Семь стадий принятия своих чувств.

Дерек ничего в своей жизни спланировать как следует не успел, хотя до дня рокового всё у него было в множестве граф: списки дел почти поминутно, и времени для понимания своих чувств всегда удивительно мало. Теперь его удивительно много. Того самого времени или этого парня – вопрос уже другой, более на подъём сложный, и Хатчинс только больше теряется в этом всём с каждым днём. Тот всё ещё всегда рядом: всегда готов приехать, всегда привозит продукты, всегда десять раз спрашивает о том, всё ли в порядке и нужно ли что-то ещё. А нужно ли Дереку что-то ещё? Дерек теряется в чувствах, что свалились на голову и продолжают капать туда же каждый несчастный день: каждый раз, когда он Эйвери видит, каждый раз – когда слышит и чувствует кожей. Всё становится таким сложным. Дереку нужно всего касаться. Это форма стабильности, которую он вдруг обрёл: иногда мыслей становится слишком много, иногда он представляет самые худшие исходы всех ситуаций, и, что обидно – их же находит в безграничном пространстве своей головы. Иногда он боится представить что-то хорошее. Всегда, например. Боится опорочить собою того, кто уже забыл про обиду и злобу, кто всегда готов на помощь прийти, даже когда D3 огрызается и просит уйти. Не со зла, разумеется нет: просто иногда шум в голове действительно напоминает о бесконечном и вечном. Потом сам же он пишет «прости» в три утра и задаётся вопросом о том, почему Эйвери, по ночам обычно спящий, отвечает ему не позже минут так пяти. Это форма стабильности. Принять ледяной душ, дотронуться до горячей посуды, выйти под снегопад, коснуться Эйвери и его прядей волос, коснуться костяшек пальцев, плечей и затылка, коснуться небрежно спины: всё скатывается в подобный клубок каждый раз, и остаётся только скулить от того, как сильно он распадается по частям, и в этот раз в том даже не виновно совсем божество, заставшее мирозданье. Он сам себе роет эту могилу: он больше не может оттолкнуть его от себя. Не то потому, что у иного есть и адрес, и все сети разом, не то потому, что время неизбежно течёт, и в течении этом Хатчинс... до ужаса привыкает. Эйвери становится привычной картиной: по утрам в списке его диалогов, днём – за прогулкой или игрой, вечером – где-нибудь на набережной за любованием чего-то вдали. Эйвери становится слишком много. Шесть букв он высекает себе под сплетением рёбер, ставит клеймом и начинает злиться на себя лишь за то, как рушится самообладанье, что цитаделью из плит монолита годами строилось здесь, где у человека, вроде как, есть что-то вроде души и сердца. — Эйвери. — Эйвери то и Эйвери это: Эйвери звучит чаще, чем звучит что-либо ещё. Хатчинс не может доподлинно объяснить, почему ему нравится каждый раз называть это имя, и почему ему нравится больше, когда он делает тоже самое с ним. Есть в этом что-то интимное и сокровенное, что-то личное и осторожное, что D3 хочет сохранить для себя одного. — Что такое, Дерек? — Ты не уйдёшь? — ещё одна из форм стабильности, которую Хатчинс обрёл ещё с тех пор, как перед глазами был лишь экран, окно игрового пространства и такой примитивный вопрос, что раньше отдавал лёгкой злобой, теперь – чем-то вроде надежды. — Ты ждёшь, что ответ однажды изменится? Перед глазами – непроглядный туман, вечер дождливой весны, перетекающий друг за другом день, марево бессвязных событий, что теряют всякую ценность, если он остаётся один. — Нет, — хмыкая и делая глоток крепкого кофе, отвлекаясь наконец от созерцанья на собственные, бледные руки. — я надеюсь, что он не изменится. — Тогда почему спрашиваешь? — Потому что хочу убедиться. Убедиться в том, что он имеет на это право: на всё, что у него теперь есть, на всё, что ему вообще в перспективе. — Эйвери. Тот высекает их в каждом общем их дне и на каждом дне своих собственных мыслей, пытаясь понять, отчего же он, человек не желающий рамок, так сильно в них утонул. — Да? — Ты не уйдёшь? Ты не уйдёшь, если я снова сорвусь? Ты не уйдёшь, если расклеюсь? Ты не уйдёшь, если сломаюсь опять? — Я не уйду, даже если попросишь. — Даже если я в тебя влюблён? Есть сотни тысяч моментов, когда Дерек Хатчинс может признаться: сотни тысяч мест и вариаций таких простых слов, но думать об этом сложно. Как и о том, что он получит отказ. Как и о том, что прочесть Эйвери на взаимность никогда не будет шансом возможным. Как и о том, что Дерек не стал бы, даже если бы мог. Потому что в этом и вся его любовь: вся его любовь к нему в том, насколько Эйвери прост, насколько он беззаботен, насколько не строит планов, не имеет границ, насколько хранит в себе множество глупых рассказов, о которых вещает каждый свой день; насколько улыбается от простых мелочей, плачет от мелодрам и дуется от поражений в бессмысленных играх, забывая об этом через каждый свой миг; насколько отчаян в желании своём помочь всем и вся, и насколько Хатчинс стал этим «всем и вся» тоже. И Дерека должно тошнить, должно быть злостно от слабины, которую он себе позволяет, но ему хочется, хочется, хочется тонуть в этом всём, хочется получать эти акты заботы, хочется быть до одури любимым. И хочется вдруг любить. Любить, наверно, хочется больше. — Даже если ты в меня влюблён. Потому что Эйвери не говорит ему «нет». Эйвери, очевидно, и в ответ ему не признаётся, но главное – он не говорит ему нет. И Хатчинсу не хочется его торопить: он чувствует эту любовь в каждой минуте, что они вместе проводят, и ему этого пока хватит. Завтра ему обязательно захочется больше: он захочет коснуться не мимолётно, а с явным порывом, захочет остаться вместе на ночь за фильмом, захочет уснуть на плече, – потому что засыпать везде и всегда с больничных пор стало привычкой, – и захочет уложить его сам, перебирая затем пряди волос часами, словно не делал этого никогда; чувствовать себя ребёнком, что ничего не понимает в любви и не знает, как выразить её осторожно, но учиться и ещё раз учиться, надеясь с тем же ей не спугнуть. Потому что потерять Эйвери, как оказывается – всегда его персональный кошмар. Что там, когда разум разрушался от необъятности знаний, что теперь, когда медленно тот приходит в себя. Терять Эйвери – это всегда худшее, что может случиться. Но не быть с ним откровенным – ещё, право, хуже. Сегодня у него есть шанс быть принятым в своих чувствах. Остальное значения не имеет.