Семь стадий принятия своих чувств.

У Эйвери много дорог и великое будущее, которое он может себе сам построить: у Эйвери до ужаса доброе сердце, он подбирает котят на старых свалках и находит им дом, но никогда никого себе не оставляет; у Эйвери мягкость улыбки и упёртость старого воина, что колеблется по десять раз в сутки, но всё равно делает то, что хочет сделать, то, что по его мнению правильно; у Эйвери душа необъятна, не вписывается в пять на четыре, и всё это так простодушно и совершенно прозрачно, что Хатчинс находит этого человека удивительно лёгким. С ним легче дышать. У Дерека клетка пять на четыре пуста, он никогда и никого туда не пускает: Дерек не хочет себе тягостных мук всех этих сближений, не хочет проблем и забот, не хочет решать те загадки, что неподвластны уму; Дерек склонен считать, что чувства – главная проблема человека как такового, и ему ближе здравый и трезвый разум, чем слепое сердце, что не видит ножа, обещающего оказаться в спине. Его подводит теперь даже тот самый разум. Его подводит всё, а рука, такая слабая на подъём, почему-то всё равно тянется в пряди волос, столь хаотичные и мягкие вовсе, находя в этом какое-то своё утешенье. Дереку кажется, что он знает всё, и он действительно знает всё, но Эйвери больше не укладывается в голове: он настолько простодушен в своей простоте, что его не получается читать должным образом. Можно знать так много путей, по которым тот может пойти, но не знать его самого, не понимать что им в целом движет и откуда такая упёртость у человека, что готов был пожертвовать временем своим и праздником даже тогда, когда всё свелось к самой обычной игре, ставшей частью замысла кого-то свыше. Это такой абсурд, на самом деле: он бы посмеялся Ему лицо от факта того, что великое божество заключено в столь маленьком мире, но загвоздка в том, что Его больше нет. Есть только Хатчинс, его необъятные знания и Эйвери, который в них не укладывается. — Ты снова солгал мне. — бурчит тот сонно и бурчит недовольно, смотря на единое, что есть перед ним: на белую стену, не решаясь повернуть своих глаз, что уже давно стали красными от пролитых слёз, за которые мужчинам должно быть стыдно признаться. Но ему не стыдно. Ему обидно и злостно, как злостно ребёнку. — Я знаю. Хатчинсу стыдно. Ему, человеку тяжёлого склада ума как такового и без всех новых там знаний – действительно стыдно. Не за то, что он отказался от чужой помощи и упёртости в целом: за то, что ему всё равно пришлось столкнуться с последствиями своего выбора. Как и каждый раз. — Ты мог умереть. — какое очевидное заявление на повестке этого дня. Наверно, именно факт отсутствия чужой смерти сейчас позволяет Эйвери злиться: не смог бы, потеряй тот D3. Даже если незнакомые люди. Даже если не виделись в целом. — Я знаю. Незнакомые, право, лишь наполовину: Дерек знает об Эйвери всё и не знает ничего одновременно. Знает его любимый цвет, знает, что на подоконнике тот бережно выращивает свои суккуленты, ровно три штуки, и один из них купил он неделю назад; знает, что ему не нравятся брокколи, но нравится желе с яблочным вкусом; знает так много всего, но не знает о том, что сейчас в голове непутёвой и глупой. — Ты злишься. — вздыхает и убирает руку, хотя ощущается это как вселенская потеря совсем, из-за чего Дерек едва поднимается в этой несчастной постели, следом откашлявшись. — Я злюсь, — Эйвери и сам не в восторге: ему нравилось это чувство. А если ему это нравится – есть ли смысл спрашивать себя почему? — я хотел помочь тебе, я надеялся, что мы справимся вместе. Но ты вечно... — Делаю хуже. Ты это хочешь сказать? У Эйвери недовольство выступает на лице таким очевидным до ужаса слоем, что Хатчинс хрипло смеётся, и нарушать этот момент уже как-то не хочется. Хочется просто спрятать пальцы в волосах непослушных, и это то, что Дерек делает снова, откидываясь на подушку обратно. У него будет время подумать об этом. Теперь у него будет много времени просто подумать. — Ты невыносимый дурак, Дерек. Вот, что я хочу сказать. — Я знаю. О том, например, что Эйвери всегда рядом. Приходит к нему каждый день, приносит свежие яблоки и вещает о том, как прошло его утро, скольких собак он увидел за день и почему боится ответственности, из-за которой котят не оставляет у себя никогда: ответственности, которую всё равно находит ради того, чтобы быть с Хатчинсом рядом. Дерек немногословен: кивает, смотрит временами куда-то мимо, потому что учится с этим потоком знаний фокусироваться на чём-то одном, и учится, в общем, вполне успешно. Исправно съедает каждую порцию, что приносят врачи, потому что понимает прекрасно, как будет Эйвери недоволен, если тот не поест лишний раз; отвечает стабильно «да» в восемь утра на каждое «я могу прийти завтра?» вечером часов так семи, когда Эйвери возвращается домой после больницы. О том, например, как внутри зреет что-то, что хочется вырвать с корнем и, в противовес, хочется просто позволить этому жить: о том, как простодушье чужое заставляет слушать все эти сотни историй, такие мизерные на фоне всего мирозданья, но такие важные среди стен этой больницы. О том, что со всей этой в голове кашей он может покорить мир, изменить будущее так, как ему будет угодно, но не хочется ничего, ничего, ничего совершенно, потому что всё это неважно, когда мысли о едином, одном, с ним злую шутку играют. И выигрывают. Хатчинс знает, что он влюблён. И это проблема. Он влюблён тогда, когда возвращается в свою квартиру, когда убирает весь беспорядок первым же делом, потому что Эйвери обещал зайти вечером, и это важнее, чем всё остальное. Когда «это важнее, чем всё остальное» – становится разума болью сильнее, чем бесконечность знаний неделями до; он влюблён, потому что влюбляться легко, и ещё проще влюбляться тогда, когда в клетку родную пускать никого – не пускает, а в неё, не догадываясь, забираются и без помощи вовсе. Это такая проблема. Но Хатчинс воистину с ней ужиться хочет. Вопреки недовольству, потерянности, временами злости на себя самого; вопреки страху, разуму, закрытому сердцу. Он хочет попробовать, даже если общего у них ничего. Даже если он наступит на грабли. А он наступит, потому что никогда не рассматривал варианты того, где они были бы вместе. Он, если честно, даже не планировал заново жить: был убеждён, что умрёт за этим столом, за которым теперь сидит этот простодушный до ужаса человек, что улыбается ему чаще, чем всем тем котам.