Пятилетие // For you

Следующее утро в доме Шейна встретило Илью звонком телефона — настойчивым, требовательным, как сирена пожарной тревоги. Агент. Тренер. Одиннадцать пропущенных за время, пока он спал в объятиях Холландера, забыв о существовании внешнего мира. Илья взял трубку, когда звонок повторился в двенадцатый раз. Голос тренера — жесткий, недовольный, с нотками плохо скрываемой ярости — ударил по ушам, как клюшка по пустым трибунам. — Розанов, ты где? Ты пропал на несколько дней! Команда без капитана! У нас матчи! Ты вообще помнишь, что ты капитан? Илья слушал и чувствовал, как внутри — там, где еще минуту назад было тепло и спокойно — поднимается что-то похожее на стыд. Совсем немного. Самую малость. Потому что тренер был прав — он забыл. Забыл о команде, о матчах, о том, что он капитан. О том, что где-то там, в Бостоне, его ждет команда и хоккей, которые не знают, куда он пропал. Которые, наверное, уже придумали десяток версий — от травмы до тайного романа с неизвестной моделью. Он хотел сказать тренеру что-то грубое, как обычно — отмахнуться, пошутить, перевести тему. Но не смог. Потому что внутри — там, где стыд боролся с чем-то другим — теплилось осознание, которое грело сильнее, чем любой упрек. «Шейн не ушел» — подумал Илья, и уголки его губ дрогнули в почти незаметной улыбке. «Он не ушел. Он сам потянулся ко мне. Он обнял меня. Он не выгнал. Он остался» — Я вернусь завтра, — сказал Илья в трубку, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — Были личные обстоятельства. Извините. Тренер еще что-то говорил — про ответственность, про профессионализм, про то, что он не мальчик и должен понимать. Илья кивал, хотя его не видели. И думал о Шейне. О том, как тот сидел на диване, обнимая его. О том, как его пальцы гладили спину — медленно, успокаивающе, как в те времена, когда они были молодыми и мир не рухнул. Шейн сидел на кухне, пил имбирный эль, смотрел в окно. Мысли в голове путались, как нитки в старом клубке, который давно пора выбросить, но рука не поднимается. Он не понимал, почему не хочет отталкивать Илью. Должен был. Сигнал — старый, знакомый, надежный — все еще звучал где-то на задворках сознания: «Беги. Защищайся. Не доверяй. Он обманет. Он уйдет. Он сделает больно». Но тело не слушалось. Или, может быть, слушалось, но не того голоса. «Я обижен» — признался себе Шейн, и это признание было горьким, как тот имбирный эль, который он пил холодным, когда никто не видел. «Но я пошел к нему. Сам. Обнял. Потому что не мог иначе. Потому что он выглядел так, будто умирает» Он не понимал, почему так поступил. Не находил объяснений в своей логике, в своих ритуалах, в своих правилах, которые выстраивал годами. Сознание требовало предсказуемости — а Илья был непредсказуем. Требовало контроля — а рядом с Ильей контроль рассыпался в прах. Требовало дистанции — а Шейн сам сокращал ее, шаг за шагом, вопреки всему, чему научил себя. «Может быть, я хочу... просто быть. Рядом. С ним. Даже если это страшно. Даже если это неправильно. Даже если это сломает меня» — подумал он, и эта мысль была такой простой, такой человеческой, что стало почти страшно. Телефон зазвонил — тренер «Монреаля». Шейн взял трубку, и голос Ламберта — обычно жесткий, требовательный — сейчас звучал почти взволнованно. — Холландер, ты как? Ты готов вернуться? Шейн сжал телефон. В голове — каша из мыслей, страхов, сомнений. Но где-то глубоко — там, где жила та часть его, которая все еще верила в хоккей, в игру, в лед, который никогда не предает — вспыхнуло что-то теплое. — Да, — сказал он, и голос его звучал ровнее, чем он ожидал, — На следующей неделе. Игра с «Пантерами». Я буду. Тренер почти взвизгнул. Не потому что был сентиментальным — нет, Ламберт не умел быть сентиментальным. Просто «Монреаль» без своего капитана проиграл два матча подряд, и возвращение Холландера было как глоток свежего воздуха в душной раздевалке. — Отлично, — сказал тренер, — Ждем. Поправляйся. Шейн положил трубку. Посмотрел на Илью, который стоял на пороге кухни с рюкзаком за спиной — собранный, готовый уезжать, но с таким лицом, будто не хотел уезжать вовсе. — Мне пора, — сказал Илья, и в его голосе — хриплом, с акцентом, который становился гуще, когда он волновался — было что-то, от чего у Шейна сжалось сердце. — Знаю, — ответил Шейн. Встал из-за стола, подошел к нему. Остановился в шаге — не ближе, но и не дальше, — Позвони, когда доедешь. — Позвоню, — Илья кивнул. Помедлил. Потом протянул руку, коснулся его щеки — осторожно, почти невесомо, как будто боялся, что Шейн исчезнет, если надавит сильнее. — Ты как? — Нормально, — Шейн не отстранился. Позволил. Потому что хотел. Потому что это — его рука на его щеке — было как обещание. Которое он не смел назвать. — Езжай. Не опаздывай. Илья ушел. Дверь закрылась. Шейн остался один — в своей кухне, в своем доме, в своем городе. Но внутри — там, где раньше была пустота, которая съедала его изнутри — теперь было что-то другое. Не тепло — еще нет. Не покой — рано. Но и не холод. Не пустота. Что-то между. «Он обещал позвонить. Он вернется. И я не буду его отталкивать. Попробую. Не знаю, получится ли. Но попробую» Он сел на диван, обнял подушку, которая все еще пахла Ильей — кожей, кофе, чем-то еще, неуловимым, родным. Закрыл глаза. И впервые за четыре года — не почувствовал одиночества. Три месяца. Сто дней. Илья не считал — но запомнил каждую переписку, каждый звонок, каждую ночь, когда голос Шейна звучал в трубке, теплый, сонный, иногда насмешливый. Первые недели были странными. Илья напрягался, когда Шейн не отвечал на сообщение в течение двух часов — начинал сыпать вопросами: «Ты где?» «Что случилось?» «Почему молчишь?» А потом получал ответ — короткий, колкий, как укол. «Розанов, я был на тренировке» «Не дышу без твоего разрешения» «Отстань» И выдыхал. Потому что он ответил. Потому что он все еще там. Потому что он не исчез. Они переписывались часто — почти каждый день. Илья подкалывал, Шейн в шутку огрызался. Как в старые времена, но мягче — без той горечи, которая была раньше, без той боли, которая отравляла каждое слово.

Лили: Ты видел новость?

Стивенс из Детройта сломал клюшку о голову судьи

Я рыдал😂

Судья был в крови, но свистнул проброс. Герой

6 декабря 2020, 20:13

Джейн: Видел Судья идиот. Стивенс псих Ты еще хуже 6 декабря 2020, 20:14

Лили: Я тебя люблю

Ты такой добрый сегодня☺️

6 декабря 2020, 20:14

Джейн: Отвали Я серьезно🙄 6 декабря 2020, 20:16

Лили: Я тоже серьезно

Ты добрый. Как котенок

Злой котенок😼

6 декабря 2020, 20:16

Джейн: Я тебя заблокирую 6 декабря 2020, 20:16

Лили: Не заблокируешь

Скучно будет

6 декабря 2020, 20:16

Джейн: Ты прав. Скучно Но все равно отвали 6 декабря 2020, 20:17

***

Лили: Я съел три бургера сегодня

И картошку

И пил колу

Тренер сказал, что я жирный

28 декабря 2020, 18:13

Джейн: Тренер прав Ты жирный И умрешь от инфаркта в 40 28 декабря 2020, 18:13

Лили: Зато счастливый

И не ври, что я жирный

Тебе нравится мое тело😏

28 декабря 2020, 18:14

Джейн: Счастливые не умирают от инфаркта Счастливые живут долго 28 декабря 2020, 18:14

Лили: Ты сейчас прямо как Хейден

Вечно бурчишь

28 декабря 2020, 18:14

Джейн: Господи, при чем тут он🤦🏻 Кто-то должен о тебе заботиться Ты сам о себе не позаботишься 28 декабря 2020, 18:16

Лили: У меня есть ты

Ты заботишься

Зачем мне самому?

28 декабря 2020, 18:17

Джейн: Ты невыносим🙄 28 декабря 2020, 18:18

Лили: Знаю

Ты мне уже говорил

28 декабря 2020, 18:18

Илья любил сплетни. Каждый слух, каждую новость, каждый скандал — он сразу писал Шейну, сжимая телефон в руке, предвкушая его реакцию. Шейн бурчал — но отвечал всегда. Даже когда был не в настроении. Даже когда уставал. Даже когда хотелось просто выключить телефон и забыть о существовании всего мира.

Лили: Слышал, что Кросби закрутил роман с фигуристкой

Такая высокая, блондинка

Представляешь?

12 января 2021, 15:07

Джейн: Не представляю И не хочу 12 января 2021, 15:10

Лили: Ты скучный. Как старик

12 января 2021, 15:11

Джейн: Я и есть старик Тебе не нравится — не пиши 12 января 2021, 15:12

Лили: Нравится

Ты мой старик

12 января 2021, 15:12

Джейн: 🖕 Отвали 12 января 2021, 15:13

Лили: Не отвалю

12 января 2021, 15:13

Илье было тепло от этих переписок. Как будто он сидел у камина в холодный зимний вечер — снаружи ветер, снег, темнота, а внутри — тепло, уют, покой. Шейн возвращался. Не резко — как цунами, которое смывает все на своем пути. Медленно. Как весна — сначала робкие проталины, потом первые цветы, потом зелень, потом тепло. Илья чувствовал это — каждым нервом, каждой клеткой, каждым ударом сердца. «Он возвращается ко мне» — думал Илья, лежа в постели, перечитывая их переписку перед сном. «Не быстро. Не так, как я хочу. Но возвращается. И это главное» Они созванивались по ночам. Обычно — когда кто-то из них не мог заснуть. Илья часто не мог — мысли лезли в голову, как тараканы в темной кухне, не давая покоя. Тогда он набирал номер Шейна — без предупреждения, без «ты спишь?», просто звонил. И Шейн отвечал. Всегда. Даже если уже засыпал — отвечал. Голос сонный, хриплый, с ноткой недовольства, которая тут же исчезала, когда он понимал, что это Илья. — Не спишь? — спрашивал Илья, хотя знал, что не спит — иначе не взял бы трубку. — Не сплю, — отвечал Шейн. Иногда — тихо, почти шепотом. Иногда — с насмешкой: — Ты разбудил меня, Розанов. У тебя есть три минуты, чтобы объяснить, зачем. Илья говорил. Обо всем — о матчах, о тренировках, о том, как скучает по его бурчанию, как ему не хватает его веснушек. Шейн молчал. Иногда — отвечал коротко, односложно. Иногда — смеялся тем смехом, краешком губ, который Илья слышал даже через телефон. Иногда — они просто молчали. Минуту, две, десять. Слушали дыхание друг друга. И этого было достаточно. Однажды — в конце февраля, когда за окном выл ветер, а снег заносил монреальские улицы — разговор стал другим. — Не спится? — спросил Илья, лежа на кровати в своей бостонской квартире, глядя в потолок. — Не спится, — ответил Шейн. Голос его был низким, чуть хриплым — не от сна, от чего-то другого. Илья знал этот голос. Помнил его. — Думаешь о чем-то? — О тебе, — Шейн сказал это просто, как констатацию факта, без смущения, без игры, — Думаю о том, как ты там. В Бостоне. А я здесь. В Монреале. Илья замер. Сердце пропустило удар, потом забилось чаще — глухо, тревожно, как барабан перед боем. — Я тоже о тебе думаю, — сказал он, и голос его сел, — Все время. Каждую минуту. — Расскажи, — попросил Шейн, и в его голосе — низком, тягучем — было что-то, от чего у Ильи перехватило дыхание. Илья закрыл глаза. Представил. Шейн — в своей постели, в сером белье, в темноте. Один. С телефоном в руке. Слушает его голос. — Я хочу, чтобы ты разделся, — сказал Илья, и голос его звучал глухо, с акцентом, который становился гуще от возбуждения, — Хочу, чтобы ты снял футболку. Медленно. Как я люблю. В трубке — тишина. — Господи, Илья. Ты можешь хоть секунду думать не о сексе. Потом — шорох. Шейн слушался. — Снял, — прошептал он, и дыхание его сбилось, — Дальше. — Ложись на спину, — приказал Илья, — Закрой глаза. Представь, что я рядом. Что мои руки на твоем теле. — Может мне еще фото выслать, чтобы ты проверил? — Было бы неплохо. — Ой, отвали, Розанов. Но Шейн слушался. Илья слышал, как он дышит — тяжело, прерывисто, как после долгой смены. Слышал, как скрипит кровать, когда он устраивается поудобнее. — Мои руки скользят по твоей груди, — продолжал Илья, и голос его становился тише, интимнее, как будто они были в одной комнате, а не в разных городах, — Я касаюсь твоих сосков. Сжимаю их. Играю с ними. Ты стонешь? — Да, — выдохнул Шейн, и стон этот — приглушенный, почти неслышный — ударил Илье прямо в пах. — Хорошо, — Илья провел рукой по своему члену, который уже затвердел, пульсировал в такт сердцу. — Теперь моя рука скользит ниже. По животу. По дорожке волос. Я беру твой член. Сжимаю. Провожу пальцем по головке. — Илья, — Шейн простонал. — Ты уже твердый? — спросил Илья, хотя знал ответ. Знал по голосу, по дыханию, по тому, как Шейн скулил в трубку. — Да, — Шейн выдохнул, — Очень. Илья, пожалуйста... — Не торопись, — Илья сжал свой член сильнее, провел большим пальцем по головке, чувствуя, как предэякулят смазывает кожу, — Я хочу, чтобы ты дрочил медленно. Так, как будто это я. Моя рука. Мой ритм. В трубке — сбитое дыхание, тихие стоны, скрип кровати. Шейн дрочил. Илья слышал это — влажные звуки, ритмичные, откровенные. И это заводило его еще сильнее. — Представь, что я внутри тебя, — сказал Илья, и голос его сорвался на грубый шепот, — Представь, как я вхожу в тебя. Медленно. Глубоко. Как твое тело принимает меня. Как ты стонешь, когда я двигаюсь. — Да, — Шейн простонал, и в его голосе — мольба, отчаяние, желание. — Да, Илья… — Кончай, — приказал Илья, ускоряя ритм своей руки, чувствуя, как оргазм накатывает — волной, горячей, неудержимой, — Кончай, Холландер. Я хочу слышать, как ты кончаешь. Шейн кончил с криком — приглушенным, отчаянным, почти болезненным. Илья слышал, как он выгибается, как сжимает телефон, как дыхание сбивается, превращаясь в хрип. И это — этот звук, этот голос, этот стон — отправило Илью за край. Он кончил следом, сжимая член, чувствуя, как сперма выплескивается на живот, на простыни, на пальцы. Тишина. Только дыхание — тяжелое, прерывистое, как после долгой гонки. — Ты здесь? — спросил Шейн, когда дыхание выровнялось. — Здесь, — ответил Илья, и в его голосе — улыбка. Та самая, которую он прятал от всех, кроме Шейна, — Никуда не ушел. — Хорошо, — Шейн выдохнул, — Поспим? — Поспим, — согласился Илья, — Спокойной ночи, Джейн. — Спокойной ночи, Лили. Они не сбрасывали звонок. Лежали в тишине — в разных городах, в разных постелях, но вместе. Слушали дыхание друг друга. И этого было достаточно. Чтобы не чувствовать себя одинокими. На совместных матчах они виделись в отельных номерах. Как в старые добрые времена — но не как тогда. Что-то изменилось. Илья стал нежнее — осторожнее, внимательнее, медленнее. Он больше не набрасывался на Шейна, как голодный зверь, стремясь снять напряжение, забыться, убежать от боли. Он целовал его — долго, изучающее — как будто хотел запомнить каждую родинку, каждую веснушку, каждый миллиметр кожи, который был под его губами. — Ты какой-то... другой, — сказал Шейн однажды, лежа под ним, сжимая пальцами простыни. — Какой? — спросил Илья, не останавливаясь — его губы скользили по шее Шейна, по ключицам, по груди. — Нежный, — Шейн выдохнул, и в его голосе было удивление, — Слишком нежный. Я не привык. — А ты привыкай, — Илья поднял голову, посмотрел на него. В глазах — серьезность, почти грусть. Шейн молчал. Смотрел на него — на кудри, на родинки, на голубые глаза, которые стали мягче за эти три месяца. И чувствовал, как внутри — там, где страх и недоверие все еще жили — что-то меняется. «Он не тот, что раньше» — думал Шейн, позволяя Илье вести, позволяя себе расслабиться, позволил себе чувствовать. «Или я не тот. Или мы оба стали другими. И это... это не плохо. Наверное» Но Шейн сам изменился. Он стал требовательнее — не в жизни, не в разговорах, а в постели. Ему нравилось, когда Илья был жестким — когда сжимал его бедра так, что оставались синяки, когда входил резко, почти грубо, когда кусал губы до крови. Это было знакомо. Это было безопасно. Это было тем, что он знал и понимал. — Сильнее, — просил он, вцепляясь пальцами в спину Ильи, оставляя следы, — Не останавливайся. Илья подчинялся. Но иногда — когда Шейн этого не ждал — он опускался ниже, брал его член в рот и сосал медленно, почти нежно, как будто это было самое драгоценное в мире. Шейн удивлялся. Терялся. Не знал, как реагировать — стонать, молчать, просить еще или просить остановиться. Потому что это было слишком интимно. Слишком... нежно. Слишком похоже на любовь. — Ты... что ты делаешь? — прошептал он однажды, когда Илья поднял голову, облизал губы, посмотрел на него снизу вверх. — Люблю тебя и твое тело, — ответил Илья. Просто. Как будто говорил о погоде. Как будто это было очевидно. Хотя это и было очевидно. Илья любил тело Шейна. «Люблю тебя» Шейн замер. Не знал, что ответить. Не знал, как это принять. Поэтому просто закрыл глаза и позволил себе чувствовать — не думая, не анализируя, не боясь. Но внутри — там, где жили сомнения — голос шептал: «Он врет. Он не может любить. Он просто хочет тебя трахать. Как всегда. Как раньше. Как все эти годы». Шейн не мог избавиться от этого голоса. Он звучал в голове, когда Илья обнимал его после секса. Когда присылал смешные сплетни. Когда говорил, что скучает. Когда называл его «мой старик». «Он врет» — думал Шейн, глядя в потолок, слушая, как Илья дышит рядом. «Он врет. Ему нужна только моя задница. Трахать меня после матчей. Снимать напряжение. А когда ему станет скучно — он уйдет» Он не говорил этого Илье. Не мог. Боялся услышать ответ. Боялся, что тот подтвердит его страхи. Боялся, что не подтвердит — и тогда придется поверить. А верить было страшнее всего. Потому что если поверить — а потом снова потерять — это убьет его. Окончательно. Бесповоротно. Поэтому Шейн молчал. Улыбался — краешком губ, той самой улыбкой, которую Илья коллекционировал. Отвечал на сообщения. Приходил в отельные номера. Позволял себя целовать, обнимать, любить. Но внутри — там, где жила старая рана, которая не зажила до конца — голос шептал: «Он врет. Он всегда врал. И ты знаешь это. Ты всегда знал».