Игра для двоих

Забрав оставленные флакончики с солью и маслом для душа, Грэм закрыл дверь, услышав щелчок замка, и снова зашёл в ванную комнату, которую в прошлый раз не успел осмотреть полностью. Продолжив осмотр, он обнаружил в шкафчике у сверкающего чистотой зеркала абсолютно новые, запакованные бритвенные принадлежности, а на другой полке покоились белоснежные полотенца, почти слепящие своей чистотой. Идеально, до последнего штриха. Хотя, чего ещё Уилл мог ожидать от Ганнибала? Идеальный человек идеален во всём: от изощрённых убийств и умелого сокрытия улик до поддержания чистоты в доме и готовки на уровне гастрономического Бога. Усмехнувшись собственным мыслям, он разделся, бросив одежду в корзину для грязного белья, залез в ванну и встал под тёплые струи воды, запрокинув голову и прикрыв глаза. Вода мягко ласкала его тело, снимая усталость и даря уже позабытое чувство умиротворения и… безопасности? Это чувство было ядовитым и неправильным. Уилл стоял под лейкой, чувствуя, как пар медленно заполняет комнату, и понимал, что эта безопасность — самая изощрённая ловушка из всех, что когда‑либо ставил перед ним Лектер. Он находился в самом сердце вражеского логова, в пяти шагах от человека, который методично разрушал его жизнь, превращая в своего соучастника. Но бетонные стены камеры не давали такого странного, почти наркотического спокойствия. Здесь не было тюремных охранников, не было Джека, не было суда. Здесь был только он и Ганнибал. И эта близость — такая запретная и пугающая — парадоксальным образом ощущалась как единственно возможное место, где его звериная сущность могла перестать скалиться на мир. Да уж, в логове самого опасного хищника он чувствует себя в безопасности — абсурдно до смеха! Да, как ни странно, но именно в обители Чесапикского Потрошителя Уилл смог в полной мере почувствовать себя как за каменной стеной. Нелепо. Ну… а если смотреть правде в глаза, и взять в расчет их глупую природу вторичного пола… А как могло быть иначе? Разве Омега внутри Уилла могла чувствовать себя как‑то по‑другому, учитывая, что Альфа, предначертанный ей самой судьбой, был самым сильным, ловким, изощрённым, талантливым, смелым и манипулятивным сукиным сыном на планете Земля? Уилл чётко осознавал — ему, только ему, единственному из всех, здесь не грозило ничего. Более того — если бы в этот дом проник кто‑то с целью причинить ему вред, Потрошитель разорвал бы вторженца голыми руками, защищая своего ершистого подопечного. Свою… Пару? Слово «пара» отозвалось в сознании тяжёлым, глухим ударом колокола. Уилл медленно провёл рукой по груди, чувствуя, как влажная кожа скользит под пальцами. Его природа, его омежье «я» не требовало доказательств или слов. Оно уже знало правду. Оно уже признало своего вожака. И эта мысль была самой унизительной из всех, что когда‑либо посещали его голову. Он не хотел быть чьим‑то приложением, чьей‑то собственностью, даже если эта собственность принадлежала самому совершенному хищнику в истории. Он хотел войны. Он хотел разбить это зеркало, в котором они отражались друг в друге, но вместо этого находил лишь новые, ещё более прочные связи, вплетающиеся в его плоть. Осознание того, что именно он является тем пресловутым «слабым местом» самого разыскиваемого убийцы в мире, невольно согревало душу Грэма. Что уж греха таить — это… льстило. Нет, этот факт вовсе не означал, что он готов без тени сомнений вручить свою жизнь в руки этого человека, хотя профайлер и знал, злясь на самого себя за подобные мысли, что нет, не было и никогда не будет никого, кто позаботился бы о нём лучше. Слишком много пришлось пережить, через слишком многое пройти, чтобы сейчас Уилл смог хотя бы довериться ему в полной мере. И даже то, что сейчас официально он был под опекой Лектера — лишь формальность. Ну, хорошо, может быть, не только лишь это, но сдавать позиции так просто он не собирался. Тем более, он даже не знал, а нужно ли что‑то подобное самому Ганнибалу. Да, он его истинная пара, и Лектер уже никогда не сможет убить его, не обрекая при этом себя самого на медленную смерть своей Альфа-сущности, но это ещё не говорит о том, что Ганнибалу вообще нужны какие‑либо отношения. Уилл даже не знал, кто он для него? Друг? Враг? Несостоявшийся протеже? Пациент? Ищейка ФБР, которую надо держать близко ради своего же блага, раз нельзя его убить? Диковинный и редкий экземпляр чистой эмпатии? Дырка, которую можно трахнуть в перспективе, раз уж природа так распорядилась? Инкубатор для щенков? Кто он? Всё и сразу? Боже, до чего низко он пал, размышляя об этом в душевой Ганнибала Лектера. Уилл скривился, подумав о двух последних вариантах. Боже, да он же даже не имел бы права возразить что-то против. Даже если бы Ганнибал самым грязным, жестоким и варварским способом присвоил бы его себе — имеет право. Он в данный момент владел им юридически — это раз, второе, он чистокровный, бездетный Альфа старше 30 лет, третье, Уилл тоже не состоял в брачных Альфа/Омега отношениях, а значит идеально вписывался на роль инкубатора, ведь тоже являлся чистокровным, поэтому с точки зрения закона «О сохранности Чистых Линий» был бы абсолютно безвольным в отстаивании своей независимости. И единственное, что успокаивало Уилла, — это, как ни удивительно, Лектеровское ЧСВ. Да, да. Как бы абсурдно это ни звучало. Профайлер знал, что Ганнибал имел на него все права — это действительно так, но… НО! Чтобы сам Ганнибал Лектер, чистокровный, породистый Альфа, граф, эстет, доминант до самой последней клеточки тела, взял свою истинную пару силой, заставил быть с собой, заставил спать с собой? Да ни в жизни. Это явно не его история. Он абсолютно точно из того типа Альф, кто скорее заставил бы умолять о своём узле, пока Омега не охрипнет от унизительных скулений у его ног. Ну, а это уже не про Уилла. Да, Ганнибал был единственным, у кого, несмотря ни на что, был хоть мизерный шанс попытаться завоевать даже не его сердце — всего лишь доверие. Ведь именно Уилл, благодаря своему проклятию — расстройству эмпатии, — мог в полной мере понять его, и за слоями дорогой одежды и железобетонной брони увидеть ранимую, истерзанную душу, нуждающуюся в принятии и понимании. И никто другой не был на это способен. Но умолять о связи? Нет уж. Увольте. И как же сильно его бесило то, что лишь при мыслях о подобном с Ганнибалом его внутренняя Омега начинала умиротворённо мурлыкать, будто понимая, в отличие от самого профайлера, что их связь с Лектером — это не то, что можно проигнорировать и задвинуть далеко за стену отрицания, а значит, она рано или поздно получит себе своего Альфу. Но даже осознавая всё это, Грэм знал, что их игра далека от финала, и Уиллу было крайне интересно, какие ещё правила он сможет нарушить, испортив идеально составленную Доктором партию. И ответ напрашивался сам собой — все. Вот только где гарантия, что нарушение правил не прописано между строк в этом чёртовом мануале? Где гарантия, что его оппонент не учёл эту возможность и не расставил незримые фигуры так, чтобы в несколько ходов поставить шах и мат? Такой гарантии ему, естественно, никто не собирался предоставлять. В любом случае, ещё не время разговаривать о чём‑то серьёзном, пока Ганнибал не скажет в открытую, кем для него является сам Уилл и какие у него на него планы. В конце концов, Ганнибал даже не признал вслух, что он действительно Потрошитель, пусть это и было очевидно после того, как Лектер вытащил его из тюрьмы по первой же просьбе — а значит, на данном этапе доверие — это именно то, о чём нужно было позаботиться в первую очередь. Встряхнувшись, будто разгоняя все эти мысли, Уилл открыл глаза, дотянулся до флакончика с маслом для душа, который, вместе с солью, он поставил на первое попавшееся свободное место на полке, и начал не спеша наносить его на своё тело. Запах был знакомым почти до сладкой боли где‑то внизу живота — запах Ганнибала Лектера, несущий спокойствие, чувство защищённости и окутывающий его ароматом. Омега внутри Уилла заурчала так громко, что профайлеру пришлось стиснуть губы, лишь бы унизительное мурлыканье не вырвалось наружу. Запах Альфы. Его Альфы. Подумать только. Один лишь запах, который мозг Уилла привык ассоциировать с Ганнибалом, чуть не заставил его замурлыкать, а ведь он до этого момента даже не знал, что его голосовые связки всё ещё могут воспроизводить этот звук. Говоря откровенно, он даже не помнит, когда он мурлыкал в последний раз. Вроде, это было в глубоком детстве. Воспоминания об этом «глубоком детстве» нахлынули внезапно, словно ледяная волна. Уилл помнил редкое мурлыканье, как фантомную боль, которую его тело уже почти забыло. Оно всплывало откуда-то из самой глубины, из тех времён, когда его мир состоял из запаха просоленной, гниющей древесины старого причала и едкого, но такого родного аромата машинного масла отцовских рук. Его отец, высокий, суровый Альфа с вечно обветренным лицом, целыми днями торчал на причале. Его жизнь была безраздельно поделена между пойманной рыбой, которую он чистил под хриплые крики чаек, и ремонтом проклятых лодочных моторов. Дни напролёт он гнул спину под жгучим солнцем или проливным дождём, и запах бензина, ржавчины и морской соли казался Уиллу самым естественным запахом мира. Когда Уилл мог, он был с ним. Сидел рядом на щербатом пирсе, слушал скрежет гаечных ключей и вдыхал этот острый, горький воздух свободы. Это были лучшие дни, когда его отец был просто отцом, а не уставшим, замкнутым человеком, который не умел выражать эмоции. Но когда Уилл заболевал, мир сужался до четырёх стен старого, пропахшего сыростью дома. Ему приходилось оставаться совсем одному, слушая, как стучит дождь по крыше и скрипят старые половицы. В удачные дни отец оставлял ему на столе пару бутербродов или кусок вяленой рыбы. В плохие дни он уходил ещё на рассвете, надеясь вернуться к обеду, но потом пригоняли новую, срочную лодку, которую надо было отремонтировать, и он задерживался до самой ночи, приходя под утро — уставший, раздражённый и пьяный. Уилл никогда не слышал его Альфа‑голос, но, казалось, чувствовал его на расстоянии: от отца тогда пахло не рыбой и машинным маслом, а горьким виски и глухой, мужской злостью. Ненавистью к этому миру, к матери Уилла, которая сбежала, оставив его одного с младенцем на руках. В принципе, он ненавидел всё, что его окружало. В такие моменты Уилл скручивал одеяло в жгут, сжимался комочком и засыпал в своём неумелом, неправильном гнезде, лишь бы не чувствовать чужую ярость от собственного бессилия. Уилл вспомнил, как заболел однажды особенно сильно, у него поднялась высокая температура, и отец был вынужден попросить пожилую соседку‑Омегу приглядеть за ним до вечера. Уилл помнил эту женщину: её руки пахли выпечкой и старостью, а глаза были мудрыми и полными невысказанной скорби — она потеряла сына на войне и теперь жила одна, перебирая в памяти чужие тени. Уилл помнил, как ему впервые принесли в постель суп. Это был самый простой суп: прозрачный бульон с лапшой, кусочками картошки и варёной куриной грудкой, но искренняя, непривычная забота пожилой женщины, её тёплая, сморщенная рука на его влажном лбу превратили этот простой суп во что‑то непередаваемо прекрасное. Возможно, конечно, Уиллу просто так показалось, ведь с подобной нежностью и заботой он никогда не сталкивался, так как мать он не помнил, а отец был всегда занят работой. Но казалось, именно та тарелка супа стала лекарством, исцелившим не его тело, а его израненную, одинокую детскую душу. Она заставила его впервые почувствовать себя счастливым просто потому, что он есть. От обычного, такого простого акта заботы. Это было единственное воспоминание о тепле, которое не пахло горечью и одиночеством. И именно оно, это хрупкое, почти забытое чувство, стало тем камнем, о который споткнулась его душа, прежде чем окончательно замуровать себя. Он тогда ведь даже не понял, что это мгновение счастья было последним, что ему позволят испытать так просто. Без боли, без потерь, без страха. Наверное, именно тогда, сидя на постели в промокшей от лихорадки футболке и орудуя ложкой, как человек, впервые увидевший еду, под взглядом пожилой Омеги — глаза которой тоже светились давно забытым счастьем, — Уилл мурлыкал впервые. И тот же раз стал последним. С тех пор это по-настоящему интимное проявление омежьего удовлетворения, благодарности, комфорта и безопасности залезло под рёбра, глубоко внутрь, и никому никогда не позволяло себя достать. Оно скрутилось в такой же неумелый кокон, похожий на те, что строил сам Уилл, подобно загнанному зверьку, отказываясь издавать этот звук и даже отрицая, что он вообще когда-либо имел право сорваться с его губ. И тут это. Всего лишь масло для душа его чёртовой истинной пары. И на тебе. Пожалуйста. Получите, распишитесь. Нет уж. На такое он точно не подписывался. Да и Ганнибал тоже хорош: дал ему для купания именно свои средства, чтобы Уилл непременно воспользовался ими, а не тем гелем, что стоял в гостевой ванной. Своего рода способ пометить? Как умно, Доктор! Но, к своему внутреннему удовольствию, Грэм понимал, что эта привилегия — только для него. Даже Алана, находясь, как она наивно полагала, в завидном статусе девушки Ганнибала, скорее всего, не удостаивалась такой чести — использовать его шампунь и всё остальное. Конечно, она была девушкой, а они чаще всего предпочитали цветочные и более сладкие ароматы, но всё же… Наверняка, если для неё Лектер и приобретал что-то подобное, это совершенно точно не отражало его самого. Уилл не сомневался ни секунды, что и эта комната не была предоставлена мисс Блум — об этом говорило практически всё, включая чисто мужской бритвенный станок, который девушка использовать не стала бы, боясь вызвать раздражение на коже из-за более резкого угла лезвий. Скорее всего, у неё так и не появилось в этом доме того самого личного пространства, ведь её интересовала лишь спальня и кровать самого Ганнибала. Ах да, ну, и домашнее пиво. Куда же без него. Уилл не сомневался, что первая её ночь с Ганнибалом состоялась именно после внушительной дозы пенного. Какая ирония. Ведь не надо даже быть профайлером, чтобы просто знать это. Но тогда оставался вопрос: для кого была эта спальня? Для случайного гостя, который нанесёт визит так поздно, что у Ганнибала не будет иного выбора, кроме как предложить переночевать? Или для одного из посетителей его знаменитых ужинов, если он окажется не в состоянии добраться до дома даже на такси? Нет, не похоже… Эта комната явно была более… личной? Особенно если обратить внимание на то, что она находилась в непосредственной близости от спальни самого Лектера. Неужели он надеялся, что там когда-нибудь действительно может остаться Уилл? Да нет, не может быть! Не может Ганнибал быть таким безнадёжным романтиком или отчаявшимся влюблённым! Или?.. Надо было срочно осмотреть комнату, иначе любопытство его сожрёт! Закончив с водными процедурами, Уилл растёр тело полотенцем и, повязав его вокруг бёдер, взялся за дверную ручку. Чуть приоткрыв дверь, он замер, прислушиваясь. Конечно, он не ожидал, что Лектер без стука вторгнется в его личное пространство — скорее, это была инстинктивная реакция человека, который привык делить быт лишь сам с собой и своими собаками. Наличие ещё одного человека в доме, тем более Альфы, немножечко так нарушало его привычный уклад. Войдя обратно в спальню, Уилл проследовал к кровати. На самом краю постели, как он успел заметить ранее, лежала чистая одежда — рубашка, носки и штаны, а также упакованное нижнее бельё, показывающее, что оно совершенно новое. Галстука, кстати, не было, и это само собой подразумевало неформальный вариант ужина, хотя сам хозяин, несомненно, будет при полном параде — в этом Грэм не сомневался. Прохладный шёлк дорогой ткани приятно холодил разгорячённую после душа кожу и дарил всё то же чувство комфорта и спокойствия. Одежда была слегка велика, но Уилл понимал: предоставление ему именно вещей Лектера было сделано нарочно. Чтобы в их первый ужин в качестве «официальной пары» — пусть только формально, на бумаге — Грэм был в одежде с плеча «своего» Альфы. Очередной способ пометить, как будто он собирался демонстрировать это кому-то постороннему. Но на такую подлость сейчас, когда они решили отбросить все притворства, он бы не пошёл, прекрасно понимая, что может за этим последовать. Ведь Лектер в полной мере осознавал: в лучшем случае Уилл окончательно замкнётся в себе, считая дни до своего «освобождения». А в худшем — попросту сбежит через окно. Вот только Ганнибал с самой первой встречи был заинтересован в нём как в личности, как в обладателе необычного разума, а не просто как в здоровом теле с симпатичной мордашкой. Так рисковать Лектер бы не стал — в этом профайлер был уверен. Переодевшись, но не надевая носок, Уилл всё же решился на более подробное изучение комнаты. Спальня, которую Ганнибал предоставил в его распоряжение, оказалась настоящим произведением искусства, продуманным с той маниакальной точностью, на которую был способен только Лектер. Она была просторной, с высокими потолками и матовыми стенами глубокого серо-синего оттенка, создающими ощущение камерности и покоя. Уилл медленно прошёлся по мягкому, пушистому ковру, в котором его босые ступни буквально утопали по щиколотку. Первым, что бросалось в глаза, были огромные панорамные окна во всю стену, за которыми раскинулся темнеющий, притихший после дождя сосновый лес, находящийся по обратную сторону домов элитного посёлка. Сейчас они были занавешены тяжёлыми портьерами из плотного шёлка глубокого, почти чёрного оттенка берлинской лазури — теми самыми шторами цвета «дорого-пиздец-мать-его-как», которые Уилл разглядывал ранее. В углу комнаты, выложенный тёмным матовым камнем, красовался небольшой камин. Он не был зажжён, но внутри уже лежали аккуратно наколотые сосновые поленья, готовые вспыхнуть от одной искры. Перед камином лежал роскошный, белоснежный ковёр из натуральной овечьей шерсти — идеальное место для того, чтобы можно было свернуться клубком прямо у огня, спасаясь от холода внешнего мира. На стенах висели картины — оригинальные полотна Уильяма Тёрнера. Никаких кричащих сюжетов, только туманные, штормовые пейзажи, где море сливалось с небом в едином сером вихре. Уилл замер перед одним из холстов, чувствуя, как этот нарисованный хаос удивительно точно резонирует с его собственными мыслями. Что ж. Ганнибал знал его вкус лучше, чем он сам. Двигаясь тихо, словно боясь нарушить эту звенящую тишину, Уилл подошёл к встроенным шкафам из тёмного дуба. Дверцы открылись с бесшумным скольжением, и Уилл невольно затаил дыхание. На полках аккуратными стопками покоились не строгие костюмы или гостевые халаты, а невероятные запасы мягких шерстяных пледов, тяжелых пуховых одеял и упругих подушек разного размера. Их было так много, и они были такими уютными, что омежий инстинкт Уилла болезненно встрепенулся. Это был безупречный, бережно собранный, невероятно дорогой арсенал для строительства гнезда — та самая биологическая потребность в безопасности и мягкости, которую Уилл старательно отрицал и подавлял в себе всю свою жизнь. Но главное откровение ждало его у постели. Кровать, занимавшая центральное место в комнате, была огромной, с величественным резным изголовьем. Коснувшись покрывала, Уилл случайно наткнулся пальцами на скрытые шёлковые пазы по бокам матраса. Надавив на них, он ошеломленно замер: из бортов кровати бесшумно поднялись мягкие, обитые шёлком панели, превращая ложе в закрытый, защищённый со всех сторон кокон. Настоящее импровизированное гнездо, скрытое от посторонних глаз. Простыни под покрывалом оказались из особого, органического шёлка. Уилл помнил из книг по биологии вторичных полов, что такая ткань создавалась исключительно для гиперчувствительной кожи Омег — она регулировала температуру тела, успокаивала раздражённые рецепторы и ощущалась на теле как невесомая вторая кожа. Жар стыда и смущения мгновенно опалил щёки Уилла, заставив его сердце забиться чаще. Румянец залил лицо, а под рёбрами глухо заныло. Неужели Ганнибал… Неужели этот безупречный Альфа действительно оборудовал эту комнату специально для него? Думая о том, что Уилл в один прекрасный день может остаться у него жить? Пусть даже на правах временного гостя, но Лектер продумал каждую мелочь, каждую ворсинку и ниточку шёлка, чтобы даже самому требовательному Омеге здесь было максимально комфортно. И в этой заботе не было желания подавить или унизить. Уилл прекрасно понимал: Ганнибал никогда не видел в нём безвольную марионетку, чьими ниточками можно играть ради забавы. Для Лектера Уилл был равным. Его продолжением, его отражением в тёмной воде, единственным существом на этой чёртовой планете, способным принять его истинную, чудовищную суть и разделить с ним эту тьму. И все поступки Ганнибала были направлены лишь на то, чтобы донести эту правду до самого профайлера. Эта комната, как на первый взгляд могло показаться, не была клеткой, она была святилищем. Ганнибал с пугающим, почти религиозным уважением создал для него место, где Уилл мог наконец-то перестать драться с миром, сбросить все свои колючие щиты и просто быть собой. И осознание этой запредельной, интимной преданности пугало профайлера сильнее, чем вся жестокость Чесапикского Потрошителя вместе взятая.