Пятилетие // For you

Утро в доме Шейна пахнет не так, как обычно. Не кофе и одиночеством, не той стерильной чистотой, которую он так тщательно поддерживает. Пахнет едой. Горячей, свежей, домашней — такой, от которой у Шейна перехватывает дыхание еще до того, как он открывает глаза. «Это сон» — думает он, лежа в постели, и вслушивается в звуки, доносящиеся снизу. «Это не может быть реальностью. В моем доме никто не готовит. Я сам не готовлю. Илья тем более. Розанов, который умеет готовить? Нет. Этого не может быть» Но звуки не исчезают — они становятся громче, отчетливее. Шипение масла на сковороде, звон посуды, приглушенные шаги. И запах — такой знакомый, такой родной, что у Шейна сжимается горло. «Мама» — понимает он, и внутри все обрывается. «Это мама. Она приехала. Она здесь. В моем доме. А в гостевой комнате — Илья. Черт. Черт, черт, черт» Он сползает с кровати, натягивает штаны — те самые, серые, в которых вчера ходил по дому. Футболку не ищет — некогда. Босиком, взлохмаченный, с остатками сна в глазах, он выходит в коридор и спускается по лестнице, стараясь ступать тихо. Хотя какой смысл — она все равно услышит. Мама всегда слышит все. Даже то, что он не говорит. Юна Холландер стоит у плиты — маленькая, жилистая, с темными волосами, в которых седина проступает серебряными нитями, как иней на утренней траве. Ее смуглая кожа — наследство японских предков, от которых ей достались миндалевидные глаза и высокие скулы — собрана в мелкие морщинки вокруг глаз и губ. Она улыбается, когда видит сына, и эти морщинки становятся глубже, теплее, роднее. — Сынок, — говорит она, не оборачиваясь — занята чем-то на плите, — Я думала, ты проспишь до обеда. Уверена ты вчера поздно лег. Шейн замирает на нижней ступеньке. Смотрит на мать — на ее руки, которые ловко управляются с лопаткой, на ее силуэт в свете утреннего солнца, на веснушки — такие же, как у него, только мельче, бледнее, рассыпанные по скулам и переносице. Она — его корни, его начало, его тихая гавань, в которую он никогда не заходит, но которая всегда ждет. — Мам, — выдавливает он, и голос звучит хрипло — то ли после сна, то ли от напряжения, — Ты... как ты... почему ты не предупредила? — Предупредила бы — ты бы отказал, — Юна поворачивается к нему, вытирает руки о фартук — клетчатый, старый, который Шейн помнит с детства, — Ты болеешь, сын. Тренер сказал, что ты играл с температурой. Я волновалась. Приехала на поезде, ранним утром. Хотела сделать сюрприз. — Сделала, — бормочет Шейн, и в его голосе — паника, которую он изо всех сил пытается скрыть. — Сделала сюрприз. Огромный. Я... я пойду оденусь. Я в одних штанах. Неприлично. — Иди, — мама машет рукой, уже отвернувшись к плите, — Я пока закончу. Омлет с овощами, как ты любишь. И бульон — куриный, наваристый. И обед в контейнерах сложу, чтобы ты не голодал, когда меня не будет. Шейн кивает — хотя она не видит — и почти бегом поднимается по лестнице. Сердце колотится где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Паника накрывает с головой, как ледяная волна в океане — неожиданно, беспощадно, выбивая остатки воздуха из легких. «Розанов. Он там, в гостевой комнате. Если мама его увидит... если она узнает... Я не смогу ответить. Потому что я не знаю, как это объяснить даже себе» Он не стучится. Влетает в гостевую комнату без предупреждения — резко, как ураган, как что-то неконтролируемое, что не может ждать ни секунды. И замирает. Илья стоит посреди комнаты в одном полотенце, обернутом вокруг бедер. Влажный после душа, с каплями воды, стекающими по плечам, по груди, по животу. Кудри мокрые, потемнели от воды, прилипли ко лбу и шее. Голубые глаза — удивленные, вопросительные, с легким налетом насмешки, потому что он, конечно, заметил, как Шейн влетел и замер, как вкопанный. Шейн не может отвести взгляд. Тело Ильи — он помнит его. Каждый изгиб, каждую мышцу, каждый шрам. Но помнить и видеть — разные вещи. Помнить — это как смотреть старое фото, выцветшее, потрепанное, где детали стерлись временем. Видеть — это как стоять перед картиной в галерее, где каждый мазок, каждая тень, каждый блик бьют по глазам, заставляя сердце пропускать удар. Розанов изменился за четыре года. Плечи стали шире — или кажутся шире из-за того, что он больше не скрывает их под мешковатыми свитерами. Грудь — рельефнее, мышцы проступают четче, как вырезанные из камня. Живот — плоский, с едва заметными кубиками пресса. И татуировки — их больше, чем было. Новая — на ребрах, с левой стороны. Илья писал о ней однажды — коротко, в одном из сообщений. Шейн тогда не ответил. Но запомнил. И теперь видит. Витиеватые узоры — тонкие, изящные, как паутина — тянутся от нижних ребер к талии, обвивая его левый бок. Они похожи на созвездие — линии, пересекающиеся в странных углах, точки, которые могли бы быть звездами. И среди них — маленькая буква «S». Не подпись. Не инициалы. Просто буква. Такая маленькая, что ее можно не заметить, если не знать, куда смотреть. Его взгляд скользит ниже — по животу, по полотенцу, которое держится на честном слове и, кажется, вот-вот упадет. И внутри — там, где последние четыре года было только холодное, выжженное пространство — вспыхивает что-то. Теплое, горячее, почти болезненное. Возбуждение — дикое, неконтролируемое, как пламя, которое разгорается от одной искры. «Нет, только не это. Только не сейчас» Но тело не слушается. Он чувствует, как кровь приливает к лицу, как дыхание перехватывает, как пальцы сами собой сжимаются в кулаки, чтобы не протянуться, не коснуться, не провести по этой коже, которую он помнит так хорошо и так давно не чувствовал. Илья замечает. Конечно, замечает. Его взгляд — голубые глаза, в которых играет насмешка — скользит по лицу Шейна, по его шее, где пульс бьется чаще обычного, по его рукам, сжатым в кулаки. — Холландер, — говорит он, и голос его низкий, хриплый, с ноткой довольного кота, который нашел сметану, — Ты смотришь на меня так, будто я — последний стейк на голодной планете. — Заткнись, — огрызается Шейн, но голос его звучит слабее, чем хотелось бы. Он отводит взгляд — резко, почти испуганно — и смотрит в стену, на обои, на трещину в углу, куда угодно, только не на Илью. — Я пришел не за этим. — А за чем? — Илья делает шаг вперед, и полотенце качается на его бедрах, как маятник, отсчитывающий секунды до катастрофы. — Моя мама, — выпаливает Шейн, и это слово — «мама» — действует как ведро холодной воды. Жар спадает, возбуждение отступает, уступая место панике. — Она на кухне. Приехала. Неожиданно. Она не должна тебя видеть. Илья замирает. Улыбка сползает с его лица. — Что значит «не должна»? — То и значит, — Шейн наконец поднимает глаза, смотрит на Илью в упор, — Она не знает о тебе. О нас. Конечно не знает. Она не должна знать. Не сейчас. Не так. Поэтому ты сидишь здесь, не высовываешься, не шумишь и, ради всего святого, не выходишь на кухню, пока я не скажу. Понял? Илья молчит. Смотрит на Шейна — на его растерянное лицо, на сжатые кулаки, на кадык, который дергается, когда он сглатывает. — Понял, — говорит он наконец, — Сижу. Не высовываюсь. Только... — Что? — Шейн уже у двери, уже готов бежать, спасать ситуацию, выкручиваться. — Ты бы прикрыл дверь, — Илья кивает в сторону коридора, — А то мама может увидеть тебя стоящим на пороге моей комнаты. И заинтересоваться. Шейн вылетает из комнаты, почти не касаясь пола, и захлопывает за собой дверь с такой силой, что стены вздрагивают. «Идиот» — ругает он себя, спускаясь по лестнице, стараясь дышать ровно, унять дрожь в руках, стереть с лица все следы паники. «Идиот, Холландер. Ты должен был одеться. Ты должен был взять себя в руки. Ты должен был не смотреть на него. Ты должен был...» Он не знает, что он должен был. Потому что все, что он знал — правила, границы, дистанция — рассыпается в прах, как только он оказывается рядом с Ильей. Как только видит его тело, его татуировки, эту чертову букву «S», которая жжет изнутри болью и надеждой. Юна Холландер уже закончила с готовкой. На столе — контейнеры с едой, аккуратно упакованные, подписанные черным маркером: «бульон», «омлет», «рис». В раковине — сковорода, которую она моет, повернувшись к Шейну спиной. Но она слышит его шаги — она всегда слышит. — Сынок, — говорит она, не оборачиваясь, — У тебя есть кто-то? Шейн замирает. Сердце пропускает удар, потом начинает биться где-то в горле. — Что? Нет. С чего ты взяла? — Я не слепая, — Юна поворачивается, вытирает руки о фартук, — На диване в гостиной — куртка. Мужская. Не твоя. Твои куртки висят в прихожей. Эта — другая. Кожаная. Дорогая. Не твоего размера. Шейн смотрит на диван. Куртка Ильи — черная, кожаная — лежит на подушке, как забытое доказательство. Он не заметил ее вчера. Или заметил, но не придал значения. А мама — она замечает все. — Это... это друг, — Шейн выдавливает слова, чувствуя, как они застревают в горле, как кости, — Товарищ по команде. Он... он помог мне вчера. С температурой. Остался переночевать. Сегодня уедет. Юна смотрит на него. Долго, пристально, как умеют смотреть только матери — пронзительно, сквозь любые маски, сквозь любую ложь, прямо в душу. — Друг, — повторяет она, — Товарищ по команде. Который остался переночевать. И спит в гостевой комнате. — Да, — Шейн кивает, чувствуя, как пот выступает на спине, — Все правильно. Юна молчит. Потом вздыхает — тяжело, по-матерински, с той бесконечной усталостью, которая появляется, когда понимаешь, что ребенок не говорит тебе всего. — Хорошо, — говорит она, снимая фартук, — Я не буду лезть. Но когда будешь готов — расскажешь. — Нечего рассказывать, — Шейн отводит взгляд, — Правда. Юна подходит к нему, кладет руку на плечо — маленькую, теплую, с морщинистыми пальцами. Касается его щеки, проводит по скуле — там, где когда-то были веснушки, а теперь почти ничего. — Ты бледный, сын, — говорит она, — Ешь. Отдыхай. Поправляйся. А я поеду. Поезд через час. — Останься, — вырывается у Шейна, и он сам не знает, зачем говорит это. Может, потому что боится оставаться один с Ильей. Может, потому что скучает по материнскому теплу. Может, потому что хочет, чтобы кто-то был рядом — любой, лишь бы не думать о том, что происходит у него в душе. — Не могу, — Юна убирает руку, — Отец один дома. Скучает. Звонил уже два раза. Спрашивал, когда я вернусь. Я обещала к вечеру. — Тогда... — Шейн сглатывает, — Я провожу тебя. — Не надо, — мама улыбается — мягко, печально, с той бесконечной нежностью, которая бывает только у матерей, — Ты болен. Тебе нужен покой. А твой... друг... пусть остается, если помогает. Мне не жалко. Она собирается быстро — кладет оставшиеся контейнеры в сумку, целует Шейна в щеку, гладит по голове, как маленького. И уходит. Дверь закрывается с мягким щелчком, и Шейн остается один в тишине, которая теперь кажется еще более тяжелой, чем прежде. «Она знает. Она всегда знает. Она не говорит — потому что ждет. Потому что верит, что я расскажу сам. Когда буду готов. А я... я не готов. Не сейчас. Может, никогда» В гостевой комнате Илья сидит на краю кровати, уже одетый — джинсы, футболка, носки. Он не двигался с тех пор, как Шейн вылетел за дверь. Сидел, сжимая в руках полотенце — уже не на бедрах, а на плечах — и слушал. Голоса снизу — приглушенные, неразборчивые, но такие живые. Голос Шейна — напряженный, как натянутая струна, которая вот-вот лопнет. Голос женщины — мягкий, спокойный, с акцентом, который Илья не может определить. «Его мама» — думает Илья, и внутри все сжимается. «Она здесь. В двух шагах. Если бы я вышел — если бы не послушался — она бы увидела меня. И что бы я сказал? Здравствуйте, я Илья. Тот самый, из-за которого ваш сын страдал четыре года. Тот самый, который не умеет любить, но не может отпустить. Тот самый, который спит в этом доме, потому что ваш сын позволил» Он проводит рукой по лицу, трет глаза, чувствуя, как усталость наваливается тяжелым грузом. Но сквозь усталость — другая мысль, горячая, почти обжигающая — взгляд Шейна. Тот самый — голодный, жадный, когда он смотрел на его тело, на татуировки, на букву «S» на ребрах. «Ты смотрел на меня, Холландер» «Ты смотрел так, как не смотрел четыре года. Ты хотел меня. Я видел. Твои зрачки расширились, дыхание сбилось, кулаки сжались. Ты хотел меня. Твое желание. Твое тело, которое помнит мое тело» Он встает, подходит к окну, смотрит на монреальскую улицу — тихую, почти сонную. Где-то там, за домами, Шейн провожает маму — или она уже уехала, оставив его одного с мыслями, с паникой, с ним, Ильей. «Я хочу тебя» — признается он себе, и это признание не пугает его, как раньше. «Я хочу тебя четыре года. Нет, все восемь блядских лет. Я хочу тебя всегда. Я хочу твое тело, твои руки, твои веснушки, которые почти исчезли. Я хочу твой смех, твое ворчание, твое «заткнись, Розанов». Я хочу, чтобы ты снова посмотрел на меня так, как смотрел сегодня. С желанием. С голодом. С той самой искрой» Он слышит шаги в коридоре. Шейн поднимается по лестнице — медленно, тяжело, как человек, который нес непосильную ношу и наконец сбросил ее. Илья знает, что сейчас будет. Шейн зайдет. Скажет что-нибудь грубое. Огрызнется. Будет делать вид, что ничего не случилось. Что он не смотрел на Илью как на последний стейк. Что буква «S» на его ребрах — просто буква, случайность, совпадение. Но Илья знает правду. Он видел этот взгляд. Он чувствовал этот голод. И он будет ждать. Столько, сколько нужно. Потому что ради того, чтобы снова увидеть этот взгляд — не на секунду, не украдкой, а по-настоящему, без страха, без масок — он готов ждать вечность. Шейн стоит перед дверью гостевой комнаты целую вечность. По крайней мере, ему так кажется. Рука занесена для стука, но пальцы не слушаются — они все еще помнят, как сжимались в кулаки при виде обнаженного тела Ильи, как дрожали, когда он ловил себя на том, что не может отвести взгляд. «Ты справишься. Ты — чертов Холландер. Ты выходил на лед с переломом ключицы. Ты играл в финале с температурой под сорок. Ты можешь постучать в дверь. Это просто дверь. За ней — просто человек. Просто...» Он не заканчивает мысль. Потому что Илья — не «просто человек». Илья — это тот, кто заставляет его сердце биться быстрее, а мозг — отключаться. Илья — это четыре года молчания, сотни непрочитанных сообщений и одна буква «S» на ребрах, которая жжет изнутри. Шейн стучит. Три коротких удара — сухих, деловых, как выстрелы. — Войдите, — голос Ильи звучит из-за двери — ровно, спокойно, без той насмешки, что была утром. Шейн открывает дверь. Заходит. И выдыхает — так облегченно, что сам удивляется. Илья одет. Джинсы, футболка, носки — даже волосы уже почти высохли и снова стали кудрявыми, как всегда. Он сидит на краю кровати, сжимая в руках телефон, и смотрит на Шейна с легким любопытством — как кошка, которая наблюдает за мышью, не зная, хочет ли она ее съесть или поиграть. — Ты одет, — вырывается у Шейна прежде, чем он успевает подумать. — А ты — нет, — Илья кивает на его голый торс, на штаны, которые держатся на честном слове, — Ты так и будешь ходить в одном этом? Или у тебя есть фетиш на холод? — Заткнись, — Шейн скрещивает руки на груди — то ли чтобы защититься, то ли чтобы скрыть дрожь, которая не имеет никакого отношения к температуре, — Я просто не успел одеться. Мама пришла, потом ты... короче, некогда было. — Некогда было, — Илья усмехается, и эта усмешка — теплая, почти ласковая — режет Шейна больнее, чем любая насмешка, — Ты бегал по дому голым, потому что тебе было некогда? — Я не бегал, — Шейн чувствует, как кровь приливает к лицу, — И я не голый. На мне штаны. — Штаны — это хорошо, — Илья встает с кровати, делает шаг к Шейну, и тот инстинктивно отступает — прямо в дверной косяк, больно ударяясь лопаткой, — Но если ты так будешь реагировать на каждое мое слово, ты расшибешь себе всю спину. — Я нормально реагирую, — Шейн трет ушибленное место, стараясь не смотреть на Илью, — А ты... ты просто невыносим. Ты это знаешь? — Знаю, — Илья останавливается в шаге от него, и Шейн чувствует его запах — гель для душа, что-то цитрусовое, и тот самый, родной, от которого у него кружится голова, — Ты мне уже говорил. Тысячу и один раз. Они стоят так — слишком близко для двух людей, которые четыре года делали вид, что друг друга не существует. Шейн смотрит куда угодно — на стену, на пол, на свои босые ноги — только не в эти голубые глаза. Но краем зрения он все равно видит. Видит, как Илья рассматривает его — не так, как утром, когда в его взгляде была только насмешка и желание. Сейчас — иначе. Мягче. Как будто он изучает что-то драгоценное, что боится сломать. Илья смотрит на Шейна и не может отвести взгляд. Потому что перед ним — не просто Холландер, не просто капитан «Монреаля», не просто человек, который четыре года игнорировал его сообщения. Перед ним — его Шейн. Тот самый, с которым он провел восемь лет, прячась по отелям и съемным квартирам. Тот самый, который когда-то — так давно, что кажется, будто это было в другой жизни — смотрел на него так же, как сейчас. Испуганно. Жадно. Непонимающе. Внутри вспыхивают воспоминания. Не четкие — размытые, как старые фотографии, которые долго лежали на солнце. Но от этого — не менее болезненные.

Монреаль, 2011 год.

Апартаменты, которые Шейн купил специально для них — для встреч, для тишины, для того, чтобы хотя бы на несколько часов забыть, кто они такие на льду и при свете софитов. Илья помнит этот вечер до мельчайших подробностей — как будто кто-то выжег каждую секунду раскаленным железом на внутренней стороне век. Октябрь за окном, дождь барабанит по стеклу, и в комнате темно — только свет от уличных фонарей пробивается сквозь жалюзи, рисуя на стенах полосы, похожие на клетки. Они в клетке. Но сегодня — по собственному желанию. Шейн стоит посреди спальни, спиной к Илье, и смотрит в окно. Его руки дрожат — Илья видит, как напряжены плечи, как пальцы сжимаются в кулаки и разжимаются. Он в серых спортивных штанах и белой футболке, которая просвечивает в полумраке, и Илья знает, что под ней — кожа, которую он изучил за два года лучше, чем свою собственную. Но не полностью. Не так, как хотелось бы. — Холландер, — голос Ильи звучит тихо, почти шепотом, чтобы не спугнуть, — Иди сюда. Холландер оборачивается. В его карих глазах — страх и желание, смешанные в равных пропорциях. Он боится. Илья видит это — как дрожит его нижняя губа, как взгляд мечется от лица Розанова к кровати, от кровати — к двери, как будто он все еще думает, не сбежать ли. — Я не знаю, — шепчет Шейн, и голос его срывается, — Я никогда... я не делал этого. Ни с кем. — Я знаю, — Илья протягивает руку, — Я буду осторожен. Обещаю. Он не говорит, что для него это тоже впервые. Не с мужчиной — с ним. С Шейном. С человеком, который за два года стал для него чем-то большим, чем просто соперник, просто партнер по ночным встречам, просто тот, кому можно доверять. Он не говорит, потому что не умеет. Потому что слова застревают в горле, превращаясь в комья страха и гордости. Шейн подходит. Медленно. Останавливается в шаге от Ильи, смотрит снизу вверх — потому что Розанов выше на пару сантиметров — и выдыхает. — Ладно. Но если будет больно — я тебе врежу. — Хорошо. Илья берет его за руку. Ведет к кровати — к той самой, с темно-синим бельем, которое Шейн выбрал специально. Усаживает на край, сам опускается перед ним на колени. Снимает с него футболку — медленно, целуя каждый открывшийся сантиметр кожи. Ключицы, грудь, живот. Шейн дрожит под его губами, как натянутая струна, и тихо постанывает — сдавленно, как будто боится, что кто-то услышит. — Ложись, — командует Илья, поднимаясь. Шейн ложится. На спину, на подушки, смотрит в потолок, и в его глазах — все та же смесь страха и желания. Илья ложится рядом, на бок, опираясь на локоть, и смотрит на него — на черные волосы, разметавшиеся по синему белью, на веснушки, которые в полумраке кажутся россыпью золотых монет, на губы — приоткрытые, влажные. — Расслабься, — шепчет он, проводя пальцами по щеке Шейна, — Я не сделаю тебе больно. — Я не боюсь, — Шейн отводит взгляд. Илья молчит. Потому что не знает, что будет после. Не знает, сможет ли он остаться. Не знает, сможет ли Шейн. Но сейчас — сейчас он хочет. Так сильно, что тело горит, а мысли путаются, оставляя место только одному — прикоснуться. Почувствовать. Быть внутри. Он целует его — долго, глубоко, чувствуя, как Шейн отвечает — сначала робко, потом смелее, впуская языком, притягивая за шею, прижимаясь всем телом. Илья скользит рукой по его боку, по талии, по животу — ниже, к поясу штанов. Шейн выгибается дугой, когда пальцы касаются его члена через ткань, и тихо стонет — первый настоящий стон, не сдавленный, не испуганный, а полный желания. — Хочешь? — шепчет Илья ему в губы. — Да, — выдыхает Шейн, — Да, Розанов. Хочу. Илья стягивает с него штаны и белье одним движением — Шейн помогает, приподнимая бедра. Остается нагой — весь, целиком, беззащитный, как в первый раз. Илья отстраняется, чтобы посмотреть. Его взгляд скользит по телу — по узким бедрам, по впалому животу, по члену, уже твердому, прижавшемуся к животу, по бедрам, которые дрожат от напряжения. Шейн смущенно отворачивается, закрывая лицо рукой. — Не смотри, — бормочет он, — Неудобно. — Красиво, — Илья убирает его руку, целует в уголок губ, — Ты красивый, Холландер. Не прячься. Он раздевается сам — быстро, потому что ждать больше нет сил. Футболка летит на пол, джинсы — туда же, белье. Шейн смотрит на него — жадно, голодно, как на последний кусок хлеба в голодную зиму. Илья ложится сверху, нависает, чувствуя, как горячее тело прижимается к нему, как ноги Шейна раздвигаются, чтобы принять его бедра. — Я буду растягивать, — шепчет Илья, целуя его шею, ключицы, грудь, — Медленно. Терпи. Смазка — на тумбочке, они подготовились заранее, хотя Шейн краснел, когда покупал ее, а Илья краснел, когда доставал из пакета. Теперь она скользит по пальцам — холодная, липкая, странная. Илья опускает руку между бедер Шейна, находит вход, касается — осторожно, почти невесомо. Шейн вздрагивает, закусывает губу, закрывает глаза. — Смотри на меня, — просит Илья, — Не закрывай. Шейн открывает глаза. В них — страх, доверие, желание. Илья вводит один палец — медленно, до первого сустава, до второго. Шейн выдыхает — резко, как после долгого ныряния. — Нормально? — спрашивает Илья, замирая. — Да, — шепчет Шейн, — Давай дальше. Второй палец — труднее. Шейн морщится, цепляется пальцами за плечи Ильи, впиваясь ногтями в кожу. Илья целует его — в лоб, в щеки, в уголки губ — чтобы отвлечь. Растягивает медленно, осторожно, чувствуя, как мышцы сжимаются вокруг пальцев, как Шейн дышит — тяжело, прерывисто, почти со стоном. — Розанов, — выдыхает он, и это звучит как мольба, — Еще. Третий палец. Шейн прогибается, вскрикивает — не от боли, от того, что слишком много ощущений разом. Илья замирает, дает привыкнуть. Ждет, пока дыхание выровняется, пока пальцы на плечах разожмутся. — Теперь я, — шепчет он, убирая пальцы, — Готов? Шейн кивает. Губы прикушены до крови, глаза блестят — от возбуждения, от слез, которые он не позволяет себе пролить. Илья наносит смазку на свой член — твердый, пульсирующий, от одного вида Шейна готовый кончить раньше времени. Направляет, приставляя к входу. Замирает на секунду — смотрит в глаза Шейна, видит в них разрешение и страх. — Потерпи, — говорит он, — Первые секунды самые трудные. Он входит. Медленно — сантиметр за сантиметром, чувствуя, как тело Шейна принимает его, как сжимается вокруг, горячее, влажное, живое. Шейн стонет — глухо, сдавленно, зажмурившись. Илья останавливается, когда входит наполовину. — Больно? — Немного, — Шейн открывает глаза, — Но терпимо. Продолжай. Илья входит до конца — и замирает, чувствуя, как член утопает в нем полностью, как горячие стенки обхватывают его, как каждое движение — пытка и блаженство одновременно. — Ты внутри, — шепчет Шейн, и в его голосе — удивление, восторг, что-то похожее на благодарность, — Ты внутри меня. — Да, — Илья начинает двигаться — медленно, осторожно, боясь сделать больно, — Я внутри тебя, Холландер. Шейн откидывает голову на подушку, закрывает глаза. Его тело расслабляется — мышцы больше не сжимаются в спазмах, бедра раздвигаются шире, ноги обхватывают Илью за талию, притягивая ближе. — Быстрее, — просит он, — Не бойся. Я не сломаюсь. Илья ускоряется. Ритм становится глубже, жестче, откровеннее. Шейн стонет — громко, уже не сдерживаясь, выгибаясь под ним, как лук перед выстрелом. Илья ловит его губы, целует — жадно, собственнически, чувствуя, как смазка смешивается с потом, как тела скользят друг по другу, как мир сужается до этой комнаты, до этой кровати, до этого человека под ним. — Повернись, — шепчет Илья, останавливаясь, — На колени. Хочу видеть тебя сзади. Шейн поворачивается. Встает на колени, опираясь на локти, оттопыривая задницу — так, как Илья просил. Его спина изгибается плавной дугой, позвоночник проступает под кожей. Илья смотрит — на узкую талию, на ягодицы, раздвинутые для него, на естественную смазку, которая стекает по внутренней стороне бедер, блестя в тусклом свете. И чувствует, как внутри разгорается пожар — дикий, неконтролируемый, первобытный. — Красиво, — выдыхает он, проводя рукой по спине Шейна, по пояснице, по ягодицам, — Так красиво, Холландер. Он входит снова — легко, потому что Шейн уже растянут, уже готов, уже ждет. Илья держит его за бедра, задавая ритм — глубокий, размеренный, почти жестокий. Шейн стонет в подушку, прогибаясь еще сильнее, оттопыриваясь еще больше, подмахивая в такт движениям. — Да, — шепчет он, срываясь на крик, — Да, Розанов. Еще. Не останавливайся. Илья не останавливается. Он входит в него снова и снова, чувствуя, как член скользит в горячей влажной плоти, как мышцы сжимаются вокруг него, как Шейн дрожит под его руками, как его стоны становятся громче, отчаяннее, как он начинает подмахивать сам — навстречу, глубже, жестче. — Розанов, — шепчет Шейн, поворачивая голову, и это имя — фамилия, такое официальное, такое далекое — звучит как самое интимное, что можно сказать. — Розанов, я сейчас... — Кончай, — командует Илья, ускоряясь. — Кончай, Холландер. Я хочу чувствовать, как ты кончаешь. Шейн кончает с криком — громким, отчаянным, почти болезненным. Его тело выгибается дугой, мышцы сжимаются вокруг члена Ильи, и Розанов чувствует, как оргазм накатывает на него — волной, горячей, неудержимой, заставляя выгнуться и замереть, изливаясь глубоко внутрь. Он падает на Шейна — сверху, тяжело, мокрый, сбитый. Обнимает его за плечи, утыкается носом в затылок, вдыхает запах пота, секса, чего-то еще. — Ты как? — шепчет он, когда дыхание выравнивается. — Хорошо, — Шейн поворачивается к нему — глаза блестят, губы припухшие, щеки мокрые от слез, — Очень хорошо. Боялся, что будет хуже. — Я же сказал — я буду осторожен, — Илья целует его в лоб, в щеки, в веснушки. — Ты ничего не говорил, — Шейн улыбается — впервые за этот вечер, по-настоящему, — Ты сказал, что будешь осторожен. Но не говорил, что будет так... так... — Что? — Илья усмехается, проводя пальцами по его спине. — Так правильно, — шепчет Шейн, закрывая глаза.

Монреаль, 2020 год.

Теперь, стоя в гостевой комнате, глядя на Шейна — старше на девять лет, с новыми морщинками, с веснушками, которые почти исчезли — Илья чувствует, как внутри все переворачивается. Тепло разливается по телу — не то, которое толкает на глупости, а другое, тихое, почти печальное. Ностальгия. По тому, что было. По тому, что могло бы быть. По их первой ночи в апартаментах, которые Шейн купил для них, а потом продал, когда все закончилось. — Розанов, — голос Шейна вырывает его из воспоминаний, как ледяной душ, — Ты меня слушаешь? — Что? — Илья моргает, возвращаясь в реальность. Шейн стоит на том же месте, скрестив руки на груди, и смотрит на него с подозрением, — Да. Слушаю. — Я сказал, что, наверное, ты голодный, — Шейн хмурится, но в его голосе нет привычной злости — только усталость, — Мама приготовила еду. Много. Надо поесть, пока не остыло. — А ты? — Илья делает шаг назад, давая Шейну пространство, — Ты тоже будешь? — Я сначала оденусь, — Шейн кивает в сторону двери, — А потом спущусь. И ты спускайся. Нечего сидеть в четырех стенах. Он разворачивается и выходит в коридор, не дожидаясь ответа. Илья смотрит ему вслед и краем глаза замечает то, чего не должен был видеть — открытую дверь в комнату Шейна. Беспорядок. Настоящий, живой, человеческий беспорядок — такой неожиданный в этом стерильном доме. Кровать не заправлена — простыня сбита в ком, подушка лежит на полу, одеяло свешивается с края. На тумбочке — стакан с остатками воды, контейнер от таблеток, телефон — тот самый, старый, с трещиной на экране. На стуле — гора одежды: футболки, джинсы, свитер. На полу — клюшка, коньки, несколько книг, которые, наверное, упали с полки. «Температура» — понимает Илья, и внутри что-то сжимается — жалость, смешанная с нежностью. «У него была температура. Он не мог даже встать с кровати» Шейн захлопывает дверь своей комнаты — резко, как будто испугавшись, что Илья увидит слишком много. Но Илья уже увидел. И запомнил. Этот беспорядок — он говорит больше, чем любые слова. Говорит о том, что Шейн — живой. Что он не робот. Что он устает, болеет, страдает. Что он — человек. И что он доверяет Илье достаточно, чтобы позволить ему увидеть это. Они завтракают на той самой кухне, где несколько часов назад стояла Юна Холландер и готовила для больного сына. Стол уставлен контейнерами — омлет с овощами, рис, бульон. Илья накладывает себе полную тарелку, но ест без аппетита — потому что все его внимание приковано к Шейну, который сидит напротив, в чистой футболке и штанах, с аккуратно расчесанными волосами, и делает вид, что ничего не произошло. Тишина висит между ними — густая, почти осязаемая, как туман над рекой. Илья несколько раз открывает рот, чтобы сказать что-то, но Шейн смотрит на него так — с прищуром, с предупреждением, с немым «только попробуй» — что слова застревают в горле. — Бульон хороший, — наконец выдавливает Илья, просто чтобы нарушить тишину. — Ммм, — Шейн кивает, не поднимая глаз от тарелки. Он ковыряет омлет вилкой, подносит ко рту, жует медленно, как будто каждое движение дается ему с трудом. — Твоя мама вкусно готовит, — продолжает Илья, чувствуя себя идиотом, — Лучше, чем в ресторанах. — Она готовит для семьи, — Шейн пожимает плечами, — Не для ресторанов. — Я и говорю... — Розанов, — Шейн поднимает голову, и в его глазах — та самая злость, которую Илья привык видеть последние четыре года. Но сейчас она кажется ненастоящей, наигранной, как маска, которую надевают, чтобы скрыть боль. — Давай просто поедим в тишине. Хорошо? Я не хочу разговаривать. Я хочу есть. И чтобы никто не лез ко мне с разговорами. Илья закрывает рот. Кивает. Откусывает кусок омлета и жует, стараясь не смотреть на Шейна. Но краем глаза все равно видит — как тот сидит, сжавшись, как пружина, как его пальцы дрожат, когда он подносит вилку ко рту, как его взгляд блуждает по кухне — от окна к столу, от стола к плите, от плиты к рукам Ильи, которые сжимают вилку. «Он смотрит на меня» — понимает Илья, и внутри разливается тепло. «Он не может оторваться. Он смотрит на меня и вспоминает. Вспоминает то, что было. Вспоминает то, что мы потеряли. Вспоминает то, что, возможно, можно вернуть» Шейн действительно смотрит. Не может остановиться. Каждое движение Ильи — как завороженный. Как он откусывает омлет, как жует, как облизывает губы, как поправляет кудри, упавшие на лоб. И в голове — каша из воспоминаний, которые он пытался забыть четыре года. Как Илья касался его. Как его руки скользили по телу, как его губы находили самые чувствительные места, как он шептал — «Холландер, Холландер, Холландер» — в темноте, и от этого шепота у Холландера подкашивались колени. «Остановись. Хватит. Это было девять лет назад. Все изменилось. Он изменился. Ты изменился. Ничего не вернуть» Но сердце — непослушное сердце — стучит в унисон с движениями Ильи, и Шейн чувствует, как внутри — там, где он выстроил крепостные стены — появляется трещина. Маленькая, тонкая, почти незаметная. Но она есть. И она растет с каждой секундой, с каждым вздохом, с каждым взглядом, который они украдкой бросают друг на друга. — Доем — и пойду работать, — бормочет Шейн, чтобы заполнить тишину, — У меня видеоразбор. Завтра игра. — Тебе нельзя работать, — Илья смотрит на него с беспокойством, — У тебя температура. — Уже почти нет, — врет Шейн, — И я не могу пропустить разбор. Капитан должен быть в курсе. — Капитан должен лечиться, — парирует Илья, но в его голосе нет спора — только усталость от того, что он не может заставить Шейна заботиться о себе. — Не учи меня жить, Розанов, — Шейн встает из-за стола, уносит тарелку в раковину, — Сам разберусь. Он не оборачивается. Стоит у раковины, сжимая край столешницы, и смотрит в окно на монреальское утро. За стеклом — деревья, дома, небо. А в отражении — Илья. Сидит за столом, смотрит на него, и в его глазах — столько боли и надежды, что Шейну хочется закричать. «Почему ты не ушел? Почему ты остался? Почему ты смотришь на меня так, будто я — единственное, что имеет значение? Почему ты не можешь просто... исчезнуть? Как раньше? Как всегда?» Но Илья не исчезает. Он сидит за столом, допивает остывший кофе, и ждет. Чего — Шейн не знает. Ответа? Прощения? Шанса? Или просто — возможности быть рядом, даже если это ничего не изменит. — Иди, — говорит Шейн, — Иди занимайся своими делами. Я сам уберу. — У тебя температура, — повторяет Илья. — У меня все нормально, — Шейн поворачивается к нему, и их взгляды встречаются. В карих глазах — усталость, боль и что-то еще, что Илья не может прочитать, — Просто... дай мне побыть одному. Хорошо? Илья кивает. Встает, забирает свою тарелку, ставит ее в раковину — рядом с тарелкой Шейна. Их руки почти касаются, но не касаются. Илья чувствует тепло, исходящее от тела Шейна, и внутри все сжимается. — Хорошо, — говорит он, — Я буду наверху. Если я понадоблюсь. — Не понадобишься, — Шейн отворачивается. Илья уходит. Поднимается по лестнице, заходит в гостевую комнату, закрывает за собой дверь. Садится на кровать, сжимая в руках телефон, и смотрит в стену. Внутри — тишина. Такая громкая, что закладывает уши. На кухне Шейн стоит у раковины, сжимая край столешницы, и смотрит на две тарелки — свою и Ильи. Рядом, совсем рядом. Как они сами. Близко, но не касаясь. «Идиот, Холландер. Ты позволил ему остаться. Ты позволил ему смотреть на себя. Ты позволил себе смотреть на него. Что дальше? Что ты будешь делать, когда он уйдет? А он уйдет. Он всегда уходит» Шейн закрывает глаза. Чувствует, как внутри — там, где четыре года была пустота, — что-то шевелится. Теплое, живое, почти забытое. Надежда. Он ненавидит ее. Но не может убить. Как не может убить любовь к человеку, который сидит наверху, в его доме, в его комнате для гостей, и ждет. Чего — Шейн не знает. И боится узнать.