blood moon

🥀

      В восемнадцать лет бабушки не становится.       Юнхо сходит с ума, уходит в лес на несколько дней и возвращается еле живой, когда Геката находит его лежащим по центру поляны, усеянной полынью и белладонной. Истощённая и еле держащаяся на лапах она кусает его за руки и ноги, прокусывает кожу, пуская кровь, выводя яд из тела, которое пропитали цветы.       Они идут вместе — вваливаются в деревню, пугают жителей и ещё неделю не могут подняться с кровати. Когда Гекате становится лучше, она спит на Юнхо, бьёт его лапой по щекам и кусает за запястья, выводя остатки яда из крови.       Спустя время Юнхо приходит в себя и больше не становится самим собой, напитываясь магией и не находя ей выхода. Бабушка его не сдерживает — только Закон, который он игнорирует, пуская из себя кровь и среди ночи очерчивая деревню по кругу, создавая защитный купол. Магии в теле становится меньше — дышать легче.       Юнхо учится касаться себя — трогает так, как никогда раньше, пачкает руку, живот и постель, выдыхая каждый раз, когда магию контролировать становится легче.       В деревне его уважают, и Юнхо не понимает, чем всё это заслужил, касаясь себя под одеялом и жалко всхлипывая, чтобы утром готовить отвары, позже улыбаясь жителям и отдавая их баночки.       Не думает он лишь о том, что через три года его девстенность заберет волк, вызывающий у Юнхо лишь жалость.

🥀

      В шесть утра его будит стук в окно и чириканье, которое Юнхо начинает ненавидеть. План на день был прост — спать до последнего, чтобы не думать о том, что ждет его ночью. И план жестоко провалился.       Магия бурлит в теле, потрескивает между пальцами и раздражает Юнхо с самого утра. Касаться себя совсем не хочется, но он должен, чтобы относительно спокойно прожить день и не разнести к чертовой матери деревню, в которой живет всю жизнь и за которую отвечает, будучи здесь единственной ведьмой. Или ведьмаком. Юнхо нравится называть себя ведьмой — звучит роскошнее. Когти поблескивают со стола и неприятно режут по глазам, как никогда раздражая.       Еще только утро, а он уже под влиянием Луны больше обычного.       Дрочить приходится машинально. Юнхо представляет руки Минги на своем теле, его мягкие губы и запах, присущий чужому дому, который станет и его собственным совсем скоро. Заставляет себя думать о том проклятом столе, о мази, оставленной на столе, о бедрах, которые сжимал. Он кончает, но не чувствует удовольствия, — внутри лишь мерзкая пустота.       Утро проходит привычно: умыться, переодеться, покормить Гекату, покормить себя, постараться не пустить лезвию по венам из-за напряжения и беспокойства. Последнее с ним впервые, но вписывается как родное. Из рук все валится, начиная от полотенца, заканчивая ложкой. Магия искрит и бьет током по всему, к чему Юнхо прикасается. Скрип половиц под ногами раздражает. Собственное дыхание кажется слишком громким.       Желание отрубить себе голову огромное.       Его не покидают мысли о ночи — он чертов девственник, который никогда в себе члена не чувствовал. Он в себе вообще ничего не чувствовал. Юнхо вдруг краснеет, понимая, что себя, вероятно, стоит растянуть. Масло — обещанное для ночи — подготовлено и стоит совсем рядом, но притронуться к нему неожиданно страшно. Свои касания такими не будут — обжигающими, лишающими дыхания, и Юнхо не знает, как Минги отреагирует.       Святая Моргана, дай знак.       Геката сбрасывает банку с маслом со стола, машет хвостом и садится на краю, смотря Юнхо в глаза.       — Извини? Ты мне предлагаешь… самому себя?       Юнхо ноет и закрывает лицо ладонями, не зная, как быть и что делать. На часах всего восемь утра, а он уже сходит с ума, готовый зарыться в какую-нибудь яму в ближайшем лесу, где его не найдут, перепутав с трупом. Похоже на план, — а потом Юнхо вспоминает, что на нем ответственности за всю деревню и Вожака впридачу.       Матушка Природа его совсем не щадит.       Банка возвращается на место, оставленная до вечера, а Юнхо переодевается, испытывая необходимость уйти подальше хотя бы на несколько часов. Когти неприятно сдавливают, рубашка липнет к телу, а брюки раздражают кожу. Магия бурлит так, как никогда раньше, будто зная, что должно произойти.       Юнхо садит Гекату на плечо под недовольное «мяу», целует в пушистый бок и выходит вместе с ней из дома, здороваясь с жителями. Никто не спрашивает, куда он идет. Никому до него нет дела вовсе, но почему-то неуютно. Ответственность сковывает, грызет изнутри и требует оставаться в деревне, — слишком важный день их всех ждет.       Дорога до леса знакомая — витиеватая, полная разных трав и цветов, до которых ему дела нет. Геката начинает чихать при виде чабреца и прячет нос в шее Юнхо, щекоча кожу длинными усами. Он ей помочь никак не может, только поглаживая и жалея, что магия ведьм на кошек не работает. Идти становится сложнее — нужная ему поляна на вершине, в отдалении от любопытных глаз. Деревья становятся все темнее — кроваво-красные и темно-зеленые листья, практически черные ветви. Здесь магия искрится повсюду, превращая Юнхо в оголенный провод.       Поляна всегда пустая — она похожа на круг, в центре которого растут цветы, изображая собой пентаграмму. Юнхо опускается на колени ровно в центре и сбрасывает Гекату. Закрывает глаза, делает несколько глубоких вдохов и выдохов, мнет ткань брюк и бормочет:       — Привет, бабушка. Надеюсь, ты меня услышишь. Услышишь и простишь за всё, что я делаю. За каждый нарушенный мной Закон и неверно сказанное слово, — затихает на мгновение, — но сейчас мне страшно. Не представляю, что будет ночью, да и Минги, наверное, сам не уверен. Моя магия нестабильна, а он — импульсивный. Мы — ужасная пара, да? — хмыкает неловко. — Мне бы хотелось, чтобы ты была рядом в эту ночь.       Ветер касается кожи под рубашкой, заставляя всхлипнуть. Слышит. Она его всегда слышит. И Юнхо от этого вдвойне грустно и стыдно за себя, свои действия и слова.       — Прости, бабушка, — шепчет, открывая слезящиеся глаза. — Я собираюсь сделать то, за что меня должны сжечь, но иначе боюсь не справиться.       По коже бегут мурашки, когда ветер снова касается, и Юнхо вскакивает, не справляясь с эмоциями. Он зря пришел — наверняка зря, но должен был. Знал, что не простит себе, если не придет. Полынь и белладонна снова вокруг него — напоминают о глупом поступке восемнадцатилетнего Юнхо, и только шипящая на него Геката отрезвляет.       Она кусает Юнхо за лодыжку и поворачивается в сторону выхода, кажется, откровенно раздраженная. Чем — ответа не имеется, но идти за ней приходится. Снова сквозь знакомые тропы, но уже темнее — его магия окрасила лес в сплошной черный цвет, так контрастирующий с безоблачным голубым небом.       Все в этом дне не так.       Юнхо едва ли не рычит, как раненое животное, когда магия бьет по стволу дерева, к которому он прижимается. Затылок простреливает в ответ — даже ругаться нет сил, потому что сам виноват. Геката трется о его ногу, обнимает хвостом лодыжку и мурчит ободряюще.       — Конечно, милая, ведь не тебя ночью на член натянет агрессивный волк.       Она кусает его за ногу в ответ.       — Больно, знаешь ли, — бубнит, потирая пострадавшее место. — Идем мы, идем. Меня же там ждут, да?       Дорога домой кажется сложнее. Ноги будто деревенеют все больше с каждым шагом, магия постреливает руки и бьет по ключицам, что Юнхо ненавидит больше всего, а глаза горят, пугая жителей деревни. Обычно красный глаз сейчас еще ярче, а черный сверкает вкраплениями серебра. Извиняться за себя он будет после — если не умрет от стыда после ночи.       Геката важно идет рядом, чем привлекает внимание детей, которых она не особо жалует, и толкает дверь в дом лапой, снимая магический замок без помощи Юнхо. Самостоятельность его фамильяра на другом уровне.       В лесу время шло иначе — тянулось дико. Здесь же — шесть часов вечера, с которых Юнхо начинает отсчитывать по часу до момента, ради которого Матушка Природа его задумала.       Юнхо делает дела по дому: убирается, подчищает запасы трав, вытирает пыль с дальних полок, которыми не пользуется, переливает из банки в банку воду,не понимая, что делает. Даже находит давно потерянную ложку, которая по неизвестным причинам оказывается в шкафу со специями. Находит давно забытый ошейник Гекаты, который пришлось использовать всего однажды, когда Луна подействовала на нее сильнее привычного. Спустя два часа оказывается, что в его доме много лишнего — еще больше потерянного.       Остается четыре часа.       Ему приходится приступить к неизбежному — начать выбирать одежду, потому что у Обряда свои требования. Юнхо не любит ходить в полностью белом. Это непрактично и неудобно, но сегодня выбора нет. Белая рубашка с широкими рукавами, белые брюки без ремня. На белье Юнхо почему-то даже не смотрит. Руки дрожат, когда вещи лежат ровно по центру кровати, намекая, что неизбежность все ближе и ближе.       За сборами Юнхо теряет время и смотрит на часы уже после девяти вечера, вскакивая и уходя намываться. Трет кожу до красноты, отмывает каждый участок, до скрипа натирает волосы и выходит весь красный и в одном полотенце на бедрах. Мажется мазями, которые придержат магию хотя бы минимально, не калеча Минги при каждом касании. Втирает в волосы масло, чтобы те не пушились и лежали ровно, хмыкая, представив, что с ними будет через пару часов нахождения рядом с Минги.       Дышать тяжело — он не врал, когда говорил, что боится. Только помочь ему никто не способен. Юнхо дышит так, как бабушка учила, упирается ладонями в стол и опускает голову, позволяя себе минуту слабости. Жалкую минуту, чтобы после поднять голову с уверенностью и ухмылкой на губах.       Он должен сохранить настрой.       Обязан.       Одевается медленно — тянет брючины по ногам, на секунду краснея при виде лобка, не скрытого тканью белья, застегивает манжеты на рубашке и в последний момент едва ли не вырывает пуговицы, закатывая рукава до локтей. Ткань плотно облегает — впервые родная и знакомая броня не помогает чувствовать себя уверенно.       Юнхо смотрит на когти. Кусает губу, сгибает пальцы до щелкающего звука, смотрит на Гекату, молча спрашивая, что делать, и теряется. Он должен их надеть, но боится причинить боль Минги снова.       Делает глубокий вдох и надевает, клятвенно обещая себе снять их, как только Обряд будет закончен. Берет в руки духи, тут же возвращая на место, вспоминая, что нос Минги будет слишком чувствительным к запахам. Делает несколько кругов по дому, собирает корзинку с маслом, обезболивающей мазью и массажным маслом.       И надевает обувь на психах, игнорируя просьбу Минги приходить к двенадцать. Уже одиннадцать — он больше не может сходить с ума в одиночестве.       Жители деревни смотрят на него с интересом и даже голодными взглядами, что случается в приближение Полнолуния. Идет на едва гнущихся ногах, но со стороны кажется, что он уверен. Уверен и знает, что делает, пусть это и не так.       В доме Минги горит огонь, пахнет жженым деревом и лесом. Юнхо чувствует пульс в глотке, когда стучит в дверь, тут же вздрагивая от звука шагов.       Минги невозможно красивый. Юнхо бы назвал его великолепным. В белых брюках, которые трещат на бедрах, и рубашке, расстегнутой до самого пояса, он похож на бога. Очень горячего, соблазнительного, чей цвет кожи контрастирует с одеждой.       — Ты уже? — тихое урчание. — Заходи. Мы не можем начать Обряд раньше, но я покажу спальню. Можешь остаться там, если хочешь.       Юнхо заходит в его — их будущий общий — дом с опаской. Осматривается, сбрасывает обувь, идет за Минги и сглатывает при виде огромной деревянной кровати, за которую сможет цепляться совсем скоро. Образ Минги в ней греховный — Юнхо представляет его с утра, полуприкрытого одеялом, прячущегося от солнечных лучей, которые бьют через такое же огромное окно, как и в гостиной.       Мысли предают его самым жестоким образом, а сделать с этим ничего нельзя. Юнхо оставляет корзину на прикроватной тумбе, из непонятной самому себе необходимости цепляет Минги за запястье и прижимает к себе, вжимаясь лбом к чужой.       — Я боюсь, — шепчет едва слышно.       Сильная ладонь давит на его затылок, вынуждает держаться предательски близко к лицу Минги и дышать едва ли не в губы. С ним сейчас безумно страшно, но еще больше — будоражаще.       — Я тоже.       Ужасно. Ужасно и смешно, как ведьма и будущий Вожак жмутся друг к другу, боятся завтрашнего дня и не знают, что им делать. И помочь им никто не может. Они сами себя не понимают, а от них хотят взрослых взвешенных решений и принятия ответственности за целую деревню.       Юнхо осознает масштаб и завтрашнего дня совсем не хочет.       От Минги исходит аура уверенности и клыки выпирают наружу, впиваясь в губы, — Юнхо засматривается. Его магия искрит все больше, но Минги не вредит, только растекается по полу, стенам и потолку, создавая купол.       — Я привяжу тебя к себе, Минги, — говорит быстро, старается не думать, в чем признается, — на крови. Мы будем друг другу кем угодно, но расстаться не сможем. Наши тела будут тянуться друг к другу всегда. В опасности я всегда тебя найду, и ты меня тоже. Это запрещено, но я боюсь однажды тебе оказаться ненужным.       — Ты эгоист.       — Я знаю.       Он хуже, чем просто эгоист, но Минги его почему-то не отталкивает, только тянет за волосы и вынуждает откинуть голову.       — Это будет нашим маленьким секретом, — мычит в губы, едва их задевая, — что от меня нужно?       — Кровь, — хрипит. — Кровавый поцелуй, так это зовется. Тебе нужно будет пустить кровь из своей и моей губы, а кровь нужно будет проглотить.       Свободной рукой Минги его прижимает ближе за поясницу, давит на позвонки, ведет выше и ниже, повторяет и цепляет шлевки брюк, проникая в них пальцами.       — Так тому и быть.       — Ты горячий, когда смелый, — нервно усмехается Юнхо, кладя ладони на его талию и поглаживая.       — Эффект Луны. Потом снова буду прижимать уши к голове при виде тебя.       — Глупый волк.       — Красивая ведьма, — шепчет, оставляя быстрый поцелуй на губах. — Мы должны остановиться.       — Должны.       — Но я не хочу, Юнхо. Тебе очень идет белый цвет, ты знал?       — Не люблю его.       — Почему? — тянет каждую букву, подталкивая Юнхо к кровати и опуская на нее спиной.       — Минги…       Быть под ним волнующе — у Минги глаза вдруг начинают серебром светиться, как и когти Юнхо, которые блестят в свете Луны. Она еще белая, привычная, но совсем скоро станет красной, а магия наполнит его тело до краев. Возбуждение бурлит в теле вместе с магией, и Юнхо хочет ныть, когда член упирается в ткань брюк, раздражая чувствительную кожу.       — Я себя еще контролирую.       — А я себя не совсем, — вырывается агрессивное. — Слезь с меня, иначе мы начнем раньше.       Минги ухмыляется так, что у Юнхо член крепнет окончательно. Только Моргана знает, каких усилий Юнхо стоит не наброситься на Минги в ту же секунду.       Но он держится.       Держится даже тогда, когда Минги поднимается и бросает быстрый взгляд на его очевидное возбуждение, которое не скрыть. Встает и отходит, садясь в кресло возле окна и закрывает глаза. Юнхо почти скулит, когда Минги откидывает шею и сжимает подлокотники.       Им осталось совсем немного. Луна начинает менять цвет, окрашивая спальню в розовых цветах, и Юнхо с дрожью снимает когти, бросая на тумбу рядом.       Еще немного.