Семь стадий принятия своих чувств.

Любовь, которая у нас была...

Было ли это достаточно хорошо?

I failed you so many times, mm.

I committed so many crimes,

And i was pretty sure myself.

You gave me reasons to be somebody else.

Baby, i'm home again.

Эйвери становится его домом, его убежищем во время грозы, что не в состоянии снести кирпичные стены той цитадели, которую строили столь бережно и безмятежно одновременно: цитаделью, в которую хочется возвращаться, в которой зимой всегда тепло, летом – до приятной дрожи прохладно, и каждый раз спрятаться бы под одеялом тяжёлым, даже если на улице минус тридцать совсем, даже если – плюс тридцать три. Сия цитадель на вид так проста, да и внутри интерьер больше склонен к минимализму, если не считать просто ужасное множество всяких цветов, разложенных тут и там почтовых марок, записок из разряда «не забудь то и это» и множество вариаций того, где можно всучить эти несчастные зелёные яблоки. Да и где нельзя, впрочем, тоже. Хлебом его не корми, всё у него с яблочным запахом: и шампунь, и мыло для рук, и освежитель, напоминающий о себе стабильно раз в два часа, заставляя D3, готового ко всему в этой жизни, вздрагивать первую неделю от эффекта сплошной неожиданности: за тяготами мирозданья как-то забываешь о таких мелочах. Эйвери – его личный дом с тёплым камином, с дровами, ещё едва отдающими запахом дождевой сырости, с пушистым котом где-то там, греющим ноги. Не фигурально, кстати: Эйвери всучил ему и кота. Рыжего. Нашёл у подворотни, дескать, на тебя он похож. Дерек его оставил, конечно: у него не сказать, что есть выбор. Зато есть Эйвери. И кот. Назвали в честь Хастура. К сожалению для него, кстати, да-да. Ладно, вернёмся к другому. О прошлом вспоминается в стенах крепких намного реже: не до всех этих забот, когда тот всё чаще смеётся, всё чаще предлагает совместный досуг, всё чаще ведёт в места любимые, что Хатчинс и так наизусть знает. С Эйвери это иначе, чем знать самому. С ним всё всегда иначе: неправильно, глупо, по-детски, до лёгкого звона в ушах и боли от смеха меж рёбер, иногда – от очередного прилива любви, заставляющего себя ловить на этой мысли и теряться в ней минутами после. Он любит Эйвери. Он любит его так сильно. Он любит тот дом, что его принимает любым, что больше не заставляет спрашивать об уходе и причинах того, что не вызывает сомнений, не вызывает тревог, не протекает там крыша и не воет сквозь щели ветер: в нём тепло и уютно, из него не хочется никуда, в нём бы сидеть и сидеть, и вообще восхвалять всё это можно каждый час и каждый день. Занимается ли этим Дерек? Естественно. Попытки отрицать свои чувства тщетны. К этому интерьеру простому, к этой доброте сердечной, к этим комнатам тайным, что где-то там, под слоем краски, но ключи к каждой лежат прям у входа, дескать, хочешь – бери и открывай. Открывай одну за другой, изучай тайны, страхи чужих желаний, падений амбиций, заботы тревог. Изучай всё, что в перспективе, потому что прятать – особо не прячут, не убирают огранку и не закладывают кирпичами, обещая не вспоминать. А потом, разумеется, вспоминают: в ночах, когда Эйвери просыпается от кошмаров, терзающих его временами. Там, где он теряет что-то, что стало родным. И Дерек знает это. Он знает, потому что со временем квартиру Хатчинса они начинают делить на двоих: она больше, просторней, да и так банально проще, когда обоим больше не хочется в одиночестве быть; он знает, потому что слышит и видит, как Эйвери врывается в его спальню, боясь, что обнаружит там лишь потерю, отсутствие присутствия как такового. Боясь, что обнаружит совсем ничего. Дерек знает так много вещей. Но он не может искоренить чужие кошмары. И теперь, признаться, в том себя начинает винить. Имел ли он право тогда позволять ему дальше идти? Имел ли право Ему позволять всё, что случилось? Имел ли право сейчас просто быть, напоминать о былом кошмаре, что опечатался лишь в удалённом, Богом мире забытом? Эйвери каждый раз выдыхает, умывается тёплой водой, потому что ледяную не любит, и усаживается уже в своей спальне. И каждый раз минутами после находит себя в ставших родными руках. Потому что это единственное, что Хатчинс может. В том нет его вины: он не виноват, что его сгубило безобидное любопытство; не виноват, что тонул в опиуме всяких познаний; не виноват, что выжил и оказался в больнице. Но не винить себя тяжело. Во всех мирозданьях и вариациях единого мира тот обязательно скажет, что Дерек не виноват. И Дерек пытается верить. Он хочет бережно залатать каждую трещину в тёплом камине, потому что, на самом деле, Эйвери не идеален: он тоже временами трещит по швам, он тоже злится до скрипа зубов, он тоже пытается осознать весь абсурд того, что они пережили. Он тоже не знает, как именно нужно любить: его никогда не интересовала эта часть человеческой жизни. Но он дома. Он там, где ему хочется быть.

I thought that I could run away,

I had nothing more to say,

I was pretty sure myself.

You gave me reasons to be somebody else.

It's alright, baby, here I am.

Дом, что под собой хранит подвал и кучу в нём тараканов, дом, что скрипит по углам тайных комнат, дом, где в углу бесчисленное множество книг: дом, что превращается в обитель одну на двоих, взращивая внутри что-то новое, старое, вечное. Дерек больше не хочет избегать этой части себя, хотя до принятия там далеко; Эйвери больше не нужно сдерживать себя в узде, контролировать то, насколько он эмоционален каждый свой день, зная, что D3 поймёт, поймёт и примет, не осудив его за смех слишком громкий, за объятия слишком крепкие, слёзы – слишком горькие и солёные. Повод больше не притворяться, не быть кем-то другим, не стесняться себя, своих чувств и того, где болит с давних лет, куда кого-либо пускать – не пускаешь. Всё будет в порядке. Сегодня и завтра, через месяц и год – Хатчинс в будущее не смеет смотреть под этой призмой, но он уверен так сильно в том, что у них всё будет в порядке, что он продолжит любить и чувствовать приятную боль под ребром всякий раз, когда Эйвери, человек простодушный, – в который раз звучит это слово? – ступает всяк раз туда, где бывает больнее всего. Хатчинс знает, что он не посмеет причинить Эйвери боль. Никогда больше. Не он. Да и другим он не позволит.