Семейная поездка

Перси спал как убитый. После дня, проведенного с Джейсоном на тренировочной арене, его мышцы приятно ныли, а разум наконец-то отключился от бесконечного потока мыслей о новых учениках, ремонте столовой и том, не забыл ли он ответить на последнее сообщение Аннабет. Джейсон приехал утром с какими-то идеями насчет расширения границ лагеря, и они почти до вечера обсуждали планы, перемежая разговоры спаррингами. К концу дня Перси едва дополз до своего домика. Сон пришёл без предупреждения, как это всегда бывает. Туман, тяжёлый и чуть солоноватый, расступился, и Перси оказался в огромном зале, где воздух дрожал от золотистого света факелов. Потолок терялся в высоте, стены были покрыты рельефами, а между колоннами разливался мягкий полумрак. И в центре этого сияющего великолепия стоял пир. Богини разместились полукругом, каждая на собственном роскошном ложе. Перед ними стояли блюда, запахи — горькие, сладкие, пряные — смешивались в странный, тягучий аромат. Нектар переливался в кубках. Но никакого веселья в воздухе не было. Гнев — вот что ощущалось от богинь, словно даже свет перед ними дрожал осторожнее. Гера сидела немного впереди остальных, спина ровная, подбородок вздернут. Лицо спокойное, но очертания губ будто вырезаны из мрамора. Она перебирала пальцами край кубка, каждый жест острый, решительный. Глаза вспыхивали холодным блеском, когда она слушала других. Рядом — Персефона. Она казалась самой спокойной из всех, как ветерок среди грозы. Зеленоватый свет вокруг неё был мягким, но взгляд всё равно оставался сосредоточенным, серьезным. Она говорила реже всех, но когда поднимала глаза — другие замолкали. Амфитрита… Амфитрита напоминала шторм, который прикидывается спокойным только ради приличия. Синие и зелёные оттенки в её одежде мерцали, как глубины океана, а волосы волнами падали на плечи. Вокруг них сидели ещё богини — Фемида, Деметра, Гестия, Ирида — каждая со своим оттенком негодования, от сдержанного до беззвучно-яростного. Говорили они быстро, перебивая друг друга, и в их голосах звучало что-то давно выношенное. — …сколько можно терпеть это унижение? — бросила Гера. — Тысячи лет проходят, а эти трое всё так же уверены, что их власть — это индульгенция. Амфитрита хмыкнула коротко, почти тихо, но в её взгляде метнулся хищный блеск. — Мой муж считает, что может плавать где хочет. И с кем хочет. — Она резко поставила кубок на стол, и вино дрогнуло. — Пора объяснить ему обратное. — У них всегда будут оправдания, — спокойно добавила Персефона. — Всегда вариант притвориться, что ничего не произошло. Или что это «божественная природа». — Она слегка улыбнулась, но улыбка была тонкой, без тепла. — Но если мы ничего не сделаем… это никогда не изменится. Гестия согнула пальцы, задумчиво глядя в огонь своего маленького очага в центре. — Желание наказывать… опасно. — Не наказание, — поправила Гера, и от этого голоса мурашки прошли по спине даже Перси, который всего лишь наблюдал. — Справедливость. Все закивали. Кто уверенно, кто с сомнением, но без возражений. Амфитрита выдохнула резко, словно волна ударилась о скалу. — Я устала от бесконечных измен. От его улыбок, от его «подарков» после очередного… приключения. Он не верит, что я могу пойти дальше угроз. Что решусь. — А он ошибается? — спросила Персефона негромко. Амфитрита усмехнулась, медленно, опасно. — Сегодня — да. Гера подняла кубок, как на тост. — Тогда мы договорились, — сказала она. — Мы слишком долго терпели. Окружающий воздух дрогнул, и на мгновение Перси увидел их не как красивых бессмертных женщин, а как древние стихии в женском облике. Власть, сдерживаемая веками. Гнев, который искал выход. И что-то в этом общем решении напугало его глубже всего. Внезапный стук прервал этот сон, но Перси не хотел просыпаться сразу. Вдруг просто показалось, он сейчас просто повернется на другой бок и снова сможет уснуть? Стук повторился. Осторожный. Настойчивый. Вежливый до неприличия. Перси открыл один глаз и уставился в темноту домика. Электронные часы на столе показывали без пятнадцати три. Три часа ночи. В Лагере, где единственные ночные посетители обычно это либо обеспокоенные сатиры, у которых что-то случилось, либо новички, которые не могут найти туалет. Стук снова. Тот же ритм: тук-тук-тук. Пауза. Тук-тук. У Перси похолодело в груди. Что-то было не так. Очень не так. Никто из полубогов не стучал бы так... официально. И уж точно не в три ночи. Он сбросил одеяло, протёр глаза и, не зажигая свет, подошел к двери. Рука автоматически легла на карман джинсов, валявшихся на стуле рядом — там был Анаклузмус. На всякий случай. Перси распахнул дверь, уже готовый к монстру, разъяренному богу или в лучшем случае к Хирону с очередным срочным квестом. На пороге стоял его отец. Посейдон выглядел... почти расслабленным. Руки в карманах джинсов, легкая гавайская рубашка, расстегнутая у ворота. Волосы чуть растрепаны. Лицо спокойное, с намеком на извиняющуюся улыбку. Но глаза. В глазах была усталость. Не та божественная отрешенность, которую Перси наблюдал несколько раз во время войны, когда боги были измотаны морально. Нет, это было что-то другое. Физическая усталость. Как будто Посейдон только что пробежал марафон или разгружал грузовик с оборудованием для Лагеря. — Привет, сынок, — сказал Посейдон тихо, почти виноватым тоном. — Извини, что так поздно. Можно войти? Перси молча отступил в сторону, пропуская его. Мозг лихорадочно перебирал варианты: нападение титанов, новая война, конец света, очередной древний бог решил проснуться и устроить апокалипсис... Посейдон прошел в домик, оглядываясь с любопытством, как будто впервые здесь. Перси закрыл дверь и прислонился к ней спиной, скрестив руки на груди. — Неплохо ты тут устроился, — заметил Посейдон, кивая на постеры с морскими животными и на бронзовых морских коньков под потолком. — Уютно. Перси молчал. Ждал. — Джейсон был сегодня? — продолжал Посейдон непринужденно, присаживаясь на край одной из пустующих кроватей. — Слышал, он часто наведывается. Помогает с планированием. — Папа, — Перси не выдержал первым, — сейчас три часа ночи. Я не думаю, что ты здесь, чтобы обсуждать ремонт Лагеря. Посейдон вздохнул и потер лицо ладонями. Жест до боли человеческий. — Нет, — признал он. — Не для этого. Тишина повисла тяжелая, почти осязаемая. Перси чувствовал, как напряжение растет в груди. Что бы ни случилось, это было плохо. Очень плохо. — Мы с Амфитритой... — начал Посейдон и замолчал, подбирая слова. — Мы немного поссорились. Перси моргнул. Из всех вариантов начала разговора этот был... неожиданным. — Поссорились, — повторил он осторожно. — Да. Из-за... — Посейдон поморщился, — из-за моей склонности к... романтическим связям. С разными... людьми. — Ты имеешь в виду, что она в очередной раз узнала про твои измены, — перевел Перси и прикусил язык. Обсуждать любовные похождения отца было очень странно. — Я бы не назвал это изменами в классическом смысле, — начал Посейдон, но встретился глазами с Перси и замолчал. Повисла небольшая пауза, в которой Посейдон пытался подобрать слова. — Короче говоря, на этот раз Амфитрита решила проучить меня. По-настоящему. Она... — он сделал паузу, и Перси мог поклясться, что увидел на лице отца что-то вроде восхищения, — она нашла способ временно лишить меня божественных сил. Перси выпрямился, руки упали вдоль тела. — Что? — Она спрятала мой трезубец, — продолжал Посейдон, глядя куда-то в пол. — Символ власти. Без него я... не совсем бог. Не совсем человек. Что-то посередине. Бессмертие никуда не делось, но физически я сейчас ближе к смертному, чем был когда-либо. Перси молча переваривал информацию. Он смотрел на отца, изучая его с новым пониманием. Пытался найти признаки этой... человечности. Посейдон выглядел так же, как всегда. Может, чуть бледнее обычного? Или это просто тусклый свет луны через окно? — И ты пришел ко мне, потому что... — начал Перси медленно. — Потому что мне нужна помощь, чтобы вернуть трезубец, — закончил Посейдон. — И желательно так, чтобы об этом узнало как можно меньше народу. Представляешь, что начнется, если другие боги узнают, что я сейчас уязвим? Или хуже — если об этом пронюхают монстры? Перси закрыл глаза. Глубокий вдох. Медленный выдох. Конечно. Конечно же именно он должен разгребать последствия семейных драм на Олимпе. Потому что одного спасения мира раз в несколько лет ему, видимо, было мало. Он открыл глаза и посмотрел на отца. Посейдон смотрел на него с надеждой и... извинением? Перси вспомнил все те разы, когда отец помогал ему. Спасал. Верил в него, когда больше никто не верил. На губах выползла смиренная улыбка. Взгляд расфокусировался, уставившись куда-то сквозь стену домика в пустоту. — Ну разумеется, — пробормотал он. — А какой у меня выбор? — Перси... — Нет-нет, все в порядке, — Перси покачал головой, возвращая себя в настоящее. — Я помогу. Конечно, помогу. Ты же мой отец. Не брошу тебя. Даже если это значит искать украденный трезубец по всему подводному царству, пока твоя жена решает, простила ли она тебя. Посейдон тяжело выдохнул, и в его взгляде мелькнула благодарность. — Спасибо, сын. Перси кивнул, прошел к шкафу и достал запасной комплект постельного белья. Молча застелил одну из пустых кроватей — в домике их было четыре, хотя почти всегда он жил здесь один, за исключением визитов Тайсона. — Давай спать, — сказал он коротко. — А утром начнем разбираться. Сейчас толку все равно ноль. Посейдон послушно устроился на приготовленной кровати. Перси вернулся на свою, натянул одеяло до подбородка и уставился в потолок. Сон не шел. Совсем. Перси слушал тихое дыхание отца с соседней кровати и подозревал, что тот тоже не спит. В голове роились тысячи вопросов: где искать трезубец, как долго продлится это наказание, что будет, если они не найдут его вовремя, насколько серьезно Посейдон сейчас ослаблен... За окном ночь медленно ползла к рассвету, а Перси продолжал считать трещины на потолке, прекрасно понимая, что его относительно спокойная жизнь инструктора лагеря только что закончилась. Опять.