Пятилетие // For you

Март, 2021 год.

Бостон и Монреаль вылетают из гонки за Кубок Стэнли с разницей в три дня — как будто кто-то невидимый решил добить их, не давая передышки. «Бостон Райдерс» проигрывает решающий матч в овертайме — шайба залетает в ворота за сорок секунд до конца дополнительного времени, и Илья стоит на льду, смотрит на красный свет за воротами и не может поверить. Трибуны молчат. Соперники празднуют. А он просто стоит, сжимая клюшку так, что композит трещит, и чувствует, как внутри — там, где должна быть злость — пустота. Он не злится. Не кричит. Не ломает клюшку о борт, как сделал бы раньше. Просто выключается. Как телевизор, который кто-то дернул из розетки посреди интересного фильма. В раздевалке тишина. Такая, какая бывает только после поражений, которые не заслужили. Сокомандники сидят, уставившись в пол, кто-то уже снял форму, кто-то даже не разулся. Илья проходит мимо них, не глядя, забирает свой рюкзак, выходит на парковку. Садится в машину, заводит двигатель и сидит так — с руками на руле, со взглядом в лобовое стекло — минут десять. Не думает ни о чем. Просто смотрит на бетонную стену паркинга и чувствует, как сезон уходит сквозь пальцы, как вода, как песок, как все, что нельзя удержать. Через три дня «Монреаль Вояджерс» проигрывает дома. Шейн смотрит на табло, где горит 2:4, и внутри — пустота. Не боль, не разочарование, а именно пустота. Как будто кто-то выключил свет в комнате, где он жил последние полгода. Он не показывает этого команде — капитан не имеет права на слабость, даже когда все внутри кричит. Пожимает руки соперникам, поднимает клюшку прощаясь с болельщиками, идет в раздевалку ровным шагом, не срываясь, не ускоряясь. В раздевалке он садится на скамейку, снимает шлем, смотрит на потолок. Вокруг — парни, кто-то молча разматывает тейп, кто-то бросает клюшку в угол, кто-то уже в душе, чтобы не видеть лиц тех, кто остался. Шейн сидит, сжимая в руках капу, и думает: «Мы могли. Мы должны были. Мы... не сделали» Потом — уже дома, в Монреале, — он пишет Илье короткое сообщение. Джейн: Слышал про ваш проигрыш. Дерьмово 3 марта 2021, 21:34 Илья отвечает через пять минут.

Лили: Слышал про ваш. Тоже дерьмово

3 марта 2021, 21:39

Они не пишут больше ничего. Не утешают, не жалеют, не лезут с советами. Просто знают — другой понимает. Потому что сам прошел через это. Потому что они одинаковые — оба капитаны, оба ведут за собой, оба несут ответственность за тех, кто смотрит на них снизу вверх. И оба не смогли. В этом сезоне — не смогли. Илья долго не может уснуть в ту ночь. Лежит в своей бостонской квартире, смотрит в потолок, прокручивает в голове каждый момент того проклятого овертайма. Тот бросок. Та шайба. Вратарь, который не дотянулся. Секунды, которых не хватило. Он думает о Шейне — о том, что тот сейчас, наверное, тоже не спит, тоже прокручивает, тоже злится на себя. И от этого становится легче. Не потому что Шейну тоже плохо, а потому что он есть. Потому что где-то там, за тысячу километров, есть человек, который понимает эту боль, не объясняя. «Мы еще вернемся» — думает Илья, закрывая глаза. «В следующем сезоне. Я вернусь. И ты вернешься»

Конец марта, 2021 год.

Шейн на тренировке в зале — до нового сезона еще далеко, но он не может сидеть без дела. Тело требует движения, мышцы привыкли к нагрузкам, и без них он чувствует себя пустым, ненужным, как выключенный компьютер. Он делает жим лежа, когда телефон на скамейке вибрирует. Не Илья — тот обычно пишет вечером, когда оба заканчивают с делами. Другой звук. Официальный. От лиги. Шейн опускает штангу на стойку, вытирает лицо полотенцем, берет телефон. Открывает письмо.

«Уважаемый мистер Холландер!

От лица Национальной хоккейной лиги и организационного комитета Матча всех звезд имеем честь пригласить вас принять участие в ежегодном мероприятии, которое состоится в Тампе, Флорида, с 10 по 12 апреля 2021 года. Вы выбраны для участия в составе команды Восточной конференции. Ваше мастерство, лидерские качества и вклад в развитие хоккея делают вас достойным представителем нашей лиги.

Пожалуйста, подтвердите ваше участие в течение трех рабочих дней.

С уважением,Организационный комитет Матча всех звезд НХЛ.»

Шейн перечитывает письмо дважды. Потом — в третий раз, чтобы убедиться, что не ошибся. Восточная конференция. Матч всех звезд. Он будет там. Среди лучших. Среди тех, кто заслужил. Внутри — тепло. Не то, которое сжигает, а то, которое согревает, как глоток имбирного эля в холодную ночь. Радость. Волнительное предвкушение. Он не был на Матче звезд уже три года — сначала травма, потом ковид, потом снова травма. А теперь — вернулся. Его пригласили. Его выбрали. — Эй, парни! — окликает он команду, которая разбрелась по залу, — У меня новости. Парни подходят — кто с гантелями, кто с бутылкой воды, кто просто так, потому что капитан сказал. — Я еду на Матч всех звезд, — говорит Шейн, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но внутри все пляшет, — Восточная конференция. На секунду зал замирает. А потом — взрыв. Хлопают по плечам, по спине. Кто-то свистит, кто-то кричит «Холландер, ты чертов зверь!», кто-то просто улыбается — широко, по-дружески, как улыбаются только свои. — Капитан, мы гордимся тобой, — говорит Пайк, хлопая его по руке, — Ты заслужил. — Спасибо, — Шейн кивает, и внутри — там, где только что было тепло — становится еще теплее. Он не привык к похвале, не умеет ее принимать, но сейчас — сейчас он позволяет себе просто почувствовать. Без защиты. Без маски. Просто — радость. Он почти сразу пишет Илье. Пальцы летают по клавишам, и он не сдерживает улыбку — ту самую, краешком губ, которая появляется, когда он думает о нем. Джейн: Меня пригласили на Матч звезд Восточная конференция Только что письмо пришло 28 марта 2021, 18:03 Илья отвечает через минуту. Коротко, как всегда, но Шейн чувствует его улыбку даже через экран.

Лили: Поздновато

Меня тоже

И я тоже на Востоке

28 марта 2021, 18:04

Джейн: Ты врешь 28 марта 2021, 18:04

Лили: Не вру

Смотри почту, Холландер

Я не шучю

28 марта 2021, 18:05

Шейн открывает почту. Новое письмо — отправитель тот же, текст почти такой же. «Уважаемый мистер Розанов... приглашаем вас принять участие... команда Восточной конференции» Джейн: Ты не написал «шучу» правильно С буквой «у» 28 марта 2021, 18:05

Лили: Тебя только это волнует?

Мы будем в одной команде, Холландер

В одной, блядь, команде

28 марта 2021, 18:05

Джейн: Не ори Я умею читать 28 марта 2021, 18:05

Лили: Я не ору

Я радуюсь

28 марта 2021, 18:06

Джейн: Радуйся тихо У меня голова болит 28 марта 2021, 18:06

Лили: У тебя всегда голова болит, когда я радуюсь

Ты старик

28 марта 2021, 18:07

Джейн: А ты ребенок Идиотский ребенок 28 марта 2021, 18:07

Лили: Твой идиотский ребенок☺️☺️

28 марта 2021, 18:07

Шейн смотрит на экран. На последнюю строчку. «Твой идиотский ребенок». Внутри — тепло. И страх — маленький, почти незаметный, но он есть. Потому что в этой фразе — слишком много. Слишком близко. Слишком похоже на «я люблю тебя». А он еще не готов. Может, никогда не будет готов. Но сейчас — сейчас он просто позволяет себе улыбнуться. И не отвечает. Потому что слова застревают в горле. Потому что иногда молчание — тоже ответ. Самолет до Тампы летит четыре часа. Шейн сидит у окна, смотрит на облака — белые, пушистые, бесконечные, как поле после снегопада. Рядом — Хейден и еще двое из команды, прилетели поддержать. Они обсуждают предстоящий матч, шутят, вспоминают прошлые Матчи звезд. Шейн слушает в пол-уха — его мысли далеко. Там, в Бостоне. Там, где Илья, наверное, тоже летит сейчас. Или уже прилетел. Или сидит в отеле и смотрит в потолок, как он сам. Тампу видно из иллюминатора задолго до посадки — город распластался на берегу океана, как огромный пестрый ковер. Пальмы, белые здания, голубая вода — все такое яркое, такое ненастоящее, как декорации к фильму. Шейн смотрит и не верит — он привык к серому Монреалю, к его дождям и снегам. А здесь — лето посреди весны, зелень, цветы, и воздух такой теплый, что можно ходить в одной футболке. В аэропорту их встречают — волонтеры в форме, таблички с именами, улыбки. Шейн идет по длинному коридору, слышит, как Пак шутит про местных девчонок, как кто-то из парней свистит, увидев очередную блондинку. Он не обращает внимания. Внутри — странное спокойствие. Не то, которое было после поражения — пустое, вымороженное. А другое. Предвкушение. Он увидит Илью. Не в отеле, не тайком, а при всех — на льду, на вечеринке, на мероприятиях. Они будут в одной команде. Будут играть вместе. Передавать пасы друг другу. Смотреть в глаза — не прячась, не боясь. «Мы будем в одной команде. Впервые за много лет. Не соперники. Союзники. Партнеры. Команда» Он не улыбается — не при посторонних. Но внутри — улыбается. Вечеринка на пляже — за два дня до Матча. Организаторы постарались на славу: навесы, гирлянды, столы с закусками, бар под открытым небом. Игроки в обычной одежде — кто в рубашках, кто в поло, кто в футболках. Ветер с океана треплет волосы, смешивая запахи соли, солнцезащитного крема и гриля. Шейн пришел сдержанно — белая рубашка с длинным рукавом, закатанным до локтя, темные брюки, кожаные туфли. Он не любит привлекать внимание, не любит быть в центре, не любит, когда на него смотрят. Рядом — парни из команды, они что-то обсуждают, смеются. Шейн почти не слушает — его взгляд блуждает по пляжу в поисках одного человека. Он находит его у бара. Илья сидит на высоком табурете, потягивает пиво из бутылки, и выглядит так, будто одевался в полной темноте. На нем яркая гавайская рубашка — оранжевая, с зелеными пальмами и розовыми фламинго. Шорты — нелепые, цвета хаки, до колен. На ногах — сандалии на голую ногу. Шейн замирает на секунду, а потом — смеется. Не может сдержаться. Потому что это так по-идиотски, так по-розанoвски, так по-дурацки, что иначе нельзя. — Ты выглядишь как турист, который заблудился на пути в аквапарк, — говорит Шейн, подходя к нему, останавливаясь рядом. Заказывает у бармена пиво — такое же, как у Ильи. Не имбирный эль. Пиво. Впервые за долгое время. Илья поворачивается, смотрит на него. Голубые глаза — насмешливые, но теплые. Он рассматривает Шейна — белую рубашку, темные брюки, идеально начищенные туфли. — А ты выглядишь как на свадьбу, — отвечает он, — Свою или чужую? — Заткнись, — Шейн делает глоток пива, морщится — не привык, — Я хотя бы не нарядился как клоун. — Это стиль, — Илья поправляет воротник рубашки, и Шейн замечает, что пуговицы застегнуты неправильно — со смещением, — Тебе не понять. Ты скучный. — А ты идиот, — Шейн не злится. Уже нет. Привык. Они сидят рядом, пьют пиво, смотрят на закат. Солнце опускается в океан, окрашивая небо в оранжево-розовые тона — такие же, как рубашка Ильи. Шейн чувствует его тепло — через плечо, через воздух, через то, как он дышит. И внутри — покой. Как будто все правильно. Как будто так и должно быть. — Слышал, ты на тренировке порвал всех, — говорит Илья, не глядя на него, — Пайк рассказывал. Ты как зверь был. — Мы проиграли сезон, — Шейн пожимает плечами, — Нечего терять. Можно играть в кайф. — В кайф, — Илья усмехается, — Ты никогда не играешь в кайф. Ты всегда играешь на победу. Даже на тренировке. Даже когда никто не смотрит. — А ты? — Шейн поворачивается к нему, смотрит в профиль — на родинку под глазом, на кудри, которые отросли и лезут в лицо, — Ты играешь ради чего? Ради денег? Славы? Баб? — Ради тебя, — Илья говорит это так просто, как будто обсуждает погоду, — Чтобы ты смотрел и завидовал. Шейн закатывает глаза, но внутри — тепло. Такое знакомое, такое желанное, такое пугающее. — Ты идиот, — повторяет он. — Знаю, — Илья допивает пиво, ставит бутылку на стойку, — Но ты меня все равно любишь. Шейн молчит. Не подтверждает. Не отрицает. Просто смотрит на закат и чувствует, как его пальцы — те, что лежат на стойке — почти касаются пальцев Ильи. Почти. К ним подходят игроки из других команд — Матвеев из «Вашингтона», Стивенс из «Детройта», еще несколько человек, которых Шейн знает в лицо, но не по именам. Они подкалывают Илью насчет рубашки — громко, по-свойски, хлопая по плечу, как старого друга. Илья огрызается, посылает их куда подальше, но без злости — так, по-дружески, как это бывает только между своими. — Розанов, ты как всегда в своем репертуаре, — ржет Матвеев, показывая пальцем на фламинго, — Клоун. — Иди в жопу, — Илья улыбается — широко, открыто, не прячась, — Ты просто завидуешь, что у меня есть стиль. — Стиль уехавшего цирка, — Стивенс качает головой, — Ладно, мы пошли. Удачи на льду, старики. Они уходят. Шейн провожает их взглядом, потом поворачивается к Илье. Тот смотрит на него — и в его взгляде что-то меняется. Становится глубже, темнее, откровеннее. — Знаешь, — говорит Илья тихо, так, чтобы никто не слышал, — После матча я тебя так оттрахаю, что ты неделю ходить не сможешь. Шейн сглатывает. Кровь приливает к лицу, к шее, к тому месту, которое уже отзывается на эти слова. Он хочет сказать что-то колкое, как всегда — «мечтай», «отвали», «не дождешься». Но язык не слушается. Потому что внутри — возбуждение. Горячее, неконтролируемое, как пожар в сухой траве. — Ты... — начинает он, но не заканчивает. — Я, — Илья улыбается — той самой улыбкой, кривой, которую Шейн знает так хорошо, — Я, Холландер. Запомни. Шейн встает. Поправляет рубашку, которая не сбилась, но руки нужно занять. Смотрит в сторону своих парней — Пайк машет ему, зовет обратно. — Мне пора, — говорит он, и голос его звучит ровнее, чем он ожидал, — Парни ждут. — Иди, — Илья кивает, не отводя взгляда, — Я тебя найду. Шейн делает шаг, останавливается. Наклоняется к уху Ильи — так близко, что чувствует запах его кожи, его пота, его одеколона. Шепчет — тихо, почти неслышно, но так, чтобы каждое слово упало в самую глубину. — Я отсосу твой член после матча так смачно, что яйца будут болеть. Он отстраняется. Не смотрит на Илью — боится увидеть его лицо, боится, что не сможет уйти. Разворачивается, идет к своим парням, не оглядываясь. Но спиной чувствует — Илья смотрит. Смотрит так, что у Шейна мурашки бегут по позвоночнику, и внутри — там, где страх и желание борются за власть — желание побеждает. С разгромным счетом. Илья сидит у бара, сжимая пустую бутылку из-под пива, и чувствует, как член твердеет в штанах. Слова Шейна — тихие, почти невинные — ударили прямо в пах, как шайба с неудобной руки. Он не ожидал. Шейн никогда так не говорит — прямо, откровенно, почти вульгарно. Шейн всегда был сдержанным, почти стеснительным в словах, даже когда в постели делал вещи, от которых у Ильи сносило крышу. «Я отсосу твой член сегодня так смачно, что яйца будут болеть» Илья сжимает бутылку так, что стекло скрипит под пальцами. Он хочет встать, догнать, прижать к стене и поцеловать — здесь, при всех, чтобы каждый увидел, что этот человек с веснушками и сдержанной улыбкой принадлежит ему. Но не может. Потому что у них есть правила. Потому что нельзя. Он заказывает еще пиво. Пьет, смотрит на закат, чувствует, как возбуждение пульсирует в такт сердцу. И улыбается — широкой улыбкой, почти идиотской, от которой на щеках появляются ямочки. «Послезавтра» — думает он, допивая пиво, ставя бутылку на стойку, вставая и идя к выходу с пляжа. «Будет хорошая ночь. Лучшая за последние годы» Он не знает, что Шейн сейчас тоже думает о нем. Что у Шейна внутри — пожар, который не потушить холодным душем. Что его пальцы дрожат, когда он берет ключи от номера. Что он хочет того же — так сильно, что готов нарушить все правила, которые сам себе придумал.