Пятилетие // For you

Два дня в доме Шейна тянутся как резина — медленно, тягуче, с ощущением, что время застыло и не хочет двигаться дальше. Илья иногда сидит в гостиной, смотрит в телевизор, но не видит ни одной программы — взгляд рассеянный, мысли далеко. На втором этаже, за закрытой дверью, Шейн делает вид, что работает над видеоразборами, но Илья знает — он просто прячется. Прячется от него, от себя, от того, что между ними происходит. Шейн выходит только чтобы поесть. Спускается по лестнице — в серых трениках и растянутой футболке, с растрепанными волосами и заспанными глазами — молча достает из холодильника контейнеры, молча разогревает, молча ставит на стол. Илья садится напротив, тоже молчит, потому что все попытки заговорить натыкаются на стену: — Не сейчас, Розанов. — Отстань. — Я не в настроении. — Ты мог бы хоть спасибо сказать, — бурчит Шейн, ставя перед Ильей тарелку с супом, — Не каждый день тебе готовят. — Спасибо, — Илья берет ложку, но не ест — смотрит на Шейна, на его бледное лицо, на тени под глазами, — Ты сам-то поел? — Я не голоден. — Ты всегда не голоден, — Илья откладывает ложку, — Шейн, тебе нужно есть, чтобы... — Не учи меня жить, Розанов, — Шейн отворачивается, идет к холодильнику, достает имбирный эль. Делает глоток — теплый, потому что Илья настоял, чтобы не пил холодное, — Я сам разберусь, что мне нужно. — Ты четыре года разбирался, — Илья не сдерживается, и в голосе проскальзывает горечь, — И что? Ты похудел, веснушки исчезли, под глазами синяки. Ты себя в зеркало видел? Шейн замирает. Сжимает банку так, что железка хрустит. — А тебе какое дело, Розанов? — шипит он, поворачиваясь. В глазах — злость, боль, что-то еще, что он не может спрятать, — Ты приехал, потому что я болел. Я поправился. Можешь ехать домой. В свой Бостон. К своей команде. К своей жизни. — А если я не хочу? — Илья встает, подходит к Шейну почти вплотную, — Если я хочу остаться? Помочь? Просто быть рядом? — Зачем? — Шейн отступает на шаг, упирается спиной в холодильник, — Чтобы снова уйти? Чтобы снова сделать больно? Чтобы я привык, а ты исчез? — Я не исчезну, — Илья сжимает кулаки, чувствуя, как внутри закипает злость — на себя, на Шейна, на все это дурацкое положение, — Я здесь, Холландер. Я приехал. Я остался. И я не уйду, пока ты меня не выгонишь. — Тогда я выгоню, — Шейн смотрит на него в упор, — Прямо сейчас. — Не выгонишь, — Илья качает головой, — Потому что если бы хотел — сделал бы это в первый же день. А ты не выгнал. Ты пустил меня в свой дом. Ты кормишь меня. Ты заботишься, даже когда делаешь вид, что тебе плевать. Шейн молчит. Смотрит в пол, на свои босые ноги, на пальцы, которые дрожат. — Ты невыносим, — бормочет он наконец. — Знаю, — Илья усмехается, — Ты мне уже говорил. На следующий день Илья совершает ошибку. Шейн спит — днем, что случается редко, но температура все еще дает о себе знать, и организм требует отдыха. Илья слоняется по дому, как зверь в клетке, и решает — нужно выйти. Купить продуктов. Хотя бы хлеба, молока, чего-нибудь, чтобы не есть одну мамину стряпню. Он одевается тихо, крадется по лестнице, боясь разбудить Шейна. Выходит на улицу — первый раз за три дня — и чувствует, как холодный воздух бьет в лицо, как ветер треплет кудри, как город живет своей жизнью, не зная, что в одной из квартир двое бывших любовников пытаются не убить друг друга. Магазин — через дорогу, маленький, с узкими проходами и запахом свежей выпечки. Илья берет корзину, ходит между стеллажами, чувствуя себя неуклюжим и чужим. Хлеб, молоко, яйца, что-то еще. Он не знает, что любит Шейн — кроме имбирного эля и диетической еды, которую ненавидит сам. Поэтому берет всего понемногу, надеясь, что Холландер не будет слишком злиться. Он не замечает вспышку. Папарацци — они как акулы, чуют кровь за милю. Щелчок — и лицо Ильи Розанова, капитана «Бостона», с продуктовой корзиной в руках, на улице Монреаля, в двух шагах от дома Шейна Холландера, улетает в сеть быстрее, чем шайба с его клюшки. Шейн видит новости, когда просыпается. Открывает телефон, а там — уведомления, десятки, сотни.

«РОЗАНОВ ЗАМЕЧЕН В МОНРЕАЛЕ»

«КАПИТАН БОСТОНА ТАЙНО ПОСЕЩАЕТ ПРОВИНЦИЮ КВЕБЕК»

«ЧТО ЗАБЫЛ ИЛЬЯ РОЗАНОВ В МАГАЗИНЕ У ДОМА ХОЛЛАНДЕРА?»

— ТЫ ЧТО, С УМА СОШЕЛ? — орет Шейн, врываясь в гостиную, где Илья сидит с чашкой чая и делает вид, что смотрит телевизор. — Добрый вечер, — Илья не оборачивается, чувствуя, как внутри все сжимается, — Выспался? — Не прикидывайся! — Шейн подлетает к нему, тычет телефоном в лицо, — Ты ходил в магазин! Ты попал на камеры! Тебя видели! Теперь вся лига знает, что ты в Монреале! У моего дома! — Я просто купил продукты, — Илья пожимает плечами, стараясь выглядеть спокойным, хотя внутри все кипит, — У тебя в холодильнике ничего не было. Только твоя диетическая гадость. — Я сам бы купил! — Шейн мечется по комнате, как тигр в клетке, запуская пальцы в волосы, — Я бы сходил! Или заказал! Но ты... ты не должен был выходить! Ты не должен был светиться! Теперь они свяжут меня с тобой! Они начнут копать! Они узнают! — И что? — Илья встает, подходит к Шейну, берет его за плечи, заставляя остановиться, — Что страшного, если узнают? Что мы были знакомы? Что мы друзья? — Мы не друзья, — Шейн вырывается, отступает на шаг, — Мы никогда не были друзьями. Мы были... мы были тем, чего не должно было быть. И если они узнают, если они свяжут факты — моя карьера, твоя карьера, все пойдет к чертям. — Или ничего не случится, — Илья сжимает челюсть, чувствуя, как внутри закипает злость, — Ты просто боишься. Как всегда. Как в тот раз, когда я назвал тебя по имени. Как тогда, в клубе. Ты всегда бежишь, когда становится страшно. — ЗАТКНИСЬ! — Шейн кричит так, что стекла дрожат, — Ты не имеешь права! Ты не знаешь, что у меня в голове! Ты не знаешь, как мне было! Ты не знаешь, сколько раз я хотел... Он замолкает. Сжимает кулаки, сглатывает, отворачивается. Илья видит, как дрожат его плечи, как он пытается взять себя в руки, как воздух в комнате становится тяжелым, как перед грозой. — Сколько раз ты хотел что? — спрашивает Илья тихо, — Написать мне? Позвонить? Приехать? Сказать, что скучаешь? — Не важно, — Шейн выдыхает, садится на диван, закрывает лицо руками, — Это было давно. Прошло. — Не прошло, — Илья садится рядом, не касаясь, но так близко, что чувствует тепло его тела, — Ты здесь. Я здесь. Мы говорим. Мы ругаемся. Как раньше. — Как раньше не будет, — Шейн убирает руки, смотрит в потолок, — Никогда. — А я и не прошу «как раньше», — Илья поворачивается к нему, — Я прошу сейчас. Сегодня. Этот час. Эту минуту. Просто быть здесь. Шейн молчит. Долго, тяжело. Потом кивает — едва заметно, почти не двигая головой. — Ладно, — говорит он, — Но больше в магазин не ходишь. Понял? — Понял, — Илья улыбается — краешком губ, украдкой, боясь спугнуть, — Только ты меня кормишь. А то я умру с голоду. — Ты не умрешь, — Шейн встает, идет на кухню, достает контейнеры, — Ты слишком живучий. Как таракан. — Спасибо за комплимент, — Илья идет за ним, — Ты сегодня прямо поэт. — Заткнись и ешь, — Шейн ставит перед ним тарелку, — И не беси меня. Илья ест. Смотрит на Шейна, который стоит у раковины, пьет имбирный эль и делает вид, что не замечает его взгляда. И чувствует — внутри, там, где последние дни было напряжение — как лед между ними снова трескается. Не тает, нет. Но трескается. Появляются тонкие линии, почти незаметные, но они есть. Илья видит их. И надеется, что они не замерзнут снова. Он рад. Странно, страшно, почти болезненно — но рад. Шейн не выгнал его после истории с папарацци. Шейн орал, метался, угрожал — но не выгнал. Значит, что-то держит его. Что-то, что сильнее страха, сильнее гордости, сильнее всех обид, которые накопились. Илья лежит ночью в гостевой комнате, смотрит в потолок и думает: «Он огрызается. Он бурчит. Он говорит «заткнись» и «отстань». Но он разговаривает со мной. Он смотрит на меня. Он позволяет себе злиться — не прятать злость за маской безразличия, а выплескивать ее» И это как глоток воды в пустыне. Как первый лед под коньками после лета. Как голос, который слышишь в толпе, и сердце пропускает удар. Он помнит, каким Шейн был в первый день — затравленным, испуганным, готовым бежать при малейшей опасности. А сейчас — сейчас он сидит на диване в той же комнате, смотрит телевизор (Илья уговорил его), и его плечи не такие напряженные, как раньше. Он даже позволяет себе расслабиться — откинуться на спинку, вытянуть ноги, иногда бросать короткие взгляды в сторону Ильи. «Я привыкаю к нему. И он привыкает ко мне. Медленно, но привыкает. Мы снова учимся быть рядом. Дышать одним воздухом. Не убивать друг друга» Шейн тоже чувствует. Он не говорит — не умеет, не хочет, боится. Но внутри — там, где четыре года была пустота — что-то меняется. Лед, который он выстроил вокруг себя, начинает подтаивать. Не с треском, не с грохотом — а тихо, незаметно, как снег на солнце. Он сидит на диване, смотрит в телевизор, но видит только отражение Ильи в черном экране. Кудри, родинка на щеке, губы, которые иногда улыбаются — той самой улыбкой, кривой, которую Шейн помнил четыре года. И внутри — странное, почти забытое чувство: спокойствие. Как будто он вернулся домой после долгого путешествия. Как будто все это время он ждал — не возвращения Ильи, нет. А этого чувства. Что он не один. Что кто-то есть рядом. Кто-то, кто знает его настоящего — не капитана, не хоккеиста, не сына, не друга. А его. Шейна. Со всеми страхами, сомнениями, слабостями. «Я скучал по этому чувству. По его запаху. По его голосу. По тому, как он смотрит на меня. Даже когда злится. Даже когда делает больно» Он не говорит это вслух. Не может. Слова застревают в горле, превращаясь в привычное ворчание: — Отодвинься, ты занял весь диван. — Не дыши так громко. — Ты снова не выключил свет на кухне. Но Илья, кажется, понимает. Он не обижается. Он только улыбается и делает так, как просят. Вечер. Редкий вечер, когда Шейн не закрывается в спальне, а спускается вниз, садится на диван рядом с Ильей и берет в руки геймпад. Илья смотрит на него краем глаза — на его сосредоточенное лицо, на то, как он закусывает губу, когда проигрывает, как тихо радуется, когда выигрывает — и чувствует, как внутри все сжимается от нежности. — Ты читеришь, — бурчит Шейн, когда Илья в очередной раз обходит его на повороте. — Я просто умею играть, — Илья усмехается, — В отличие от некоторых. — Заткнись, — Шейн толкает его плечом, и этот жест — такой обычный, такой домашний — заставляет сердце Ильи пропустить удар. Телефон Шейна вибрирует. Новый — черный, блестящий, без трещин на экране. Илья замечает его впервые — раньше Шейн прятал телефон в карман или оставлял наверху, в спальне. И понимает: вот почему он читает сообщения так редко. Не потому что игнорирует — потому что физически не может. Старый телефон лежит в ящике тумбочки, а новый — для работы, для команды, для Роуз. Шейн берет трубку. На экране — «Роуз Лэндри». Илья видит это имя и чувствует, как внутри закипает что-то темное, липкое, почти болезненное. Ревность. Он не имел права — но она была. Всегда была. С того самого момента, как Шейн сказал, что встречается с ней. — Алло? — голос Шейна становится мягче, теплее — таким он не говорит с Ильей. Никогда. — Привет, Роуз. Илья сжимает геймпад так, что пластик скрипит. Старается не слушать, но не может — каждое слово врезается в сознание, как шайба на полной скорости. — Да, я уже лучше. Температура спала. Врачи сказали, что через пару дней смогу играть. Пауза. Роуз что-то говорит — Илья не слышит, но догадывается. Наверное, спрашивает, где он, чем занимается, кто рядом. — Нет, один, — Шейн бросает быстрый взгляд на Илью, и в этом взгляде — предупреждение. — Отдыхаю. Смотрю телевизор. Ничего интересного. Илья не выдерживает. Геймпад летит на стол — слишком громко, слишком демонстративно. Шейн вздрагивает, прикрывает трубку рукой, шипит: — Ты чего? — Ничего, — Илья встает, идет к окну, смотрит на темнеющую улицу. Говорит громко — так, что Роуз наверняка слышит, — Просто интересно, сколько можно врать своей девушке. — Розанов, — голос Шейна становится опасным, низким, — Заткнись. — А что? — Илья поворачивается к нему, скрещивает руки на груди, — Ты же говоришь ей, что один. Что отдыхаешь. Что ничего интересного. А на самом деле — я здесь. В твоем доме. На твоем диване. Играю в твою приставку. — Пожалуйста, — Шейн сжимает телефон, и в его голосе — мольба и злость одновременно, — Не сейчас. — Когда? — Илья подходит ближе. — Когда ты перестанешь врать? Ей? Себе? Мне? Шейн сбрасывает вызов. Кладет телефон на стол — лицом вниз, чтобы не видеть экран. Встает, смотрит на Илью в упор — и в его глазах — боль, ярость, отчаяние. — Ты не имеешь права, — шипит он, — Ты не имеешь права лезть в мою жизнь. В мои разговоры. В мои отношения. — А ты имеешь право делать вид, что меня не существует? — Илья чувствует, как внутри все кипит — ревность, злость, обида, которые копились четыре года, вырываются наружу, как лава из жерла вулкана, — Четыре года, Холландер. Четыре года ты читал мои сообщения и молчал. Четыре года ты делал вид, что мы чужие. А теперь я здесь, я в твоем доме, я сплю в твоей комнате — и ты говоришь ей, что один? — А что я должен был сказать? — Шейн кричит в ответ — уже не сдерживаясь, — «Привет, Роуз, у меня дома ночует мой бывший любовник, с которым я не разговаривал четыре года, а теперь он приехал, потому что я болел, и я не могу его выгнать»? Ты представляешь, как это звучит? — А как это звучит на самом деле? — Илья делает шаг вперед, сокращая расстояние, — Что я здесь делаю, Холландер? Зачем я тебе? Зачем ты меня оставил? — Я не знаю! — Шейн ударяет кулаком по спинке дивана — глухо, отчаянно, — Я не знаю, зачем ты здесь! Я не знаю, зачем я тебя оставил! Я не знаю, зачем я включил тот телефон! Зачем прочитал твои сообщения! Зачем пустил тебя в свой дом! Я ничего не знаю, Розанов! Я просто... я просто не могу без тебя! Он замолкает. Глаза расширены, дыхание прерывистое, кулаки сжаты. Смотрит на Илью — испуганно, отчаянно, как загнанный зверь. — Что? — Илья замирает, не веря своим ушам, — Что ты сказал? — Ничего, — Шейн отступает на шаг, — Забудь. — Не забуду, — Илья ловит его за руку, не давая уйти, — Ты сказал, что не можешь без меня. — Я сказал глупость, — Шейн пытается вырваться, но Илья держит крепко, — Отпусти. — Нет. Они стоят так — слишком близко, слишком напряженно. Глаза в глаза, дыхание смешивается, и между ними — все, что было, все, что не сказано, все, что болит и жжет. Шейн смотрит на губы Ильи. Они такие же, как четыре года назад — полные, мягкие, с маленькой родинкой в уголке. Он помнит их вкус, их тепло, их прикосновения. И внутри — там, где страх и гордость борются с желанием — что-то щелкает. Замок открывается. Стена падает. Лед трескается окончательно, безвозвратно. Он не думает. Не анализирует. Не боится. Он просто тянется — и целует Илью. Резко, жадно, почти больно. Вцепляется пальцами в его футболку, прижимается всем телом, чувствуя, как руки Розанова обхватывают его за талию, притягивая ближе. Целует так, как будто это последний раз. Как будто завтра не наступит. Как будто четыре года молчания можно стереть одним прикосновением губ. Илья отвечает. Не сразу — секунда шока, секунда неверия, секунда, когда мозг отказывается верить, что это происходит. А потом — прорывает. Он целует Шейна в ответ — так же жадно, так же отчаянно, сминая его футболку в кулаках, вжимая в себя, чувствуя, как их тела находят друг друга, как забытые движения возвращаются сами собой. Илья не заставляет себя ждать. Он ведет Шейна наверх — не в гостевую комнату, а в его спальню, туда, где идеальный порядок, который они сейчас нарушат. Шейн не сопротивляется — идет за ним, как за лидером, как за тем, кому доверяет, даже когда боится. В спальне темно — только свет с улицы пробивается сквозь жалюзи, рисуя на стенах полосы. Илья толкает Шейна на кровать — не грубо, но уверенно, — и нависает сверху, глядя на него сверху вниз. Илья целует его — долго, глубоко, не торопясь. Раздевает медленно — сантиметр за сантиметром, открывая кожу, которую помнит, но не узнает. Новые шрамы, новые мышцы. Шейн изменился. Но под всем этим — все тот же, его Шейн. — Красивый, — шепчет Илья, проводя губами по его шее, по ключицам, по груди. — Розанов, — Шейн стонет, выгибаясь под ним, цепляясь за плечи, за спину, за волосы, — Пожалуйста. Не томи. Илья спускается ниже — живот, бедра, член, уже твердый, пульсирующий, прижавшийся к животу. Он берет его в рот — медленно, глубоко, чувствуя, как Шейн выгибается дугой, как вцепляется пальцами в простыни, как стонет — громко, отчаянно, не сдерживаясь. — Да, — шепчет Шейн, и голос его срывается, — Да, Роз. Не останавливайся. Илья сосет — ритмично, глубоко, чувствуя, как член скользит по языку, как головка упирается в небо, как Шейн дрожит под ним, как его бедра поднимаются навстречу. Он берет его за яйца — осторожно, массируя — и Шейн кончает с криком, выгибаясь дугой, заливая рот Ильи спермой. Илья глотает. Вытирает губы тыльной стороной ладони, поднимается, смотрит на Шейна — распятого на кровати, с закрытыми глазами, с тяжело вздымающейся грудью. — Теперь моя очередь, — шепчет он, наклоняясь, целуя его в висок, в щеку, в уголок губ. Он достает из тумбочки презерватив — Шейн, предусмотрительный, держит их на всякий случай, хотя, наверное, не думал, что они пригодятся. Надевает на себя — член твердый, пульсирующий, готовый войти. Смазка — там же, в тумбочке. Илья наносит на пальцы, на себя, смотрит на Шейна, который смотрит на него — с ожиданием, с доверием, с желанием. — Повернись, — просит Илья, — Хочу видеть тебя сзади. Шейн поворачивается. Встает на колени, опираясь на локти, оттопыривая задницу — так, как Илья любит. Его спина изгибается плавной дугой, позвоночник проступает под кожей, ягодицы раздвинуты, вход блестит от смазки. Илья смотрит и чувствует, как внутри разгорается пожар — дикий, неконтролируемый, первобытный. — Красиво, — выдыхает он, проводя рукой по спине Шейна, по пояснице, по ягодицам, — Так красиво, Холландер. Он входит. Медленно. Так медленно, что каждый миллиметр кажется вечностью — растянутой, тягучей, как патока в зимний день. Головка упирается в кольцо мышц, сжимается им, и Илья чувствует, как презерватив натягивается, как резина скользит по влажной коже, как тепло, исходящее от тела Шейна, окутывает его член, словно горячая ванна. Шейн все еще напряжен. Илья чувствует это — как его бедра дрожат, как пальцы вцепляются в простыни, как спина выгибается дугой, но не от удовольствия — от ожидания. От страха, смешанного с желанием. От того, что четыре года он никого не впускал в свое тело — и вот теперь впускает его. Того, кто когда-то был единственным. — Расслабься, — шепчет Илья, наклоняясь, целуя его между лопаток. Язык скользит по позвоночнику — по каждому бугорку, по каждой впадине, по влажной от пота коже, — Дыши. Шейн выдыхает — резко, как после долгого ныряния, когда легкие горят от недостатка кислорода. Воздух вырывается из него со свистом, и вместе с выдохом уходит напряжение. Мышцы расслабляются — сначала у входа, потом глубже, по всему телу. Его плечи опускаются, бедра перестают дрожать, и он подается назад — навстречу, на член, который все еще только наполовину внутри. — Давай, — шепчет Шейн, и в его голосе — нетерпение, мольба, разрешение. Илья входит. Оставшиеся сантиметры преодолеваются легче — мышцы уже привыкли, уже приняли, уже подстроились. Член скользит до конца, упираясь в самую глубину, и Илья замирает — чувствуя, как горячие стенки сжимаются вокруг него, как пульсирует что-то внутри Шейна в такт его собственному сердцебиению. — Ты внутри, — шепчет Шейн, и в его голосе — удивление, восторг, что-то похожее на благодарность. — Ты такой горячий внутри, — отвечает Илья, проводя рукой по его спине, по влажной коже, по шрамам, которых не было раньше. Он начинает двигаться. Сначала медленно — выходит почти до конца, оставляя внутри только головку, чувствуя, как мышцы сжимаются, пытаясь удержать его, не отпустить. И снова входит — глубже, чем в прошлый раз, до основания, до того самого места, где внутри Шейна что-то пульсирует, бьется, живет. Ритм нарастает постепенно — как волна, которая поднимается от спокойного моря к шторму. Илья ускоряется, но не теряет контроля. Каждое движение — точное, выверенное, предназначенное для того, чтобы доставить удовольствие. Ему самому. Ему. Шейну. — Быстрее, — просит Шейн, и его голос срывается на стон, — Пожалуйста, быстрее. Илья подчиняется. Его бедра врезаются в ягодицы Шейна с глухим шлепком, и этот звук — влажный, ритмичный, неприличный — заполняет комнату, смешиваясь со стонами и тяжелым дыханием. Презерватив скользит внутри Шейна — резина скрипит, смазка выделяет тепло, и Илья чувствует, как член пульсирует, набухает, приближается к грани. Шейн стонет. Громко, отчаянно, не сдерживаясь — потому что в этой комнате, в этом доме, в этой ночи никого нет, кроме них. Его стоны — не музыка, нет. Они грубее, надрывнее, похожи на звук смычка, который слишком сильно давит на струны. Но для Ильи они — лучше любой симфонии. — Да, — шепчет Шейн, поворачивая голову, и Илья видит его профиль — острые скулы, прикушенную губу, закрытые глаза, из-под век которых текут слезы. — Да, Розанов. Еще. Не останавливайся. Илья не останавливается. Он ускоряется еще — переходит на грани, почти на пределе своих возможностей. Его дыхание сбивается, пот стекает по лбу, по спине, по груди, капает на спину Шейна, смешиваясь с их общим жаром. Он сжимает бедра Шейна так сильно, что на коже останутся синяки — но Холландер не жалуется, не просит слабее. Наоборот — он подмахивает, толкается навстречу, вжимается в Илью, как будто хочет слиться с ним в одно целое. — Ты так хорошо принимаешь меня, — выдыхает Илья, и его акцент становится гуще, когда он возбужден. Слова выходят сбивчивыми, с русским «р», которое выскакивает там, где не нужно, и пропадает там, где нужно. Илья наклоняется, ложится на спину Шейна, не выходя из него. Его грудь прижимается к мокрой спине, соски касаются кожи, и он чувствует, как сердце Шейна бьется — часто, гулко, как барабан перед битвой. Он целует его плечи — соленые от пота, горячие, живые. Шею — там, где пульс бьется в такт его собственному. Позвонки — туда, где веснушки, которые он помнит наизусть, но которые стали бледнее за эти годы. Его руки скользят по груди Шейна — по соскам, которые затвердели от возбуждения. Он сжимает их, играет, дразнит — и чувствует, как Шейн выгибается, как его член, твердый и пульсирующий, трется о простыни, оставляя влажные следы. — Чувствуешь? — шепчет Илья на ухо Шейну, и его губы касаются мочки, языка, раковины, — Чувствуешь, как я внутри тебя? Как твое тело принимает меня? Как мы двигаемся вместе? — Чувствую, — Шейн выгибается, прижимаясь к нему еще теснее, — О боже, Розанов, я чувствую. Ты так глубоко. Они двигаются в унисон — как будто никогда не расставались. Как будто четыре года разлуки были просто дурным сном, от которого они наконец проснулись. Илья чувствует, как внутри — там, где боль и обида копились годами — что-то ломается. Каждая фрикция — как удар молота по стене, которую они оба строили. Каждый стон — как кирпич, падающий с этой стены. Каждый вздох — как ветер, который развеивает пыль разрушенной крепости. — Розанов, — шепчет Шейн, поворачивая голову, и это имя — фамилия, такое официальное, такое далекое — звучит как самое интимное, что можно сказать. — Розанов, я сейчас... я не могу больше... — Можешь, — Илья ускоряется, переходя на грани. Его бедра двигаются с такой амплитудой, что кровать скрипит, стонет, как живое существо, — Терпи. Я хочу, чтобы ты кончил вместе со мной. Он запускает руку под живот Шейна, находит его член — твердый, мокрый от предэякулята, пульсирующий в такт движениям. Начинает дрочить — в ритм своим толчкам, сжимая, поглаживая, играя с головкой. Шейн стонет громче — почти кричит, не сдерживаясь, не стесняясь. — Да, — выдыхает он, и голос его срывается на всхлип, — Да, Розанов. Пожалуйста. Не останавливайся. Шейн кончает первым. Крик срывается с его губ — громкий, отчаянный, почти болезненный. Он выгибается дугой, запрокидывая голову, и Илья чувствует, как его мышцы сжимаются вокруг члена — сильно, спазматически, выжимая из него все. Сперма выплескивается на простыни, на живот Шейна, на пальцы Ильи, которые все еще сжимают его член. Тело Шейна сотрясается от спазмов, его бедра дрожат, спина покрывается мурашками, а из глаз текут слезы — горячие, соленые, неконтролируемые. Илья не выдерживает. Оргазм накатывает на него — волной, горячей, неудержимой, как цунами, которое смывает все на своем пути. Он выгибается, утыкается лицом в затылок Шейна, чувствуя, как его член пульсирует внутри, как сперма наполняет презерватив, как тепло разливается по телу — от макушки до пяток. Мир исчезает на несколько секунд — остаются только они двое, их дыхание, их сердца, бьющиеся в унисон. Он падает на Шейна — сверху, тяжело, мокрый, сбитый. Обнимает его за плечи, утыкается носом в затылок. Потом переворачивается на бок, притягивая Шейна к себе, не выпуская из объятий. Его член выскальзывает из Шейна — медленно, почти неохотно — и Илья чувствует, как пустота возвращается. Но ненадолго. Потому что Шейн поворачивается к нему, прижимается грудью к груди, обнимает за шею, прячет лицо в изгибе его шеи. Илья снимает презерватив — аккуратно, завязывает узлом, бросает в сторону. Потом снова обнимает Шейна — крепко, как будто боится, что тот исчезнет. Проводит рукой по его спине, по позвонкам, по влажной коже. Чувствует, как Шейн дрожит — не от холода, от перенапряжения, от того, что слишком много эмоций разом. — Ты как? — шепчет Илья, когда дыхание выравнивается. — Хорошо, — Шейн отвечает тихо, почти неслышно. Илья молчит. Смотрит на Шейна — на его покрасневшие глаза, на припухшие губы, на веснушки, которые почти исчезли, но которые он все еще помнит. И чувствует, как внутри разливается что-то теплое, почти забытое. Счастье. Он не называет его — боится спугнуть. Но оно есть. Оно здесь. В этой комнате. На этой кровати. Между ними. — Ты вернулся, — шепчет он. Шейн только прижимается ближе, закрывает глаза, и позволяет себе — впервые за четыре года — просто быть. Без страха, без масок, без борьбы. Просто быть с ним. В его руках.