Raṭab wa-Ramād

Джинн не торопясь спустился ниже. Ладонь скользнула по влажной от пота простыне, оставляя за собой темный, быстро остывающий след. Где-то далеко, за пределами их комнаты, сухо, навязчиво, в такт чужому дыханию, сыпался песок. Он знал: у них впереди вся ночь. Вся жизнь. Вся вечность. Он поцеловал живот Салима ласково, легко, как ветер целует бархан перед бурей, пересыпая песчинки с места на место, и в ту же секунду масляная лампа на столе дрогнула: тени метнулись по ребрам, залегли в ямках между мышцами. Провел дорожку от пупка до лобка сначала губами — сухими, горячими, — от них тянуло жаром раскаленной глины, — затем языком — шершавым, как песок, но влажным, как шелк. Салим шумно втянул носом воздух и выпустил обратно с хрипом, будто из груди вдруг вынули что-то важное. Его пальцы впились в простыни так, что побелели костяшки, а ткань натянулась между ними, готовая порваться. Сквозь тонкое полотно проступили грубые, колючие нитки, въедающиеся в подушечки пальцев. Джинн скользнул языком по паху, вдоль линии роста волос, дразня, останавливаясь в миллиметре от того места, где Салим уже горел настолько, что мог кончить от одного только дыхания. Воздух между ними стал густым, вязким, как смола. — Джинн… — голосом, срывающимся на стон, позвал Салим. — Что? — Джинн поднял голову. В щели между ставнями пробился луч. Он разрезал лицо пополам, оставляя один глаз в тени, другой — в золотистом мареве с плавающими пылинками. Зрачки мерцали в его бездонных глазах, как угли в золе. — Скажи. Чего ты хочешь? — Твоего рта. — Моего рта? — Джинн едва коснулся пальцами губ Салима, даже на расстоянии чувствуя, как они дрожат. Кончики пальцев пахли сухой грозой — озоном и чем-то пряным, от чего немело небо. — Где ты хочешь моего рта? Здесь? — Он поцеловал его в губы, и поцелуй оказался сухим, горячим и почти обжигающим. — Или здесь? Спустившись ниже, он обвел кончиком языка сосок, и Салим выгнулся, потому что язык Джинна был слишком нечеловеческим, но при этом таким реальным. Под лопатками хрустнули позвонки — сухо, коротко, как ветка под ногой. Он давно не чувствовал ничего подобного и уже стал забывать, как нужно себя вести. — Ниже, — севшим голосом направил его Салим. — Ниже? — Джинн погладил ключицы губами, оставляя ими влажную, горячую дорожку. Соль на коже таяла, смешиваясь с чужой слюной, и от этой смеси щипало, как от морской воды на свежей царапине. — Здесь? — Еще ниже. Джинн улыбнулся. В уголках губ его замерцал жар, как угли под пеплом. От улыбки повеяло сухим, полынным жаром, что остается после степного пожара. Он опустился еще ниже и выдохнул прямо на пах, на влажную, горячую кожу, где под тонкой кожей бились сосуды. Салим дернулся: дыхание Джинна оказалось не просто теплым — обжигающим, как воздух над пустыней в полдень. На животе крупными, тяжелыми каплями выступил пот — и тут же испарился, не успев скатиться. Мурашки побежали от низа живота до самых коленей, и член дернулся в ответ, хотя никто к нему не прикасался. Джинн медленно, смакуя втянул воздух — не ноздрями, а всем собой, будто впитывал этот запах через кожу, через язык, через тысячелетнюю память. В комнате вдруг стало тихо, даже песок за стеной замер. Салим пах соленым, тягучим, человеческим потом, кисловатым, острым, живым возбуждением. И еще чем-то, чему Джинн не знал названия. Тем, чем пахнет смертный, когда его касается вечность: страхом пополам с жадностью, горечью и медом, тем, что уже не повторится. — Ты уже готов, — одобрительно произнес Джинн. — Для меня. Джинн опустился еще ниже, как спускается жар к земле перед самой бурей. Тень от его плеча накрыла пах Салима, стало темно и тесно, будто небо заволокло тучей. Он прикоснулся губами к одному яичку, взял его в рот целиком, чувствуя, как тяжело и горячо оно лежит на языке. Собственный пульс отдавался в ушах глухим, гулким шумом. Джинн взял в рот второе, обвел его языком, сжал между губами, втянул в горячую глубину рта, посасывая, не отпуская. Салим выгнулся в спине и жалобно застонал, выталкивая звук откуда-то из самой глубины живота. Звук упал в тишину тяжело и мокро, как камень в воду. Джинн не спешил. Сквозь закрытые веки Салим видел, как пляшет красный, живой, неровный свет лампы. Джинн чувствовал, как яички напрягаются под языком, подтягиваются выше, к телу, готовясь к концу, который еще долго не наступит. Чувствовал, как коротко и быстро бьется под тонкой кожей пульс. И сосал в такт этому пульсу, заставляя Салима дышать в том же ритме, даже если тот уже забыл, как это делается. — Любишь, когда я беру их в рот? — подал голос Джинн, выпуская яичко изо рта. Влажный звук, напомнивший Салиму выдернутую из бутылки пробку. На секунду ему показалось, что от губ Джинна, как из ее горлышка, идет дымок. Тонкая струйка дыма поднялась к потолку и растворилась в тенях. — Да… — с присвистом выдохнул Салим. Грудь поднялась и опустилась. Веки тяжело сомкнулись, губы, прикушенные до крови, поджались сами собой. Металлический привкус растекся по языку, мешаясь с чужой слюной. — Скажи, что тебе нравится. — Мне нравится, когда ты берешь мои яйца в рот. Твой язык. Твои губы. Все твое. — Хороший мальчик. — В голосе Джинна послышался треск костра. Джинн провел языком неторопливо, как дюна дышит под ветром, меняя очертания. От самого основания, где кожа тоньше всего, до набухшей головки. С каждым миллиметром, который проходил его язык, Салим вздрагивал так, будто Джинн касался не губами, а настоящим пламенем, охватившим все тело. По позвонкам, от копчика до затылка, пробежала сухая, колючая дрожь. Салим выдохнул так, словно из его легких выбили весь воздух. — Ты хочешь, чтобы я взял тебя в рот? — спросил Джинн. Длинная, острая, как клинок, тень от его ресниц легла на живот Салима. Голос, исходящий из горла, звучал будто из-под земли. Пол под ними будто бы дрогнул — или это нога свесилась с кровати, касаясь прохладного пола. — Да… — эхом отозвался Салим, не понимая, боится он или молит. — Тогда скажи это вслух. Скажи: «Джинн, возьми мой член в рот». — Джинн… возьми мой член в рот. Пожалуйста. — Ты умеешь просить, когда захочешь. Джинн взял головку губами, обдавая ее жаром, который шел изнутри. Губы сомкнулись на ней мягко, но плотно, как веки смыкаются перед сном. Обвел языком, надавил на уздечку с такой силой, что Салим почувствовал, как где-то глубоко в животе загорается ответный огонь. Он изо всех сил вцепился в простыни, но простыни затлели под пальцами. Запах горелой ткани — тонкий, едкий — смешался с потом и чем-то сладким, исходящим от Джинна. Он застонал вслух, и стон не нашел стен, потому что Джинн стер их вместе с реальностью, оставив только собственную спину под пальцами Салима, только жар своего рта и пульс на языке. — Ты на вкус как первая капля дождя на раскаленной земле, — облизнулся Джинн. — Соленый, теплый. Я мог бы лизать тебя вечность. — Тогда лижи, — прошептал Салим. — Командуешь? — Нет… прошу. Его язык то обводил головку, надавливая на уздечку, то вбирал член в горячую глубину рта, сжимал, сосал — и выпускал с неприличным чмоканьем. Влажный звук разрывал тишину, как чавканье спелым фруктом, когда сок течет по пальцам, а ты не можешь остановиться. — Хочешь, чтобы я взял глубже? — вопросил Джинн. — Да… пожалуйста… — Попроси как следует. — Джинн… возьми меня в рот. Глубже. — Хороший мальчик. Джинн взял так глубоко, что мир для Салима схлопнулся до одного только жара — чужого рта, чужого горла, чужой бездонной глотки. Он закричал, и крик вырвался наружу сломанным, чужим эхом, ударившись о потолок и расколовшись надвое, как сухая ветка под ногой. Джинн замер. Член пульсировал у него в глотке, и каждая пульсация отдавалась в позвоночнике Салима, как толчок земли перед землетрясением — глубокий, медленный, неумолимый. Кадык Джинна дрогнул — раз, другой, — проглатывая не слюну, а само время, которое текло сквозь него, не задерживаясь. Потом Джинн дюйм за дюймом отступил, как отступает жар перед закатом, облизал головку, стирая собственный вкус, и снова нырнул вниз, утопая в горячем, живом шелке его плоти. — Я хочу, чтобы ты кончил мне в рот, — поделился своим сокровенным желанием Джинн, на мгновение вынимая член изо рта. — Я хочу почувствовать твою сперму на языке. Хочу проглотить ее. Ты хочешь кончить мне в рот? — Да, — выдохнул Салим. — Очень хочу. — Тогда кончи. Но не сейчас. Сначала я хочу попробовать тебя с другой стороны. Он перевернул Салима, как ветер переворачивает песок на гребне дюны — медленно, неумолимо. Ладони скользнули по ягодицам, раздвигая их, открывая то, что пряталось в тени, и Салим всем телом почувствовал, как пустыня вползает в него вместе с этим жестом. Щекой — в мокрую, липкую простыню, пахнущую их потом и слюной. Носом — в подушку, которая пахла лавандой или сухой полынью — странно, но по-домашнему уютно. И этот запах, такой спокойный, такой невозможный здесь, оказался невыносимее любого крика. Салим вцепился в наволочку и замер. — Не бойся, — успокоил его Джинн. — Я буду нежным. — Я не боюсь. — Тогда расслабься. И поделись, чего ты хочешь. — Я хочу… — Салим замолчал. — Не слышу. — Я хочу, чтобы ты лизнул меня там. — Где — там? Скажи прямо. — Мою задницу. Я хочу, чтобы ты лизнул мою задницу. — Грязный мальчик, — Джинн усмехнулся. — Но я тоже этого хочу. Джинн наклонился и широко, жадно лизнул от самого входа до копчика, будто пробуя на вкус край мира. Язык оказался шершавым, как язык барханного кота, и горячим, как пламя, которое только что родилось и еще не знает, что ему сжигать. Салим не застонал и даже не всхлипнул, просто выпустил из легких весь воздух. В ушах зашумело, как шумит ветер в пустой амфоре, как шумит время, когда оно течет сквозь песок, не оставляя следов. И никакого моря здесь никогда не было, но Салиму на секунду показалось, что он слышит приливы. — Любишь, когда я лижу тебя? — продолжал допытываться Джинн. — Да… — прошептал Салим в подушку, касаясь губами прохладной наволочки — единственной прохладной вещи в этой комнате. — Скажи это. Скажи, что любишь. — Люблю. Люблю, когда ты лижешь мою задницу. — Тебе нравится, когда я вожу языком по твоей дырочке? — Да… — Нравится, когда я проникаю внутрь? — Да… — Что ты чувствуешь? — Твой язык. Ты… внутри меня. Тепло. Влажно. — Хочешь, чтобы я трахнул тебя языком? — Да… — Скажи: «Джинн, трахни меня языком». — Джинн… трахни меня языком. Джинн ввел язык глубже — туда, где тело Салима становилось самым темным, самым тайным, самым настоящим. Язык скользил по стенкам, раздвигал их, пробовал на вкус эту запретную глубину, и изнутри пахло медью и чем-то соленым, живым, горячим, как кровь, как море, как утро после первой ночи в пустыне. Салим тихо, по-звериному скулил, не стесняясь уже ничего. Пальцы сжимали простыни так, что ткань трещала по швам, а напряженный, пульсирующий, готовый взорваться от одного только толчка, член упирался в матрас. Каждое нечаянное, судорожное движение бедрами сдвигало простыню на сантиметр, и это грубое трение сухой ткани о нежную кожу головки становилось почти запредельным. — Ты хочешь, чтобы я трахнул тебя членом? — потребовал ответа Джинн, не поднимая головы. — Да… — выдохнул Салим. — Чего ты хочешь? Не молчи. — Я хочу, чтобы ты вошел в меня. Твоим членом. Я хочу чувствовать тебя внутри. Глубоко. Джинн перевернул его на спину, и Салим не сопротивлялся — не потому, что не мог, а потому, что не хотел. Он лишь смотрел в темноту, откуда на него надвигалось само время. Джинн навис сверху, и тьма его тела накрыла Салима вместе с медленным толчком, как входят в святилище, которое никто не осквернял до него. В комнате погасла лампа — может, масло кончилось, может, Джинн просто не хотел, чтобы даже тени видели то, что сейчас происходило. Салим выгнулся навстречу, пальцами впился в чужие плечи, но под ладонями не нашел плоти, только упругое, живое марево, которое пульсировало в такт его собственному сердцу, будто у них теперь был один ритм на двоих. — Ты чувствуешь меня? — осведомился Джинн. — Да… ты глубоко… — Я хочу быть глубже. Я хочу чувствовать тебя изнутри. Джинн протек внутрь, горячий, как расплавленный металл, и такой же неумолимый. Салим вцепился ногтями в его плечи, ожидая встретить сопротивление, но пальцы провалились в зыбкую, текучую глубину — туда, где у Джинна не было ни мышц, ни костей, только жар и воля. Ногти утонули без следа, а вокруг них сомкнулась теплая, скользкая тьма, сжимающаяся в такт каждому вздоху Салима, и он понял, что это сам Джинн сжимает его изнутри, не выпуская, не давая забыть, кто здесь хозяин. — Не двигайся, — не терпящим возражений тоном приказал Джинн. — Дай мне привыкнуть. Дай себе привыкнуть. Они лежали так долго, что время перестало иметь значение — может, минуту, может, ночь, может, всю жизнь Джинна, у которого жизней было много. Спина Салима взмокла насквозь, и простыня прилипла к лопаткам, как вторая кожа, которую не содрать. В темноте слышалось только два дыхания: одно — рваное, сбивчивое, человеческое, другое — ровное, глубокое, как дышит земля перед рассветом, когда воздух еще прохладен, но солнце уже точит горизонт. А потом Джинн начал двигаться — не спеша, не торопясь, как растекается подземная река, которую никто никогда не видел, но чье присутствие чувствуешь всем телом. — Смотри на меня, — велел он. Салим смотрел не отрываясь, будто боялся, что, если моргнет, Джинн исчезнет вместе с темнотой. А в темноте глаза Джинна горели тускло, красно, как угли, которые не догорели до конца и помнят жар. Джинн ускорился, и каждое его движение попадало в одну и ту же точку внутри Салима — туда, где кончалось тело и начинался сплошной белый свет. Из горла Салима вырвался звук, которого он сам от себя не ожидал: не стон, не крик, а что-то мокрое, сдавленное, выдавленное оттуда, где слов уже не бывает, только пульс и тьма. — Ты кончишь, когда я скажу. Не раньше. — Джинн… я уже… — Я сказал — нет. Джинн не останавливался. Он совершал толчок за толчком, глубже, еще глубже, пока Салим не почувствовал, как по щекам потекло. Он не плакал, нет, просто глаза вдруг перестали держать эту влагу внутри. Слезы скатывались по вискам в уши. Каждый толчок Джинна отзывался где-то в горле — сухим, знойным ветром, который выдувает все, кроме жара. Тело Салима таяло, теряло границы, расплывалось по простыне, как утренний мираж, который никто не успел разглядеть. А пальцы ног сжимались и разжимались без его воли — раз, другой, третий, — в такт чему-то глубоко внутри, чему он боялся дать имя, потому что имя сделало бы происходящее реальным, а реальное могло его уничтожить. Как сквозь туман песчаной бури, Салим услышал знакомое, родное: — Ты хочешь, чтобы я наполнил тебя? — Да… — ответил он, — наполни меня. — Ты хочешь, чтобы я кончил в тебя? — Да… кончи в меня. Пожалуйста. — Грязный мальчик, — повторил Джинн. Джинн излился лавой, замирая глубоко внутри, и Салим почувствовал, как чужой нечеловеческий жар разливается у него в животе — густой, как растопленная смола, как жидкий огонь, который не обжигает, но заполняет собой все, не оставляя места даже для кислорода. Каждое движение Джинна, даже если замереть, отдавалось в этом натянутом стержне глухой, мучительной болью неутолимого желания. Салим хотел кончить так сильно, что у него темнело в глазах, но Джинн не двигался, не отпускал, не давал разрешения. ​​Джинн замер, затем медленно вышел, как уходит буря, оставляя после себя только тишину и выжженную землю. Салим лежал, не в силах пошевелиться, чувствуя, как пустота внутри него начинает затягиваться, но не до конца — остается там навсегда. — Ты еще не кончил, — утвердительно произнес Джинн. Салим только скупо выдохнул в ответ, не в силах выдавить ни слова. Усталые, послушные, помнящие, бедра раздвинулись сами собой. Джинн наклонился, и горячее дыхание ударило прямо в член. Салим дернулся, но Джинн придержал его бедра — ласково, но крепко. — Ты хотел кончить мне в рот. Окажешь мне честь? Джинн взял его в рот не спеша, как берут в руки священный свиток, который никто не смел открывать до него. Губы скользнули по головке, язык обвил уздечку, и Салим провалился в эту горячую, влажную бездну. Он выгнулся всем телом, пальцы сами собой вплелись в волосы Джинна, не сжимая, не командуя, просто цепляясь за единственную опору в мире, который перестал существовать. Джинн сосал в такт его сердцу, и сердце Салима послушно меняло ритм, подстраиваясь под чужой рот, под чужую глотку, под чужую волю. Он чувствовал, как член наливается тяжестью, как плод перед падением, как небо перед грозой, чувствовал, как под тонкой кожей бьется жилка, готовая вот-вот лопнуть. Негромкий, сдавленный, придушенный стон родился где-то в горле, поднялся по позвоночнику и вырвался наружу. Салим закусил губу, чтобы не закричать слишком громко, и металлический привкус крови смешался на губах с солоноватым — пота. Он вдруг понял, что это вкус его собственного конца — горький, сладкий, неизбежный. — Кончай, — выдохнул Джинн, и этот выдох стал последним, что Салим услышал человеческим ухом. После он слышал только ощущения, посылаемые его телом: пульс, текущий по чужому языку, дрожь, переходящая из тела в тело, и тихий, мокрый ритм чужой глотки, которая не отпускала его член. Салим кончал долго, на выдохе, и каждый его всхлип был как удар ветра в пустую амфору — глухой, долгий, уходящий в никуда. Крика не было — вместо него из горла вырывалось то, что глубже звука: сухой, знойный жар, выворачивающий внутренности наизнанку, оставляя там только песок и свет. Джинн глотал, не отрываясь, и Салим чувствовал, как его собственная жизнь перетекает в чужое горло, и в этом было что-то древнее, как мир, и постыдное, как первый раз испытал влечение. Потом Салим обмяк — как спадает жара с бархана после заката: неохотно, с последним, уже прохладным, выдохом. Пальцы разжались, выпуская темные кудри Джинна, и упали на простыню. Голова Салима откинулась назад, затылок нашел подушку, и это было единственное движение, на которое он оказался способен. Он чувствовал себя опустошенным, как небо, с которого сдули все облака. В этой пустоте не было ни боли, ни желания, ни даже мысли. Только тишина. Только песок, который пересыпается сам собой. Но где-то глубоко, на самом дне этой пустоты, уже зрела тихая готовность наполниться заново — как высохшее русло реки, которое помнит, каково это — быть полным. Джинн поднялся медленно, подобно тому как поднимается жар от земли после заката, когда небо еще помнит солнце, но песок уже остывает. Неторопливо облизал губы, смакуя, и в уголках его рта блеснуло что-то влажное, белое, густое — как первый сок, который выдавили из спелого плода, как след поцелуя, который нельзя стереть даже вечностью.

***

Они лежали в тишине, которая была гуще меда и старше времени. Пот на их телах высыхал, не успев скатиться, — Джинн всасывал его вместе с воздухом, вместе с каждым выдохом Салима. Его рука легла Салиму на талию — тяжелая, как камень, нагретый за день, и такая же вечная. Салим закрыл глаза и почувствовал, как эта тяжесть перетекает в него, заполняя пустоты, о которых он сам не знал. — Ты мой, — напомнил он. — Твой, — согласился Салим. — Голос сел так, что последнюю букву почти не было слышно. — Теперь спи. Ты заслужил. — А ты? — Я никуда не уйду. Я буду здесь. Всегда. Салим закрыл глаза. За веками все еще плясали красные круги — след от погасшей лампы или от того, что Джинн сжег время дотла. Чувствовал на себе теплый, любящий взгляд Джинна. Его дыхание постепенно выровнялось, стало глубже, тело обмякло, и он заснул, прижимаясь к чужому боку как к единственному теплому месту в мире. А Джинн смотрел. И ждал утра. Сквозь щель в ставнях пробился первый, робкий бледный луч, будто утро не решалось наступить. Песок за стеной тихо, сонно зашевелился, пересыпаясь с места на место. Утро не наступало. Джинн не торопился. У них была вечность.