Пятилетие // For you

Шейн Холландер не понимает, что с ним происходит. Это чувство поселилось в груди с того самого дня, когда он впустил Илью в свой дом. Нет, раньше. С той секунды, когда он взял трубку после четырех лет молчания и услышал его голос — хриплый, с акцентом, который стал гуще от волнения. Он действует как под гипнозом. Пальцы сами набирают ответ, когда приходит сообщение от «Лили». Губы сами растягиваются в улыбку. Тело само тянется к телефону, когда тот вибрирует, даже если Шейн занят, даже если устал, даже если поклялся себе, что сегодня не будет писать. Не будет отвечать. Будет держать дистанцию. Не получается. Он чувствует зависимость. Она пугает его — холодным, липким страхом, который поднимается из глубины, когда он слишком долго не видит уведомлений. Ему кажется, что Илья исчез. Что эти месяцы после событий матча в Детройте — просто сон, который вот-вот закончится, и он проснется один в своей кровати, с пустым диалогом и серыми галочками, которые никогда не станут зелеными. Но в этой зависимости есть и что-то другое. Что-то, что заставляет сердце биться чаще, когда на экране появляется имя «Лили». Что-то, что согревает изнутри, когда Илья пишет очередную глупость. Что-то, что делает его живым — по-настоящему, а не по привычке. Не как робота, который выполняет программу: тренировка, еда, сон, хоккей. А как человека, у которого есть кто-то, кому не все равно. Сначала Шейн думал — это из-за четырех лет молчания. Из-за того, что он так долго был один, что теперь любое внимание кажется наркотиком. Что он просто соскучился — по голосу, по прикосновениям, по тому, кто знает его настоящего. Что это пройдет. Что он придет в себя. Что снова сможет контролировать свою жизнь, как привык. Но не проходит. И Шейн не приходит в себя. И контроль рассыпается в прах каждый раз, когда он слышит: «Привет, Шейн». Он начинает задумываться об искренних чувствах. Не сразу — сначала отмахивается, запрещает себе даже думать в этом направлении. Он же не может... они же соперники. Заклятые враги. С того самого юниорского драфта, когда Илья занял первое место, а он — второе, и Шейн смотрел в его голубые глаза и чувствовал не ненависть, а что-то другое. Что-то, чему не мог найти названия. «Это не любовь» — говорит он себе, лежа в темноте, глядя в потолок, с телефоном в руке, который светится последним сообщением от Ильи. «Это не может быть любовью. Мы не должны. Мы не можем. Мы — игроки НХЛ. Мы — капитаны. Мы — соперники. Если кто-то узнает — все рухнет. Карьера, репутация, все, что мы построили» Но сердцу плевать на доводы разума. Сердцу плевать на НХЛ, на репутацию, на страх. Сердце просто стучит — чаще, громче, настойчивее — каждый раз, когда он думает об Илье. Шейн запутался. Он не понимает, чего хочет. Не понимает, что чувствует. Не понимает, почему тянется к человеку, от которого сам же убегал четыре года. Он боится даже думать о любви — это слово для него как клеймо, как приговор, как дверь, за которой нет обратного пути. Он не готов. Но внутри — там, где страх и желание борются за власть — что-то шепчет: «Ты уже любишь. Ты всегда любил. Просто боялся признаться» Шейну нравится Илья. Не любит — нет, он не позволяет себе даже думать об этом. Нравится. Как нравится теплый плед в холодный вечер. Как нравится запах дождя перед грозой. Как нравится первый глоток кофе утром. Это слово — «нравится» — безопасное, нейтральное, не обязывающее. Оно не пугает. Оно позволяет ему чувствовать, не сходя с ума от страха. И в Илье ему нравится почти все. Даже то, что бесит в других. Его кудри. Шейн помнит, как касался их — в темноте, когда Илья спал, а он не мог уснуть. Мягкие, пружинистые, они вились вокруг пальцев, как живые. Шейну хотелось зарыться в них лицом, вдохнуть запах — шампунь, что-то цитрусовое, и тот самый, неуловимый, который был только у Ильи. Он не позволял себе этого — слишком интимно, слишком близко, слишком похоже на то, что он отрицает. Но иногда, когда Илья отворачивался во сне, Шейн протягивал руку и касался. Просто касался. И замирал, боясь, что тот проснется. Его родинки. Их так много — на лице, на шее, на спине. Шейн знает каждую. Мог бы нарисовать карту по памяти. Особенно те, на спине — россыпь вдоль позвоночника, которую он хотел целовать часами. Он никогда не делал этого — боялся показаться слишком сентиментальным, слишком влюбленным, слишком слабым. Но иногда, когда они лежали в постели, и Илья был повернут спиной, и его спина изгибалась в тусклом свете — Шейн смотрел на эти родинки и чувствовал, как внутри разливается тепло. Его глаза. Голубые, светлые, как небо над Бостоном в редкий солнечный день. Они менялись — становились темными, почти черными, когда Илья злился. Светлели, когда смеялся. И были такими прозрачными, когда он смотрел на Шейна, что казалось — видит насквозь. Шейну хотелось прятаться от этого взгляда, но в то же время — он хотел, чтобы Илья смотрел только на него. Всегда. Его руки. Пальцы. Длинные, сильные, с идеально ухоженными ногтями — странно для хоккеиста, но Шейну это нравилось. Пальцы, которые держали клюшку, сжимали руль, сминали простыни — и которые были внутри него. Шейну было стыдно признаться даже себе, но эти пальцы как будто созданы для этого. Они знали, где нажать, где растянуть, где замереть. Они сводили его с ума одним прикосновением — и Шейн ненавидел себя за то, что так легко поддается. Его голос. Грубый, иногда хриплый, с акцентом, который становился гуще, когда Илья волновался или заводился. Этот голос действовал на Шейна как гипноз — он мог слушать часами, даже если Илья говорил глупости. Особенно когда говорил глупости. Шейн никогда не признается ему в этом — что один только голос заставляет его тело отзываться, что он может кончить, даже не видя Илью, просто слыша его шепот в трубке. Его губы. То, как он улыбается — криво, нелепо, с ямочками на щеках, которые появляются, когда он по-настоящему рад. Эта улыбка — как солнце после долгой зимы. Шейн видел ее так редко — в основном Илья усмехался, скалился, кривился. Но когда он улыбался — по-настоящему — у Шейна перехватывало дыхание. Он хотел целовать эти губы. Всегда хотел. Даже когда злился. Даже когда ненавидел. Даже когда убегал. Иногда Шейн перечитывает сообщения, которые Илья писал ему в те четыре года. Те, что остались непрочитанными — пока он не включил старый телефон. Их много — сотни, тысячи. Илья писал каждый день. Несколько раз в день. Злые, грустные, отчаянные, нежные. Сообщения, в которых он спрашивал, как дела, рассказывал о матчах, жаловался на жизнь, признавался в скуке. Сообщения, на которые Шейн не отвечал. Он читает их и представляет. Представляет Илью — одного в бостонской квартире, с телефоном в руке, который смотрит на пустой диалог и не понимает, почему молчат. Илья, который привык отвечать — криком, ударом, грубостью. Илья, который не умеет ждать. Илья, который ждал. Четыре года. Шейн представляет его лицо — хмурое, усталое, с кругами под глазами. Как он печатает сообщение, стирает, печатает снова. Как сжимает телефон так, что костяшки белеют. Как не отправляет — а потом отправляет, потому что не может не отправить. Как смотрит на галочки «Доставлено» и ждет. Ждет, когда они станут зелеными. Когда он ответит. И сердце Шейна сжимается — от боли, от стыда, от осознания того, что он сделал. Он допустил это. Он оборвал связь. Он оставил Илью одного — в то время, когда тот больше всего нуждался в нем. Он читал эти сообщения — и молчал. Потому что боялся. Потому что думал, что так будет лучше. Потому что не знал, что делать с этим чувством, которое разрывало его изнутри. Он чувствует вину. Тяжелую, как бетонная плита на груди. Она не дает дышать, когда он вспоминает, сколько боли причинил Илье. Она заставляет его просыпаться по ночам и смотреть в потолок, прокручивая в голове каждое непрочитанное сообщение. Она шепчет: «Ты виноват. Это ты во всем виноват. Он страдал из-за тебя. А ты — молчал». Однажды, перечитывая старые сообщения, Шейн вспоминает ту ночь в клубе. Как Илья целовал другую. Как смотрел на него с вызовом и болью. Как Шейн ушел — тихо, без слов, как всегда. И понимает — он первым оттолкнул Илью. Он начал встречаться с Роуз. Он сделал больно первым. А потом — обиделся, что Илья ответил тем же. Ему становится стыдно. Так стыдно, что хочется провалиться сквозь землю. Он хочет поговорить с Ильей, объяснить, извиниться. Но каждый раз, когда открывает диалог, чтобы написать об этом — слова застревают в горле. Страшно. Страшно ворошить прошлое. Страшно, что Илья скажет: «Ты прав. Ты виноват. И я тебя не прощу». Страшно, что он уйдет — снова, навсегда. Поэтому Шейн молчит. Не поднимает эту тему. Делает вид, что прошлого не было. Что они начали с чистого листа. Но внутри — вина никуда не уходит. Она живет в нем, как заноза, которую не вытащить. Шейн старается отвечать на все сообщения Ильи. Даже когда занят. Даже когда устал. Даже когда нет настроения. Он боится, что если пропустит одно — Илья исчезнет. Как исчез сам Шейн четыре года назад. Как исчезают все, кого он любил. Как исчезла бабушка. Как исчезнет мама — когда-нибудь, не сейчас, но когда-нибудь. Илья — единственный, кто остался. Кто не ушел. Кто писал четыре года в пустоту и не переставал. «Я не лучше его» — думает Шейн, отправляя ответ через минуту после того, как пришло сообщение. «Я сделал то же самое. Я исчез. Я молчал. Я не отвечал. Если он решит уйти — я пойму. И, наверное, заслужу» Он даже соглашается на телефонные разговоры, хотя знает, чем они закончатся. Илья будет говорить низким голосом, с густым акцентом, который так нравится Шейну, и Илья об этом чудесным образом догадался. И Шейн будет сжимать телефон, чувствуя, как член твердеет в штанах. Он будет просить: «Не надо, Илья, не сейчас». Илья не послушает. Он будет шептать грязные слова, описывать, что сделает с Шейном, когда они увидятся. И Шейн будет кончать — быстро, почти болезненно, стискивая зубы, чтобы не закричать. А потом они будут молчать — слушать дыхание друг друга. Впервые Шейн увидел Илью грустным в Монреале. Тогда, на диване, Илья сидел с пустым взглядом, с опущенными плечами, и был похож на человека, который потерял что-то важное. Шейн не знал, что делать. Он не умел утешать. Не умел быть мягким. Не умел подходить первым. Но он подошел. Обнял. Потому что не мог иначе. Потом, ночью, лежа в постели, он думал об этом. Об Илье, который был один. Который не жаловался, не просил помощи, не плакал. Просто сидел и смотрел в стену. И Шейн представил, как Илья жил все эти годы. Без него. Без поддержки. Без того, кто мог бы обнять и сказать: «Все будет хорошо». Он заплакал. Впервые за долгое время. Плакал тихо, в подушку. Плакал от стыда, от вины, от жалости — к Илье, к себе, к ним обоим. А наутро проснулся с опухшими глазами и понял, что не может показаться Илье таким. Слабым. Уязвимым. Поэтому, когда Илья попросил селфи, он долго упирался. Искал правильный свет, правильный угол. А потом просто надел очки — чтобы скрыть следы слез. Илья сошел с ума по этому фото. Шейн сначала удивился, потом позабавился. Очки. Просто очки. А Илья кончил три раза. Шейн усмехнулся и решил, что будет использовать это оружие. Когда Илья будет слишком настойчивым, слишком требовательным, слишком близким — Шейн пришлет фото в очках. И Илья замолчит. Будет смотреть. Дрочить. Сходить с ума. Шейн держит Илью на расстоянии. Не потому что не хочет быть ближе — хочет. Не потому что боится своих чувств — боится, но это не главное. А потому что за их спинами стоит НХЛ. Репутация. Карьера. Все, что они построили годами пота, крови и слез. Если мир узнает — все рухнет. Спонсоры отвернутся. Команды будут давить. Журналисты разорвут на части. Болельщики — те, кто носит его свитер с номером 24 — отвернутся с отвращением. Он станет не капитаном «Монреаля», не хоккеистом, не примером для подражания. Он станет «тем самым». Геем. Извращенцем. Трахающимся с соперником из Бостона. Шейн боится этого. Боится так, что по ночам просыпается в холодном поту после кошмаров, где его лицо на первой полосе газет, где отец смотрит на него с разочарованием, где мама плачет, где Илья исчезает — потому что не выдерживает давления. Боится настолько, что иногда хочет разорвать эту связь. Убежать. Спрятаться. Сделать вид, что ничего не было. Но за этим страхом — сразу, как тень, как отражение в зеркале — стоит другой страх. Потерять Илью. Не из-за скандала. Не из-за прессы. А просто — потерять. Потому что он сам оттолкнет. Потому что не выдержит. Потому что сломается. Этот страх — сильнее. Глубже. Он живет в нем с той самой ночи в клубе, когда Шейн ушел, а Илья остался стоять под фонарем с поднятой рукой. С той минуты он знает: если Илья исчезнет снова — он не переживет. Не сможет. Не захочет. Поэтому он держит дистанцию. Не подпускает слишком близко. Не говорит «люблю». Не позволяет себе расслабиться. Потому что если он позволит — если упадет в эту бездну без страховки — то не сможет выбраться. А Илья — может уйти. И тогда Шейн останется один. С пустотой. С виной. С одиночеством, которое знает так хорошо. Он запутался. Он боится. Он хочет. Он не знает, как быть. Но каждое утро включает телефон, смотрит на сообщение от «Лили» и отвечает. Всегда отвечает. Потому что не может иначе. Потому что четыре года молчания научили его: молчание — это не защита. Это медленная смерть. А он еще не готов умирать.