голос срывается, он делает вдох, — Просто скажи мне номер. Пожалуйста. Девушка смотрит на него, и улыбка сползает с ее лица. Она видит панику. Настоящую, животную. — Пятьдесят один двадцать три, — говорит она тихо, — Но я не... Илья уже у лифта. Пятый этаж. Коридор — бесконечный, выстлан ковром с вытертым ворсом. Илья бежит, не чувствуя ног. Пятьдесят один двадцать три. Дверь из темного дерева, ничем не отличается от сотен других. Он стучит. Требовательно, громко, не отпуская. — Холландер! Открой! Тишина. Он стучит снова. В голове — пустота и звон. «Он в больнице. Его здесь нет. Или он не может открыть. Или его вообще нет в живых, и этот номер пустует, а я стою здесь, как идиот, и...» Дверь открывается. Шейн стоит на пороге. В черных трениках, в серой футболке, босиком. Лицо — белое, как бумага, под глазами — фиолетовые круги, губы потрескались. Глаза красные — от температуры, от усталости, от того, что он, кажется, плакал. — Розанов? — голос хриплый, слабый, как будто он не говорит, а выдыхает. Илья не отвечает. Смотрит на него — живого, стоящего на пороге — и чувствует, как внутри что-то обрывается. Потом снова собирается. Все четыре года, все сообщения, все непрочитанные слова — все уходит куда-то вниз, под ребра, туда, где болит. — Ты идиот, — выдавливает Илья, не замечая, что говорит по-русски, — Ты больной идиот, Холландер. У тебя температура, ты падаешь в обморок в туннеле, а ты стоишь передо мной на пороге и смотришь на меня, как будто я призрак. Шейн молчит. Глаза — остекленевшие, как будто он не верит. — Ты зачем приехал? — спрашивает он тихо. — Зачем? — Илья чувствует, как внутри закипает — злость, страх, облегчение, все вместе. — Ты вырубился, Холландер. Ты лежал на полу. Я звонил тебе, писал, искал в новостях — ничего. Я думал... я думал, что ты... Он не договаривает. Не может. — Я думал, что ты умер, — выдыхает он, — Ты меня слышишь? Я думал, что ты умер, и я не успел сказать тебе... — Что? — Шейн смотрит на него — в упор, в душу, в ту самую дверь, которую заколотил четыре года назад, — Что ты не успел сказать, Розанов? Илья молчит. Стоит на пороге, сжимая кулаки, и чувствует, как все стены, которые он строил — отрицание, злость, грубость — трескаются, как лед весной. — Что я скучал, — говорит он тихо, — Что я скучал по тебе, блядь. Что каждый день писал тебе, зная, что ты не ответишь. Что смотрел на твои фото в интернете и считал веснушки, которые бледнеют с каждым годом. Что я... Он замолкает. Потому что если продолжит — скажет то, от чего не сможет откреститься. Шейн смотрит на него. В глазах — усталость, боль, неверие. И что-то еще. Теплое, живое, то, что он пытался убить четыре года. Он поднимает руку. Медленно, как будто боится, что Илья исчезнет. Касается его щеки — кончиками пальцев, едва-едва. Кожа горячая — от температуры, от всего, что творится внутри. Илья замирает. Не дышит. Боится спугнуть. «Он касается меня. Четыре года молчания, четыре года пустоты, и он касается меня. Как тогда. Как в Бостоне, когда мы лежали в обнимку, и я думал, что это будет длиться вечно» В глазах Шейна — слезы. Они не текут, стоят на грани, как он сам — на грани между «ненавижу» и «прости». — Илья, — шепчет Шейн, и это имя — то самое, которое он не произносил четыре года — обжигает, — Ты реальный? — Реальный, — шепчет Илья в ответ, — Я здесь. Я не уйду. Он не знает, правда ли это. Не знает, сможет ли остаться, если Шейн попросит. Но сейчас — сейчас он стоит на пороге, чувствует тепло чужой ладони на своей щеке и верит, что все можно вернуть. Даже после всего. Даже после четырех лет молчания. Даже после того, как они оба сломали друг друга.

13 часов назад.

Утро в Детройте встречает Шейна тяжестью во всем теле. Он открывает глаза и понимает, что что-то не так — горло дерет, как будто он наглотался стекловаты, голова гудит, как трансформаторная будка, а мышцы кажутся свинцовыми. «Простуда» — думает он, садясь на кровати. «Чертова простуда. Не вовремя» Он нашаривает в своей аптечке градусник — 38,9. Потом сбивает, измеряет снова — 39,1. Глаза слипаются, в ушах шумит, а когда он встает, мир качает, как палубу в шторм. В душе он стоит под холодной водой, пытаясь продрать глаза, и чувствует, как каждый дюйм тела протестует против движения. Но сегодня матч с Бостоном. С Ильей. Он не может пропустить. Не имеет права. Он капитан. Он должен вести команду.

11 часов назад.

Завтрак проходит мимо сознания — Шейн не помнит, что ел, только что его тошнило от запаха кофе. Хейден косится на него с беспокойством. — Ты выглядишь как смерть, — говорит он. — Спасибо, — отвечает Шейн, натягивая улыбку, которая, наверное, похожа на оскал.

6 часов назад.

На командном собрании тренер объявляет состав. Шейн в первом звене, как обычно. Он сидит, сжимая в руках планшет с тактикой, и не может сфокусироваться на схемах — буквы плывут, стрелки расползаются, как тараканы. — Холландер, ты слушаешь? — голос тренера пробивается сквозь вату в ушах. — Да, — Шейн кивает, — Все понял.

4 часа назад.

Врач подходит к нему перед выходом на лед. Смотрит подозрительно, щупает лоб, хмурится. — Температура, — констатирует он, — Ты не можешь играть. — Могу, — Шейн смотрит на него в упор, и карие глаза, несмотря на болезнь, становятся жесткими, — Я капитан. Я играю. — Холландер, это не обсуждается... — Обсуждается, — Шейн встает, и мир снова делает кульбит. Он хватается за шкафчик, чтобы не упасть, — Я выхожу на лед. Даже если вы запретите. Так что лучше помогите мне — дайте что-нибудь от температуры, чтобы я не отключился прямо на синей линии. Врач вздыхает, качает головой, но дает таблетки. Шейн глотает их сухими, не запивая, чувствует, как они застревают в горле, и идет к выходу. Лед встречает его холодом, который не приносит облегчения. Шейн выезжает на разминку и сразу понимает — это будет ад. Ноги не слушаются, в голове — туман, такой густой, что он едва различает синюю линию. Он делает круг по арене и чувствует, как пот выступает на лбу градом — слишком много для простой разминки. «Держись, Холландер. Ты не имеешь права упасть» Стартовый свисток. Вбрасывание. Шейн смотрит на шайбу, но она двоится, троится, расплывается, как чернила в воде. Игра начинается, и Шейн движется по льду как в кошмарном сне — каждое движение требует нечеловеческих усилий, каждое решение принимается на секунду позже, чем нужно. Он получает шайбу в своей зоне, пытается выйти через центр — и его накрывают два защитника Бостона. Силовой прием — плечо в плечо — и Шейн падает на лед, не удержав равновесия. Зрение плывет. В ушах — пульсирующий гул. Кто-то протягивает ему руку, он хватается, поднимается, но мир вращается с такой скоростью, что его тошнит. Он сглатывает желчь, моргает, пытается сфокусироваться. «Катайся, не останавливайся. Если остановишься — рухнешь» В первом периоде он теряет шайбу в средней зоне — простейший прием на клюшку, который он делал тысячу раз, срывается, и «Бостон» убегает в контратаку. Гол. Шейн смотрит на табло, но цифры расплываются, и он не понимает счет. Во втором периоде ему становится хуже. Голова кружится так, что он путает ворота — едва не отдает пас сопернику. Парни орут с борта: «Холландер, очнись!». А он уже не знает, где верх, где низ, где своя зона, где чужая. Он блокирует бросок — шайба попадает в голень, боль вспышкой пронзает ногу, но это хотя бы реально. Боль — единственное, что не плывет, не расплывается, не исчезает. В третьем периоде он действует на автомате — вбрасывания, отборы, выбросы шайбы. Он не думает — просто двигается, как робот, у которого сели батарейки. Пот заливает глаза, дыхание сбивается, сердце колотится где-то в горле, как загнанная птица. Силовой прием от защитника Бостона — Шейн снова падает. Лед холодный, и ему хочется просто лечь, закрыть глаза, уснуть. Но он поднимается. Всегда поднимается. Свисток. Конец матча. Шейн смотрит на табло — 3:2 в пользу Бостона. Или Монреаля? Он не помнит. Он вообще ничего не помнит. Он едет в туннель, и каждый сантиметр льда дается с трудом. Коньки скользят по поверхности, но Шейну кажется, что он идет по песку — глубокому, сыпучему, затягивающему. Голова тяжелеет, как будто кто-то положил ему на макушку чугунную плиту. А потом темнота. Без звука, без боли, без мыслей. Просто — провал. Как будто кто-то выключил свет во всем мире. Он приходит в себя от резкого запаха нашатыря. Над ним — лицо тренера, перекошенное злостью и беспокойством. Рядом — врач, щупает пульс, светит фонариком в глаза. — Ты идиот, Холландер, — голос тренера врывается в сознание, как ледяная вода, — Ты больной идиот. Я запретил тебе играть. Врач запретил. А ты вышел и вырубился в туннеле. Ты понимаешь, что натворил? Шейн пытается ответить, но язык не слушается. Он только моргает, глядя в потолок медкабинета, и чувствует, как в руку втыкают иглу — капельница. Теплая жидкость разливается по венам, и ему становится чуть легче. Но голова все еще кружится, и тошнота никуда не делась. — Отправляйся в отель, — тренер трет переносицу, выдыхает, — Отдыхай. Пей лекарства. И не смей выходить на лед, пока я не скажу. Шейн кивает. Смотрит на врача, который протягивает ему пакет с таблетками — жаропонижающие, антибиотики, что-то еще. — Доберешься сам? — спрашивает врач. — Да, — голос Шейна звучит чужо, хрипло, как у старого радиоприемника. В отеле он добирается до номера, шатаясь по стенам. Его поселили одного. Шейн рад этому — не нужно делать вид перед кем-либо, что все в порядке. Он падает на кровать, не раздеваясь, и закрывает глаза. Но капельница перестала действовать, или жар вернулся с новой силой — Шейну кажется, что комната вращается. Медленно, неумолимо, как карусель, с которой нельзя сойти. Он лежит, сжимая простыню, и чувствует, как к горлу подступает тошнота. Встает — мир делает сальто. Он успевает добежать до ванной, его выворачивает. Потом он сидит на кафельном полу, прижимаясь лбом к холодной плитке, и не знает, сколько проходит времени — минута, час, вечность. «Это пройдет. Это просто температура. Завтра будет легче» Он возвращается в комнату, пьет таблетки, запивая водой из горлышка бутылки. Ложится, смотрит в потолок, который вращается все быстрее. В голове — обрывки матча: шайба, синий лед, голубые глаза. Голубые глаза, которые смотрели на него с другого конца площадки. Которые искали его. Которые всегда искали. «Розанов» — думает Шейн, чувствуя, как сознание уплывает. «Ты видел меня сегодня. Видел, какой я. Ты, наверное, думаешь, что я слабак. Что я сломался. Что я больше не тот, кем был раньше» Он закрывает глаза, и перед ними встает картинка — Илья в черной форме, с кудрями, падающими на лоб, с голубыми глазами, которые темнеют, когда он злится. Илья на драфте. Илья в Бостоне, в своей квартире, с распущенными волосами и голой грудью, усеянной родинками. Илья, который шепчет ему в губы: «Шейн». «Я скучаю» — приходит мысль, и Шейн не успевает ее задавить. «Я скучаю по тебе, Илья. Даже сейчас. Даже когда мне так плохо, что хочется умереть. Я все равно думаю о тебе» Он не знает, говорит ли это вслух или просто в голове. Не знает, реальность это или бред. Все смешалось — температура, таблетки, усталость, боль — в один горячечный коктейль. А потом — стук. Настойчивый, громкий, требовательный. Шейн моргает, не понимая, откуда он взялся. Стук повторяется — кто-то колотит в дверь. Он идет к двери, держась за стены, потому что пол ходит ходуном. Коридор плывет перед глазами, как подводное течение. Он доходит до двери, дрожащей рукой поворачивает ручку. И замирает. На пороге — Илья. Взъерошенный, с красными глазами, в кожаной куртке, накинутой на свитер. Голубые глаза — бешеные, встревоженные, полные страха. «Галлюцинация. Это не он. Это температура. Жар. Мозг просто решил поиграть со мной в жестокую игру» Но галлюцинация говорит его голосом. Грубым, хриплым, с этим акцентом, по которому Шейн скучал четыре года. — Ты идиот, — говорит галлюцинация, — Ты больной идиот, Холландер. «Даже в бреду он меня ругает» — думает Шейн. И чувствует, как внутри поднимается что-то теплое — не от температуры. От этого голоса. От этого лица. От того, что даже галлюцинация выбрала его. Он слушает, как Илья говорит что-то про обморок, про туннель, про то, что он волновался. Но слова расплываются, как буквы в книге под водой. Шейн не разбирает смысла — только звук. Голос, которого он был лишен четыре года. «Ты пришел. Даже в моем бреду ты пришел. Потому что я не могу перестать думать о тебе. Потому что ты застрял во мне — под кожей, в костях, в каждом воспоминании, которое я пытаюсь убить» Он смотрит на лицо Ильи — на кудри, на родинку над губой, на голубые глаза, которые сейчас кажутся черными от беспокойства. И хочет прикоснуться. Так сильно, что пальцы немеют. «Если это галлюцинация, то, наверное, я могу. Она же не настоящая. Она не исчезнет, если я дотронусь. Или исчезнет. Но мне все равно. Я хочу почувствовать. Хотя бы раз. Хотя бы в бреду» Он поднимает руку. Медленно, как будто в густом киселе. Касается щеки Ильи — кончиками пальцев. Кожа теплая, живая, с легкой щетиной. «Он теплый» — удивляется Шейн. «В прошлый раз, когда я видел его во сне, он был холодным. Как лед. Как смерть. А этот — теплый» В глазах защипало. Слезы — горячие, соленые — выступают на глазах, но не текут. Стоят, как туман перед закатом. — Илья, — шепчет Шейн, и это имя обжигает губы, — Ты реальный? Илья смотрит на него так, как не смотрел никогда — ни в Бостоне, ни в Монреале, ни на драфте. В его глазах — что-то, чего Шейн боялся увидеть. Что-то, ради чего он сбежал четыре года назад. «Если это сон, то пусть он никогда не заканчивается. Потому что даже в бреду, даже с температурой, даже на грани обморока — я хочу быть здесь. С ним»