Пятилетие // For you

Тампа. Апрель, 2021 год.

Матч всех звезд.

Раздевалка команды Восточной конференции гудела как растревоженный улей. Двадцать три лучших хоккеиста востока готовились к Матчу всех звезд — мероприятию, которое должно было быть шоу, но для каждого из них оставалось битвой. Битвой самолюбий, битвой навыков, битвой за право сказать: «Я лучший». Шейн сидел на скамейке, зашнуровывая коньки, и чувствовал, как внутри — там, где обычно холодный расчет и спокойствие — разливается странное тепло. На его свитере красовалась нашивка капитана. Его выбрали. Его. Среди всех этих звезд — Матвеева из «Вашингтона», Кроуфорда из «Чикаго», Стивенса из «Детройта» — капитаном назначили его. Он не искал этого. Не просил. Не ждал. Но когда тренер объявил: «Капитан — Холландер, ассистент — Розанов», внутри что-то щелкнуло. Гордость. И страх — потому что быть капитаном в такой команде — это ответственность. На него смотрят. От него ждут. Он должен вести за собой тех, кто сам ведет за собой в своих клубах. Илья, сидевший через два шкафчика, усмехнулся. Шейн услышал этот звук — короткий, насмешливый, как щелчок зажигалки в тишине. Он не обернулся. Знал, что Розанов сейчас начнет. Не мог не начать. — Холландер, — голос Ильи разнесся по раздевалке — громкий, с акцентом, который становился гуще, когда он дразнил, — Ты теперь главный? Смотри, не обоссысь от ответственности. Несколько парней засмеялись. Шейн закатил глаза — не потому что злился, а потому что знал: это только начало. — Розанов, заткнись, — ответил он, не повышая голоса, — Играть надо, а не языком трепать. — Языком я тоже умею, — Илья подошел ближе, наклонился к уху Шейна так, чтобы никто не слышал, — Ты же знаешь. Сегодня ночью я тебе напомню. Ты сейчас сверху, капитан. Но на кровати ты будешь внизу. И будешь стонать так громко, что соседи вызовут полицию. Шейн почувствовал, как кровь приливает к лицу, к шее, к тому месту, которое уже отозвалось на эти слова. Сжал челюсть, чтобы не показать, что задело. Сделал вид, что поправляет шнурки, хотя они были завязаны идеально. — Ты невыносим, — прошептал он, не глядя на Илью. — Знаю, — Илья выпрямился, хлопнул его по плечу — по-дружески, как делают все в раздевалке, — Но ты меня все равно хочешь. Шейн не ответил. Взял клюшку, проверил хват. Внутри — возбуждение, смешанное со злостью, смешанное со странным, почти болезненным предвкушением. Он ненавидел это. Ненавидел, как Илья может одним предложением перевернуть все внутри — с ног на голову, с земли на небо, из спокойствия в бурю. Ненавидел, как его голос заставляет сердце биться быстрее, а кровь приливать к лицу, к шее, к тому месту, которое уже отзывается на обещание, данное шепотом, но такое явное, как удар клюшкой по пустым воротам. Шейн сидел на скамейке, сжимая клюшку так, что композит скрипел под пальцами, и делал вид, что проверяет хват. Но хват был идеальным — как всегда. Он просто не знал, куда деть руки. Куда деть себя. Куда деть это чувство — липкое, горячее, неудержимое — которое разливалось по телу каждый раз, когда Илья наклонялся к его уху и шептал то, что нельзя произносить вслух при посторонних. «Ты сейчас сверху, капитан. Но на кровати ты будешь внизу. И будешь стонать так громко, что соседи вызовут полицию» Эти слова врезались в сознание, как шайба в борт — с гулким эхом, которое не затихает. Шейн прокручивал их в голове снова и снова, хотя пытался сосредоточиться на игре, на тактике, на том, что тренер говорит в раздевалке. Не получалось. Илья стоял в двух шагах, поправлял щитки, делал вид, что не смотрит на него. Но Шейн чувствовал его взгляд — тяжелый, пристальный, как луч прожектора в темной комнате. Он ненавидел это. Ненавидел, как Илья может вывести его из равновесия одним предложением. Как может заставить его думать о сексе за минуты до матча, когда нужно думать о вбрасываниях, о позиционной обороне, о том, как не пропустить контратаку. Ненавидел, что его тело предает его — член твердеет в штанах, дыхание сбивается, ладони потеют — и он ничего не может с этим сделать. Только сидеть, смотреть в пол, сжимать клюшку и ждать, когда это пройдет. Но это не проходило. Это только усиливалось. И он обожал это. Обожал, как Илья может одним шепотом заставить его забыть обо всем на свете — о хоккее, о репутации, о страхах, которые преследуют его по ночам. Обожал чувствовать себя желанным — не как капитан «Монреаля», не как игрок сборной Востока, а как просто Шейн. Тот, кому Илья шепчет грязные обещания в раздевалке, потому что не может ждать до ночи. Потому что хочет его сейчас. Здесь. Несмотря на все. Он не мог признаться в этом. Ни себе, ни Илье. Не мог сказать: «Мне нравится, когда ты так делаешь. Мне нравится, что ты хочешь меня. Мне нравится, что я свожу тебя с ума». Слова застревали в горле, превращаясь в привычное «Отвали», в «Ты невыносим», в молчание, которое говорит больше, чем любые признания. Но внутри — там, где он не позволял себе чувствовать — бушевал ураган. Возбуждение, смешанное со злостью, смешанное со странным, почти болезненным предвкушением. Он злился на Илью — за то, что тот делает с ним. За то, что лишает контроля. За то, что заставляет хотеть того, чего боишься. И он же хотел — чтобы Илья продолжал. Чтобы снова наклонился к уху, прошептал еще что-то, от чего перехватит дыхание. Чтобы смотрел на него так — голодно, собственнически, как будто он — единственный человек на земле. Это предвкушение — оно было почти болезненным. Как ожидание удара, который неизбежен, но ты не знаешь, когда он последует. Шейн знал, что сегодня ночью Илья сделает с ним все, что обещал. И он будет стонать. Будет громко. Будет так, что соседи вызовут полицию. И от этого знания внутри — страх, стыд, желание — все смешивалось в один комок, который не проглотить, не выплюнуть. Он взял клюшку, проверил хват. Встал, поправил шлем. Посмотрел на Илью — тот уже был в тоннеле, ждал выхода на лед. Их взгляды встретились на секунду — и в глазах Ильи Шейн увидел все. Вызов. Обещание. И что-то еще — теплое, почти нежное, от чего сердце пропустило удар. «Ты мой сегодня» — сказали глаза Ильи. Шейн отвернулся первым. Вышел на лед под рев трибун, чувствуя, как внутри — там, где только что бушевал ураган — наступает странное спокойствие. Он готов к матчу. Он готов к победе. И он готов к ночи. Даже если никогда в этом не признается. Даже если будет делать вид, что ненавидит каждое слово, каждый взгляд, каждое обещание. Он ненавидит это. И обожает. И не может признаться ни в том, ни в другом. Соперник — команда Западной конференции. Знакомые лица: вратарь Леруа из «Монреаля» — ирония судьбы, он будет стоять на воротах против них. Нападающий Ковальчук из «Лос-Анджелеса» — старый знакомый, с которым Шейн когда-то дрался на льду. Защитник Вебер из «Нэшвилла» — тот самый, который сломал ему ключицу три года назад. Шейн посмотрел на него через площадку во время разминки и почувствовал привычное напряжение — не страх, а готовность к битве. Но сегодня не было вражды. Сегодня была игра. Шоу. Праздник хоккея, на котором нужно было показать, что Восток — это сила. С первых же секунд матча Шейн почувствовал, что сегодня все будет иначе. Не потому что он был капитаном. Не потому что трибуны кричали. А потому что Илья был на его стороне. Впервые за много лет — не напротив, не через площадку, не в белой форме «Бостона», а в той же сине-черной, что и он. Химия между ними возникла мгновенно — как будто не было четырех лет молчания, как будто они не ссорились, не расставались, не теряли друг друга. Шейн знал, куда побежит Илья, еще до того, как тот начинал движение. Илья чувствовал, когда Шейн отдаст пас, даже не глядя в его сторону. Эта химия не была чем-то, что можно объяснить словами. Она была за пределами тактики, за пределами тренировок, за пределами всего, что знает обычный хоккеист. Это было как тайный язык, который они выучили много лет назад — в отелях, в долгих ночах, когда не спали, а говорили. О хоккее, о жизни, о том, как читать движения друг друга на льду. Шейн не думал, когда отдавал пас. Просто знал. Знал, что Илья будет там — на левом фланге, на шаг впереди защитника, с открытой клюшкой. Знал, что он не будет ждать — он всегда действовал первым, на опережение, на инстинктах. Шейн подстраивался под это — не сознательно, а как-то само собой, как будто их тела помнили то, что разум пытался забыть. Илья чувствовал его движения спиной. Он не видел Шейна — тот был сзади, в зоне защиты, — но знал, когда тот начнет разгон, когда поднимет голову в поиске паса, когда решит отдать, а когда — обыграть самому. Это было похоже на шестое чувство, на то, что не тренируют, а получают в подарок от судьбы. Или от всех тех лет, которые они провели вместе — не рядом, но друг в друге. На льду они говорили без слов. Взмах клюшки, поворот корпуса, короткий кивок — и Илья уже знал, что Шейн сейчас отдаст пас поперек площадки, хотя все признаки говорили, что он будет катать в угол. Шейн видел, как Илья меняет направление за долю секунды до того, как тот сам это осознает, и подстраивался — менял траекторию движения, открывался под несуществующий пас, который Илья все равно отдавал. Партнеры по команде смотрели на них с удивлением. Кто-то — с завистью. Такое не купить. Такое нельзя наиграть на тренировках. Такое либо есть, либо нет. И у них — было. Четыре года молчания не стерли это. Четыре года боли не уничтожили эту связь. Она жила в них — под кожей, в костях, в каждом нервном окончании — и ждала своего часа. Шейн чувствовал, как Илья ускоряется за его спиной, и отдавал пас назад, не глядя — точно в крюк, в движение, на ход. Илья принимал шайбу, как будто они тренировали эту комбинацию сотни раз, хотя на самом деле они никогда не играли в одной команде. Никогда. Только против друг друга. Илья видел, как Шейн открывается под пас между двух защитников — в ту самую щель, которую никто не замечал, — и бросал шайбу туда, где она должна была оказаться через секунду. И она оказывалась. Точно в крюк. Точно в движение. Как будто шайба сама знала, куда лететь. В первом же периоде они разыграли комбинацию, от которой у зрителей перехватило дыхание. Шейн подхватил шайбу в своей зоне, вошел в среднюю, обводя одного защитника ложным замахом. Илья несся по левому флангу, открываясь под пас, но Шейн не отдал — потянул на себя еще одного защитника, дождался, когда Илья выйдет на чистый лед, и сделал пас поперек площадки — длинный, точный, как лазер. Илья принял шайбу на синей линии, сместился в центр и бросил с кистей — низом, в дальний угол. Вратарь не дотянулся. Гол. Илья поднял клюшку, заехал за ворота, ударил по борту рукой. Шейн подъехал к нему, ударил клюшкой по клюшке — коротко, по-деловому, как делают все. Но их взгляды встретились на секунду дольше, чем нужно. В глазах Ильи — радость, вызов, что-то еще, от чего у Шейна сжалось сердце. — Красивый пас, капитан, — сказал Илья, не разжимая губ. — Красивый гол, — ответил Шейн, — Не расслабляйся. Они разъехались в разные стороны, но внутри у обоих — тепло. Как будто они сделали что-то важное. Не гол. Не комбинацию. А что-то другое — доказали себе, что могут быть командой. Могут играть вместе. Могут побеждать вместе. Во втором периоде Западная конференция сравняла счет — Ковальчук продавил защитника на пятаке и протолкнул шайбу в ворота. Трибуны загудели — не разочарованно, а в предвкушении. Шоу только начиналось. Илья разозлился. Шейн видел это по тому, как он сжал клюшку, как напряглись его плечи, как он начал кататься жестче, быстрее, агрессивнее. Он не любил проигрывать. Даже в выставочном матче. Даже когда счет ничего не значил. — Розанов, не кипятись, — сказал Шейн, когда они оказались рядом на скамейке во время смены, — Еще сорок минут. Успеем. — Я не кипячусь, — ответил Илья, но его голос был низким, с металлическими нотками, — Я просто хочу выиграть. С тобой. В одной команде. Шейн не нашел, что ответить. Только кивнул. Потому что понял. Потому что сам хотел того же. В третьем периоде они снова вышли на лед в одной пятерке. Тренер выпускал их вместе — видел, чувствовал, понимал, что между ними та самая искра, которая зажигает игру. Стивенс отдал пас Шейну у синей линии, Шейн вошел в зону, откатился к борту, дождался, когда Илья откроется на дальней штанге. Отдал — не глядя, на интуиции, на том самом чувстве, которое не объяснить словами. Илья принял шайбу в падении, подработал клюшкой и бросил — с неудобной руки, через себя, вратарь даже не увидел шайбу. 2:1. Илья вскочил на ноги, ударил кулаком в борт. Шейн подъехал к нему, и Илья схватил его за свитер — по-дружески, по-братски, притянул к себе, крикнул что-то неразборчивое в ухо. Шейн не расслышал слов — только голос, хриплый, счастливый, такой родной. — Еще один, — сказал Шейн, когда они разъехались, — Еще один — и победа. — Забью, — ответил Илья, — Для тебя. Он забил. Через пять минут. С передачи Шейна — снова. Трибуны стояли, скандировали, хлопали. Илья подъехал к борту, ударил клюшкой о лед, показал на Шейна — жест, который видели все, но никто не понял. А Шейн понял. И внутри — там, где холод и страх — стало тепло. Как будто кто-то зажег свечу в темной комнате. Финальная сирена застала их в одной смене. Шайба была в зоне Запада, счет 4:2 — Восток выиграл. Илья подхватил шайбу, забил в пустые ворота за секунду до конца, сделав дубль. А потом — не думая, не анализируя, не боясь — подъехал к Шейну. Шейн ждал рукопожатия, удара клюшкой, короткого кивка. Но Илья поцеловал его в шлем. В щеку — если бы не шлем, поцелуй пришелся бы в скулу, в веснушки, в то место, которое он целовал так часто. Но шлем помешал. Шлем спас его от того, чтобы весь мир увидел то, что должно быть только их. Шейн замер. Кровь прилила к лицу — он чувствовал, как щеки горят, как шея краснеет, как уши становятся пунцовыми. Он не знал, куда смотреть — на Илью, на трибуны, на партнеров, которые уже подъезжали поздравлять. Смущение накрыло его с головой — как холодная волна, как ледяной душ, как тот самый страх, который он так старался прятать. — Ты... — начал он, но не закончил. — Что? — Илья улыбался той самой кривой улыбкой, которая сводила Шейна с ума, — Поздравил с победой. Капитана нужно поздравлять. — Не так, — Шейн выдохнул, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — А как? — Илья наклонился ближе, так, чтобы никто не слышал, — Как я тебя поздравлю в отеле? После матча? Когда ты голый, мокрый и мой? Шейн не ответил. Развернулся и поехал к скамейке, чувствуя, как внутри — там, где смущение борется с желанием — пожар разгорается все сильнее. Он знал, что Илья смотрит ему в спину. Значит, что член у него встал — наверняка. Как всегда, когда Шейн краснел. Как всегда, когда он был смущенным, уязвимым, не своим. — Идиот, — прошептал Шейн себе под нос, направляясь в раздевалку. Но внутри — там, где он не позволял себе чувствовать — было тепло. Потому что они выиграли. Потому что они играли вместе. Потому что Илья поцеловал его — даже сквозь шлем, даже при всех, даже рискуя. Потому что он — его. А он — его. И ничего с этим не поделать. Илья заехал в раздевалку последним. Не потому что хотел — потому что не мог иначе. Член стоял колом, и он шел, прикрываясь клюшкой, надеясь, что никто не заметит. Никто не заметил. Все были слишком заняты победой, поздравлениями, обсуждением матча. Он сел на скамейку, снял шлем, провел рукой по мокрым кудрям. И подумал: «Я поцеловал его. При всех. Поцеловал. В шлем — но поцеловал. Он покраснел. Он смутился. Он был таким красивым, что у меня встало. И встанет снова, когда я увижу его в отеле» Шейн сидел в углу раздевалки, делал вид, что разматывает тейп, но на самом деле просто ждал. Ждал, когда все уйдут. Когда они останутся вдвоем. Когда Илья подойдет и скажет: «Я же говорил. Ты сегодня был сверху. Но ночью будешь внизу. И будешь стонать». И он будет стонать. Не потому что не может сопротивляться. А потому что не хочет. Потому что после такой игры — после такой победы — ему нужно только одно. Быть с ним. В одном номере. В одной постели. Автобус команды отъехал от арены, погружаясь в ночную Тампу. За окнами проплывали пальмы, огни отелей, рекламные щиты, которые сменяли друг друга, как кадры в замедленной съемке. Внутри — полумрак, приглушенный свет от экранов телефонов, усталые голоса партнеров по команде, которые обсуждали матч, шутили, вспоминали лучшие моменты. Кто-то уже спал, уткнувшись в окно. Кто-то слушал музыку, закрыв глаза. Кто-то просто сидел и смотрел в пустоту, переваривая победу. Илья зашел в автобус последним. Прошел по проходу, намеренно медленно, чтобы Шейн успел заметить его приближение. Остановился рядом с местом у окна, где сидел Холландер — капитан, победитель, человек, который все еще был красным после того поцелуя в шлем. Шейн поднял голову, и в его глазах мелькнуло что-то — не удивление, скорее обреченность. — Здесь свободно? — спросил Илья, уже зная ответ. — Занято, — ответил Шейн, но его голос прозвучал неубедительно — сдавленно, как будто он сам не верил в то, что говорит. — Кем? — Илья улыбнулся, но сейчас улыбка действовала на Шейна как красная тряпка для быка. — Мной. И моей усталостью. И ты не сядешь рядом со мной, Илья. — Ассистент сидит рядом с капитаном, — Илья уже опускался на сиденье, не дожидаясь разрешения, — Этикет. Что тут такого? Шейн отвернулся к окну, сжав челюсть. Илья видел, как напряглись его плечи, как пальцы впились в подлокотник, как он дышал — тяжело, прерывисто, как будто каждые несколько секунд забывал, зачем нужен воздух. Он не смотрел на Илью. Делал вид, что рассматривает пальмы, огни, ночную Тампу. Но Илья знал — он не видел ничего. Потому что внутри у него — буря. Та самая, которую Илья научился чувствовать затылком, спиной, каждой клеткой своего тела. Автобус тронулся. Свет погас — остались только уличные фонари, которые пробивались сквозь окна, рисуя на лицах полосы света и тени. Кто-то из партнеров уже храпел на задних рядах. Кто-то тихо переговаривался у выхода. Никто не смотрел в их сторону. Никому не было дела до того, что происходило в полумраке на средних рядах. Илья ждал. Давал Шейну время — минуту, две, пять. Смотрел, как тот сидит, вжавшись в окно, как его профиль — острые скулы, сжатые губы, тени под глазами — выделяется на фоне темного стекла. И ждал. Знал, что Шейн не выдержит. Не сможет игнорировать. Слишком много между ними. Слишком много напряжения, которое требовало выхода. Он протянул руку. Медленно, как будто крался к добыче. Положил ладонь на колено Шейна — просто так, без движения, без давления. Просто — касание. Шейн вздрогнул. Все его тело напряглось, как струна, которую натянули до предела. Он не отодвинулся. Не убрал руку Ильи. Только замер, перестал дышать, вжался в кресло так, будто хотел провалиться сквозь него. — Убери руку, — прошептал Шейн, не глядя на него. Голос его дрожал — не от страха, от того, что внутри уже разгорался пожар, который он не мог контролировать. — Не уберу, — ответил Илья тихо, почти беззвучно, — Ты же хочешь. Я знаю. Шейн молчал. Не спорил. Не огрызался. Просто сидел и смотрел в окно, сжимая подлокотник. Илья чувствовал, как под его ладонью — на колене Шейна — мышцы напряжены, как камень. Чувствовал тепло, которое исходило от него — через ткань штанов, через кожу, через все, что их разделяло. Он начал поглаживать. Медленно, едва заметно — большим пальцем, по внутренней стороне бедра, там, где ткань натягивалась, открывая чувствительную кожу. Шейн выдохнул — резко, как после долгого ныряния. Его голова откинулась на спинку кресла, глаза закрылись. Он не сопротивлялся. Не мог. Потому что тело уже подчинилось — раньше, чем разум успел приказать. Илья скользнул рукой выше — туда, где член Шейна уже стоял колом, упираясь в ширинку. Он почувствовал его через ткань — горячий, твердый, пульсирующий в такт сердцу, которое билось где-то в горле. Шейн закусил губу — до крови, до вкуса металла — чтобы не застонать. Его руки сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Он пытался сдерживаться. Пытался контролировать. Пытался не показать, как сильно хочет. Но от Ильи невозможно было скрыть. Никогда. Он видел, как расширены зрачки Шейна, даже в полумраке. Как его дыхание сбивается, становясь все чаще, все поверхностнее. Как он покусывает нижнюю губу — верный признак того, что внутри — пожар, который не потушить холодным душем. Илья сжал его член через ткань — осторожно, но достаточно сильно, чтобы Шейн выгнулся дугой, прикусывая губу так, что выступила кровь. Он массировал его — медленно, ритмично, чувствуя, как тот твердеет еще больше, как предэякулят пропитывает ткань штанов, делая ее влажной, липкой, неприличной. — Розанов, — прошептал Шейн, и в этом шепоте — мольба, отчаяние, желание, — Пожалуйста... не здесь... не сейчас... — А где? — Илья наклонился к его уху, дыша так близко, что волоски на шее Шейна встали дыбом. — Когда? Я хочу тебя сейчас. Я хочу чувствовать, какой ты мокрый. Как ты хочешь меня. Шейн не ответил. Его голова упала на плечо Ильи — не специально, от бессилия, от того, что тело больше не слушалось. Он был горячим — как печь, как в тот раз, когда болел, но сейчас — не от температуры. От желания. Такого сильного, что оно стирало границы, ломало стены, которые он строил годами. Илья гладил его — через ткань, чувствуя, как член пульсирует под его пальцами, как он истекает, делая штаны влажными. Шейн дрожал — мелко, нервно, как осиновый лист на ветру. Его пальцы вцепились в руку Ильи, пытаясь то ли остановить, то ли направить, то ли просто держаться за что-то в этом шторме, который разрывал его изнутри. — Ты такой мокрый, — прошептал Илья, и в его голосе — восхищение, удивление, дикое, неконтролируемое возбуждение, — Я еще не коснулся тебя по-настоящему, а ты уже... Холландер, ты сводишь меня с ума. Шейн кончил в штаны через минуту. Без прикосновения к коже, без прямого контакта — только через ткань, только от движений пальцев Ильи, от его голоса, от того, что он был так близко — и так недосягаемо. Его тело выгнулось, рот открылся в беззвучном крике, пальцы сжали руку Ильи так сильно, что на коже останутся синяки. Илья чувствовал, как сперма пропитывает ткань — горячая, липкая, как свидетельство того, насколько сильно Шейн хотел его. — Тише, — прошептал Илья, гладя его по спине, по затылку, по мокрым от пота волосам. — Тише, Шейн. Никто не слышал. Никто не видел. Шейн сидел, уткнувшись ему в плечо, тяжело дыша, сжимая его руку. Его тело все еще дрожало — от оргазма, от стыда, от того, что он позволил этому случиться здесь, в автобусе, среди партнеров по команде, которые могли проснуться в любую секунду. Он ненавидел себя за это. И хотел еще. Прямо сейчас. Несмотря ни на что. — Ты... ты животное, — прошептал он, не поднимая головы. —И тебе это нравится, — ответил Илья, задевая языком мочку уха Шейна, от чего у того пробежал табун мурашек по всей спине, отправляя новую порцию возбуждения прямо в пах. Шейн не ответил. Потому что не мог спорить. Потому что это была правда. Илья не мог устоять перед таким Шейном. Возбужденным, нетерпеливым, мокрым — еще до того, как он коснулся его по-настоящему. Это сводило его с ума — знать, что он может сделать так, чтобы Шейн кончил в штаны от одного прикосновения через ткань. Что его голос, его дыхание, его близость действуют лучше любых ласк. Что Шейн хочет его так сильно, что теряет контроль — тот самый контроль, который выстраивал годами. Он начал приставать к нему в автобусе именно потому, что знал — Шейн попытается сдерживаться. Будет шипеть, огрызаться, пытаться отодвинуться, сделать вид, что ему все равно. Илья любил этот момент — когда сопротивление ломалось, когда Шейн сдавался, когда его тело говорило «да» раньше, чем разум успевал приказать «нет». Шейн пытался. Сначала — неуверенно, потом — злее. «Убери руку», «Ты псих», «Не здесь». Илья не слушал. Продолжал гладить, сжимать, массировать — и чувствовал, как с каждым движением Шейн становится мягче, податливее, нуждающимся. Его голос терял металлические нотки, становился тише, сдавленнее, почти умоляющим. Его тело переставало сопротивляться — расслаблялось, поддавалось, тянулось навстречу. Илье нравился этот момент. Переход. Когда Шейн переставал быть капитаном, соперником, тем, кто должен быть сильным — и становился просто его Шейном. Тем, кто нуждается в его прикосновениях, в его голосе, в его члене внутри. Тем, кто становится мягким, текучим, как вода, — но не теряет своей силы, а просто перестает ее показывать. Илья любил трахать Шейна именно таким. Когда тот уже сдался, когда его тело говорит «Да» каждым движением, каждым стоном, каждым взглядом. Когда он перестает контролировать — и просто чувствует. Отдается процессу. Позволяет Илье делать с ним все, что тот захочет. Шейн в такие моменты был невероятным — открытым, честным, беззащитным. Его глаза становились темными, почти черными, зрачки расширялись, закрывая радужку. Его губы приоткрывались, и из них вырывались стоны — тихие, сдавленные, которые Илья коллекционировал, как редкие монеты. Его тело прогибалось под Ильей, подстраивалось, принимало — без сопротивления, без страха, без сомнений. Илья до сих пор удивлялся, как быстро заводится Шейн. Как много смазки выделяется у него из члена — еще до того, как Илья коснется его. Это было похоже на чудо — или на доказательство того, что Шейн хочет его так сильно, что тело не может это скрыть. Предэякулят проступал из головки при одном только виде Ильи, при одном только звуке его голоса, при одном только обещании того, что будет. Илья помнил первый раз, когда заметил это. Илья поцеловал Шейна в шею — просто так, без намека на секс — и почувствовал, как член Шейна уперся ему в бедро, твердый, пульсирующий, влажный. Он тогда удивился. Потом — привык. Потом — начал использовать это знание как оружие. Потому что не было ничего более завораживающего, чем видеть, как тело Шейна откликается на его присутствие — еще до того, как он сделал хоть что-то. В автобусе, сидя рядом с Шейном, чувствуя, как его член пульсирует под тканью, как он истекает, делая штаны влажными, Илья понял — он никогда не устанет от этого. Никогда не перестанет удивляться. Никогда не перестанет хотеть. Потому что Шейн — его наркотик. Его зависимость. Его жизнь. Отель встретил Шейна тишиной и запахом дешевого освежителя воздуха, смешанным с дорогим парфюмом, который разливали в лобби. Шейн шел по ковровой дорожке, стараясь держать спину прямой, голову высоко, шаг — уверенным. Он был капитаном. Он только что выиграл Матч всех звезд. Он вел за собой команду, которая разорвала Западную конференцию. Но внутри — внутри он чувствовал себя грязным. Не в плохом смысле. Не в том, который заставляет стыдиться себя. В другом — в том, от которого кровь приливает к щекам, а сердце бьется где-то в горле. Его штаны были влажными. Сперма засохла на ткани, делая ее жесткой, неудобной, напоминающей о том, что произошло в автобусе. Он знал, что никто не заметил — свет был приглушен, партнеры заняты собой, а он слишком хорошо умел скрывать. Но сам он чувствовал. Каждый шаг, каждое движение напоминало: ты кончил в штаны от того, что он погладил тебя через ткань. Ты кончил, как подросток, от нескольких движений пальцев. Ты — капитан, лидер, взрослый мужчина — а рассыпался в прах от одного его прикосновения. И это возбуждало его еще сильнее. Шейн никогда не признается Илье в том, что дрочка в общественном месте — в раздевалке, в автобусе, в самолете — заводит его так, что он готов кончить от одного только риска быть пойманным. Это было слишком постыдным. Слишком уязвимым. Слишком похожим на то, что он потерял контроль — а он ненавидел терять контроль. Но его тело не ненавидело. Его тело жаждало этого. Жаждало риска, жаждало опасности, жаждало того, что в любой момент кто-то может войти, увидеть, понять. И от этого все становилось острее — каждое прикосновение, каждый стон, каждая секунда, когда он сжимал зубы, чтобы не закричать. Он бросил взгляд на Илью, который шел впереди, разговаривая с кем-то из партнеров. Тот обернулся — будто чувствовал его взгляд спиной. Улыбнулся — той самой улыбкой, которая сводила Шейна с ума. И показал ему язык. Как ребенок. Как идиот. Как человек, который знает, что ты только что кончил из-за него, и наслаждается этим знанием. Шейн отвернулся первым. Сжал клюшку — хотя клюшки уже не было, он сжимал воздух. Сделал вид, что смотрит на картину на стене — какой-то безвкусный пейзаж с пальмами и закатом. Но внутри — бушевало. Он хотел Илью. Так сильно, что член снова начал твердеть, хотя он только что кончил. Так сильно, что он готов был забыть обо всем — о репутации, о страхах, о том, что завтра нужно лететь домой и снова делать вид, что они просто соперники. Лифт приехал быстро. Шейн зашел внутрь, нажал кнопку своего этажа, прислонился к стене. Закрыл глаза. Выдохнул. В голове — голос Ильи: «Ты сейчас сверху, капитан. Но на кровати ты будешь внизу. И будешь стонать так громко, что соседи вызовут полицию». «Скорее бы» — подумал Шейн, и эта мысль была такой откровенной, такой постыдной, что он сам удивился. Он добежал до номера, не глядя по сторонам. Зашел внутрь, запер дверь, прислонился к ней спиной. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Он был возбужден. Мокр. Грязен. И счастлив. Как ни странно — счастлив. Душ не помог. Шейн стоял под горячей водой, закрыв глаза, и пытался думать о чем угодно — о тактике, о тренировках, о том, что нужно позвонить родителям. Не получалось. В голову лезли картинки — одна откровеннее другой. Илья, нависающий над ним. Илья, входящий в него. Илья, шепчущий на ухо грязные слова на русском. Илья, который сжимает его бедра так, что остаются синяки. Илья, который целует его шею, ключицы, веснушки. Шейн обхватил член рукой — сам, не дожидаясь Ильи. Но это было не то. Не те пальцы. Не тот ритм. Не тот голос. Он убрал руку, выключил воду. Вытерся полотенцем, даже не глядя в зеркало — не хотел видеть свое раскрасневшееся лицо, свои расширенные зрачки, свой рот, который горел от желания поцеловать. Он вышел из душа, и телефон зажужжал — коротко, требовательно, как выстрел. Сообщение от «Лили». Шейн открыл его дрожащими пальцами.

Лили: 1426

Жду

Не заставляй меня ждать долго. Я уже твердый как камень🍆💦

11 апреля 2021, 21:49

Шейн выдохнул. Прижал телефон к груди, как будто это могло успокоить бешеный ритм сердца. Не успокоило. Натянул джинсы, надел чистую футболку. Волосы даже не стал сушить — мокрые пряди падали на лоб, капая водой на плечи. Он выскользнул из номера тихо, как мышь. Прислушался — в коридоре никого. Прошел к лифту, нажал кнопку, зашел внутрь. И замер — потому что на следующем этаже в лифт зашли парни из команды. Стивенс, Матвеев, еще кто-то, кого Шейн знал в лицо, но не по имени. — Холландер! — Стивенс хлопнул его по плечу, — Ты куда? Мы в бар собираемся. Отметить победу. Ты с нами? Шейн сглотнул. Сердце колотилось так, что он боялся — они услышат. Пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Он улыбнулся и покачал головой. — Не сегодня, парни. Устал как собака. Завтра рано вставать. — Да ладно, капитан! — Матвеев подмигнул, — Мы ж не на час. Пара коктейлей — и спать. — В следующий раз, — Шейн уже нажал кнопку закрытия дверей, чувствуя, как пот выступает на спине, — Обещаю. Лифт закрылся. Парни уехали вниз. Шейн остался один — на секунду, потому что следующий лифт приехал почти сразу. Он зашел внутрь, нажал четырнадцатый этаж, прислонился к стене. Закрыл глаза. Выдохнул. «Скоро я буду у него. Скоро он будет во мне. Скоро я перестану думать — и начну чувствовать» Он любил, как Илья берет его. Это признание он носил в себе, как тайну, как проклятие, как самое дорогое, что у него есть. Илья был грубым — не всегда, но когда Шейн этого хотел. А Шейн хотел этого почти всегда. Он любил, когда его сжимали так, что оставались синяки. Любил, когда входили резко, без предупреждения, без нежности. Любил, когда его кусали до крови, когда царапали спину, когда дергали за волосы. Илья знал это. Чувствовал. И давал Шейну то, что тот хотел — даже когда Шейн не мог попросить. Особенно когда не мог попросить. Потому что просить было стыдно. Просить означало признать, что ему это нравится. А признавать это вслух — даже перед Ильей — было выше его сил. Но Илья все равно знал. Знал, как надавить, чтобы Шейн прогнулся. Знал, где коснуться, чтобы он застонал. Знал, как войти, чтобы он закричал. И Шейн ненавидел его за это — и обожал. Потому что никто никогда не знал его так хорошо. Никто никогда не видел его таким — открытым, беззащитным, настоящим. Только Илья. Всегда только Илья. После секса Шейн лежал на мокрой простыне, смотрел в потолок, чувствовал, как тело ноет от каждого движения. И внутри — не стыд, не страх, а странное, почти забытое спокойствие. Как будто все встало на свои места. Как будто он вернулся домой после долгого путешествия. Как будто этот хаос — их хаос — был единственным порядком, который ему нужен. Он не говорил Илье об этом. Никогда. Потому что слова были слишком слабыми. Потому что Илья и так знал — читал в его глазах, в его теле, в том, как он дрожал после оргазма. Но Шейн хотел сказать. Хотел прошептать на ухо: «Ты нужен мне. Ты делаешь меня живым. Без тебя я пустой». Не говорил. Не мог. Но знал, что однажды — когда страх уйдет, когда стены рухнут — скажет. Обязательно скажет. Номер 1426. Шейн постучал — коротко, два раза. Дверь открылась почти сразу — Илья стоял на пороге, в одних штанах, мокрый после душа, с кудрями, которые еще не высохли и завивались на концах. Глаза — голубые, потемневшие, с расширенными зрачками — смотрели на Шейна так, будто он был последним куском хлеба в голодную зиму. — А вот и мой капитан, — Илья усмехнулся, отступая в сторону, пропуская его внутрь, — А я уж думал, ты не придешь. Заждался. — Я сказал, что приду, — Шейн зашел в номер, слыша, как дверь закрывается за спиной, как щелкает замок, — Значит, приду. — А чего так долго? — Илья уже стоял за его спиной — слишком близко, Шейн чувствовал его дыхание на шее, — Дрочил в душе без меня? — Заткнись, — Шейн развернулся, посмотрел ему в глаза, — Ты знаешь, что я не... — Знаю, — Илья перебил, улыбаясь той самой улыбкой, краешком губ, — Ты ждал меня. Не мог без меня. Кончить без меня — это не для тебя. Тебе нужен я. Мой член. Мои руки. Мой голос. Шейн хотел огрызнуться — привычно, как всегда. Сказать что-то колкое, что-то, что сохранит дистанцию, что защитит его от этого человека, который видел его насквозь. Но не смог. Слова застряли в горле, потому что Илья был прав. Как всегда. Он не мог без него. Не хотел. Не пытался даже. Илья наклонился — и поцеловал его. Не нежно, не медленно, а так, как целуют после долгой разлуки — жадно, глубоко, собственнически. Его язык ворвался в рот Шейна, исследуя, пробуя, заявляя права. Его руки обхватили лицо, прижимая, не давая отстраниться. Его тело прижалось к телу Шейна — горячее, твердое, пахнущее мылом и тем самым, неуловимым, что было только у Ильи. Шейн ответил — не думая, не анализируя, не боясь. Его руки сами нашли спину Ильи, вцепились в нее, притягивая ближе, еще ближе. Он чувствовал, как член Ильи упирается ему в бедро — твердый, пульсирующий, готовый. Чувствовал, как его собственный член отвечает — твердеет, наливается кровью, давит на ширинку. Чувствовал, как все, что было — страх, сомнения, годы молчания — сгорает в этом поцелуе, превращаясь в пепел, который уносит ветер. Поцелуй длился вечность. Или секунду — Шейн не мог сказать. Время потеряло смысл, когда язык Ильи скользнул по его небу, когда его зубы прикусили нижнюю губу, когда его руки — сильные, теплые, пахнущие мылом — сжали его лицо, как самую драгоценную вещь в мире. Шейн таял в этом поцелуе, как снег под весенним солнцем, как лед на ладони, как все, что не может противостоять теплу. Он хотел большего. Не просто поцелуя — всего. Тела Ильи, его рук, его члена, его голоса, который шептал грязные обещания. Он хотел утонуть в нем, потеряться, забыть, кто он и где — и помнить только одно: он его. Илья отстранился первым — тяжело дыша, с расширенными зрачками, с губами, припухшими от поцелуев. Посмотрел на Шейна — и в его глазах было что-то, от чего у Шейна перехватило дыхание. Не только желание. Не только страсть. Что-то большее — то, что он боялся назвать даже в мыслях. — Раздевайся, — повторил Илья, и голос его был низким, хриплым, — Я хочу видеть тебя. Шейн не заставил ждать. Пальцы дрожали, пуговицы не слушались, но он справился. Футболка упала на пол, джинсы — следом, белье — последним. Он стоял перед Ильей голый, с членом, который стоял колом, упираясь в живот, с каплями предэякулята на головке, с телом, которое горело от одного только взгляда. — Красивый, — прошептал Илья, раздеваясь сам — быстро, нетерпеливо, как будто каждая секунда без него была пыткой. Он потянул Шейна за руку, укладывая на кровать — туда, где подушки были разложены так, как любил Шейн. Шейн не сопротивлялся. Лег на спину, глядя, как Илья нависает над ним — большой, сильный, с кудрями, которые падали на лоб, с родинками, которые Шейн хотел целовать часами, с членом, который пульсировал и покачивался от движений. — Хочешь? — спросил Илья, проводя пальцем по его члену — от основания до головки, собирая прозрачную влагу. — Да, — выдохнул Шейн, — Очень. — Что хочешь? — Тебя. Внутри. Твой член. Твои руки. Твой голос. Все. Илья улыбнулся — той самой улыбкой, краешком губ, от которой у Шейна подкашивались колени. Наклонился, поцеловал его в живот — чуть выше пупка, где кожа была особенно чувствительной. Шейн выгнулся, застонал. — Не торопись, — прошептал Илья, — У нас вся ночь. Но Шейн не мог ждать. Он сел на кровати, опустился на колени перед Ильей — на пол, на холодный ковер, который царапал кожу, но ему было все равно. Взял член Ильи в руки — твердый, горячий, пульсирующий. Провел языком по головке, собирая каплю предэякулята — соленую, терпкую. Илья застонал — низко, гортанно, как зверь. — Шейн... — прошептал он, запуская пальцы в волосы Шейна, — Да... Шейн взял глубже — почти до основания, чувствуя, как член упирается в небо, как перехватывает дыхание, как слезы выступают на глазах. Он сосал жадно, нетерпеливо, как будто хотел проглотить Илью целиком, сделать частью себя. Его язык скользил по стволу, по головке, по уздечке — везде, где мог достать. Его руки массировали яйца — сжимали, отпускали, дразнили. Илья стонал — громко, не сдерживаясь, вцепившись пальцами в кудри Шейна, направляя, умоляя не останавливаться. Но он остановил. Отстранил Шейна за плечи, заставляя поднять голову. Глаза — черные от возбуждения, дыхание — прерывистое, голос — сорванный. — Еще, — прошептал Илья, — Еще немного — и я кончу. А я не хочу кончать сейчас. Я хочу кончить в тебе. Ложись. Шейн подчинился. Лег на спину, глядя, как Илья нависает над ним, как его кудри щекочут кожу, как его губы находят соски — сначала один, потом второй. Илья сосал их — медленно, почти нежно, но достаточно сильно, чтобы Шейн выгибался дугой и вцеплялся пальцами в простыни. — Илья... — простонал Шейн, — Пожалуйста... — Что? — Илья поднял голову, улыбаясь, — Что ты хочешь? — Твой рот. На моем члене. Илья опустился ниже — живот, лобок, член. Взял его в рот — глубоко, почти до основания, и Шейн закричал. Не сдержался. Потому что язык Ильи делал что-то невероятное — обводил головку, давил на уздечку, скользил по стволу. Потому что его губы сжимались, создавая вакуум, от которого у Шейна темнело в глазах. Потому что он сосал так, как будто хотел высушить его досуха — и Шейн был готов позволить. Он чувствовал, как оргазм накатывает — волной, горячей, неудержимой. Его тело выгибалось, пальцы вцепились в кудри Ильи, ноги обхватили его голову. Он был на грани — секунда, еще секунда, и он кончит. Илья остановился. Отстранился, облизал губы, посмотрел на Шейна — снизу вверх, с расширенными зрачками, с мокрым ртом. — Не сейчас, — сказал он, — Я хочу, чтобы ты кончил, когда я буду внутри тебя. Шейн застонал — от разочарования, от желания, от того, что Илья снова контролирует его тело лучше, чем он сам. Но спорить не стал. Потому что знал — Илья прав. Так будет лучше. Так будет острее. Так будет незабываемее. — Повернись, — приказал Илья, — На колени. Шейн повернулся. Встал на колени, опираясь на локти, оттопыривая задницу — так, как любил Илья. Его спина изгибалась плавной дугой, позвоночник проступал под кожей, ягодицы были раздвинуты, вход блестел от смазки — естественной, своей, потому что его тело всегда было готово для Ильи. Илья замер на секунду — смотрел, любовался, запоминал. Потом наклонился, поцеловал его между лопаток, провел языком по позвоночнику. Спустился ниже — к пояснице, к ягодицам, к тому месту, куда он собирался войти. — Красивый, — прошептал он. Он надел презерватив — быстро, привычным движением. Нанес смазку — не много, потому что Шейн был мокрым, истекал, ждал. Приставил член к входу — и замер. Посмотрел на Шейна — на его спину, на его затылок, на его руки, которые сжимали подушку. — Готов? — Да, — выдохнул Шейн, — Да, Илья. Пожалуйста. Илья вошел — медленно, сантиметр за сантиметром, чувствуя, как горячие стенки сжимаются вокруг него, как тело Шейна принимает его, как мышцы расслабляются, поддаются. Шейн застонал — глухо, отчаянно, вжимаясь лицом в подушку. — Я внутри тебя, Шейн, — прошептал Илья, когда вошел до конца, — Ты чувствуешь? — Да, — Шейн всхлипнул, — О да. Двигайся. Илья начал двигаться — медленно сначала, глубоко, почти выходя и снова входя, дразня, растягивая удовольствие. Шейн стонал в такт его движениям — тихо, сдавленно. Его тело подмахивало навстречу, его пальцы вцепились в подушку, его член истекал, оставляя влажные пятна на простыне. — Быстрее, — попросил он, — Пожалуйста, быстрее. Илья ускорился. Его бедра врезались в ягодицы Шейна с глухим шлепком, и этот звук — влажный, ритмичный, неприличный — заполнял комнату, смешиваясь со стонами и тяжелым дыханием. Он держал Шейна за бедра — крепко, почти больно — и входил до конца, до основания, чувствуя, как член пульсирует внутри. — Повернись, — сказал Илья, останавливаясь, — Я хочу видеть твое лицо. Шейн повернулся. Лег на спину, раздвинул ноги, обхватил ими талию Ильи. Илья вошел снова — легко, потому что Шейн был мокрым, готовым, жаждущим. Наклонился, поцеловал его — в губы, в шею, в ключицы, в веснушки, которые темнели на глазах. — Ты мой, — прошептал Илья, и это вырвалось раньше, чем он успел подумать, — Только мой. Шейн смотрел на него — расширенными зрачками, мокрыми глазами, дрожащими губами. Не говорил ничего. Не мог. Слова застревали в горле, потому что их было слишком много, а он не умел выбирать. Илья двигался — медленно, глубоко, почти нежно — и смотрел на Шейна. На его лицо, искаженное удовольствием, на его веснушки, которые стали темными, на его губы, прикушенные до крови. Он хотел сказать что-то еще — то, что жило в нем все эти годы, то, что он отрицал, от чего бежал, чего боялся больше смерти. Но не сказал. Не сейчас. Слова застряли в горле, превращаясь в стоны, в поцелуи, в движения, которые говорили громче любых признаний. — Ложись, — сказал Шейн, когда Илья замедлился, — Ложись на спину. Я хочу быть сверху. Илья подчинился. Лег на спину, глядя, как Шейн нависает над ним — красивый, мокрый, с членом, который твердо стоял, прижавшись к животу. Шейн опустился — медленно, принимая член Ильи в себя до конца. Замер на секунду, привыкая. Потом начал двигаться — вверх-вниз, вверх-вниз, задавая ритм. Илья смотрел на него. Чувствовал, как член скользит внутри, как тело Шейна сжимается вокруг него, как он приближается к краю. — Я сейчас... — прошептал Шейн, ускоряясь, — Илья, я сейчас... — Кончай, — приказал Илья, сжимая его бедра, помогая, направляя, — Я хочу чувствовать, как ты кончаешь. Шейн кончил с криком — громким, отчаянным, почти болезненным. Его тело выгнулось дугой, спина изогнулась, голова запрокинулась. Сперма выплеснулась на грудь Ильи, на его живот, на его лицо — горячая, липкая, как доказательство того, что Шейн принадлежит ему. Мышцы сжались вокруг члена Ильи, выжимая из него все, что осталось. Илья не выдержал. Оргазм накатил — волной, горячей, неудержимой, как цунами, которое смывает все на своем пути. Он выгнулся, закричал — что-то бессвязное, русское, английское, смесь, которую понимал только он. Излился в презерватив, чувствуя, как тело сотрясается от спазмов, как мир исчезает, оставляя только их двоих. Шейн упал на него — сверху, тяжело, мокрый, сбитый. Уткнулся лицом в шею, дышал тяжело, прерывисто. Илья обнял его — крепко, как будто боялся, что тот исчезнет. Гладил по спине, по волосам, по веснушкам. Целовал в макушку, в висок, в щеки. — Ты мой, — прошептал Илья снова, — Только мой. Никому не отдам. — Я знаю, — ответил Шейн, и в его голосе — улыбка. Та самая, краешком губ, — Я никуда не уйду. Они лежали так — переплетенные, мокрые, счастливые. За окном — Тампа, Флорида, ночь, которая казалась бесконечной. Им было все равно. Потому что они нашли друг друга. Снова.