Минуты...

      Ванная в их новом доме пахла пока непривычно — смесью строительной пыли, которая осела в углах, и лимонного средства для мытья плитки, которое Эмма купила вчера в магазине на углу. Свет падал сквозь узкое окно над ванной, рисуя прямоугольник на плитке цвета слоновой кости, и в этом свете розовый пластиковый тест казался невероятно ярким, почти светящимся.        Эмма сидела на краю ванны, сжимая пальцами холодный керамический край. Она смотрела на две розовые полоски и считала про себя — раз, два, три, четыре — словно отсчёт мог что-то изменить. Пятый раз она перечитала инструкцию на обратной стороне коробки, хотя уже знала её наизусть. Одна полоска — нет. Две — да.       Коробки стояли в коридоре за дверью, их содержимое — половина кухни, четверть спальни, неоткрытые альбомы для фотографий — ждало, когда у них найдётся время. Джек начал новую работу в понедельник, а сегодня было воскресенье, их единственный выходной перед бурей. Они планировали распаковать посуду, повесить занавески, может быть, найти ближайшую кофейню, где подают нормальный кофе с чем-то сладким. Эмма положила тест на край раковины, потом отвернула его лицевой стороной. Потом снова повернула. Её отражение в зеркале над раковиной выглядело странно — та же вьющаяся рыжая чёлка, те же веснушки на носу, но что-то изменилось в глазах, в положении плеч, словно тело уже знало то, что разум ещё переваривал.       Она встала, прошла к двери, рука замерла на ручке. За дверью был Джек, который вчера до полуночи собирал стеллаж из IKEA, потому что обещал, что в их новой жизни всё будет организовано. Джек, который переехал через всю страну ради перспективной и высокооплачиваемой работы и убедил её, что Сан-Франциско станет их небольшим приключением. Джек, который говорил, что хотел бы детей, но не сейчас, не когда они только начинают, не когда всё так хрупко и ново.        Эмма открыла дверь и пошла.        Кухня была залита утренним светом, который проникал сквозь незанавешенное окно. Шторы, которые, наверное, были. Джек сидел за столом из несочетаемых стульев, один из которых был деревянный, другой пластиковый, и оба найденные на барахолке, и завтракал. Его темные волосы торчали в разные стороны, он был в футболке с логотипом стартапа, где больше не работал, и в джинсах с дыркой на колене.       — У нас закончился мёд, — хмыкнул он, не поднимая глаз. — И я не могу найти сахар. Может, он в коробке с надписью «кухня», а может, в той, что «спальня — не открывать»?        Эмма прислонилась к дверному косяку. Её руки искали карманы, но она была в домашнем платье без карманов, и пальцы сжимали ткань у бёдер.       — Джек…       — Или, может, мы вообще не брали сахар? Я помню, как ты говорила, что больше не ешь сладкое. Но это было про соль? Или про кофеин?       — Джек.        Он поднял глаза. Ложка замерла у губ.       — Ммм?.. — Джек отложил тарелку. — Что случилось? Что-то с трубами? Я же говорил, что сам проверю…       — Я сделала тест.        Заполнив кухню от пола до потолка, между ними повисла тишина. За окном проехал велосипедист, звук его звонка прозвучал отчётливо и громко, как в пустом театральном зале.       — Какой тест? — Джек медленно вытянул слова, словно каждое давалось с усилием.       Эмма не ответила. Она смотрела на него, на его пальцы с загрубевшими подушечками от гитары, которые сейчас чаще касались клавишь ноутбука, чем струн.       — Ты имеешь в виду… — он начал вставать, стул заскрипел по линолеуму, — тест на…        Эмма кивнула. Её подбородок опустился, потом снова поднялся, и она видела, что в лице Джека читалось то, что она сама ещё не осмеливалась назвать. Страх, может быть. Или вина. Или просто невозможность всего этого из-за коробок, нерешённости, жизни, которая не становилась легче       — И? — голос Джека сорвался на полутон.        Эмма снова кивнула. Медленно, будто каждое движение требовала веса всего тела.       Джек замер. Его плечи поднялись, потом опустились. Он открыл рот, закрыл. Прошёл три шага к ней, остановился, словно невидимая стена вдруг воздвиглась между ними.       — Я стану… — он начал, и голос звучал чужим, как будто кто-то другой говорил через него: — папой?       Эмма посмотрела на пол. На линолеум с узором, который они оба невыносимо ненавидели и собирались заменить, когда появятся первые свободные деньги. Посмотрела на босые ноги, так как тапочки тоже были неизвестно в каком ящике.       Эмма кивнула в третий раз и подняла глаза на любимого.        Что произошло дальше, она потом вспоминала фрагментарно, как сон, который слишком быстро ускользает. Сначала лицо Джека не изменилось, оно просто… перестало быть лицом. Потом из его горла вырвался звук, который она никогда не слышала: не крик, не смех, что-то среднее, ломающееся, невозможное.       — Я стану папой! — он выкрикнул это так громко, что что-то грохнуло в соседней комнате, может, книга, упавшая со стопки, или, может быть, просто эхо. — Я стану папой!       — Джек… — начала ошарашенная Эмма.       — Папой! — он повторил, и слово звучало по-новому каждый раз. Он хватал воздух ртом, словно не мог надышаться. — Эмма, я стану папой!       Она отступила на шаг, спина уперлась в косяк. Его руки нашли её талию, пальцы впились в ткань платья, потом поднялись к её лицу, держали его, словно что-то хрупкое и невероятно ценное.       — Ты уверена? Две полоски? Ты перепроверила? Может, ошибка? Нет, не ошибка, ты бы не сказала, если бы сомневалась, но может, нужно ещё раз, в аптеке другой тест, цифровой, который пишет словами…       — Джек, — Эмма попыталась вставить слово в его поток, но он пронёсся мимо, как велосипедист за окном.       — Папа, — прошептал он, и это было уже не восклицание, а проба на вкус, на ощупь. — Папа. Я буду папой. Мы будем… родителями       Он обнял её. Не так, как обнимал раньше, нежно и привычно, а всем телом, словно хотел слиться, стать одним целым куда сильнее. Его сердце билось так сильно, что Эмма чувствовала его через свои рёбра.       Потом Джек отстранился, и в его глазах Эмма увидела это ясно, как отражение в зеркале, плясали какие-то безумные искры.       — Нет. Не вздумай…— сказала она, но слишком поздно…        Джек подхватил её под колени, другой рукой за спину, и взметнул вверх. Эмма взвизгнула, но не узнала свой собственный голос, когда её мир перевернулся, голова оказалась ниже ног, волосы свесились к полу.       — Джек, ты спятил! — только и прокричала Эмма.       — Я стану папой! — Джек уже нёс её через коридор, мимо коробок с надписями «хрупкое» и «кухня — срочно», мимо зеркала, где они мелькнули — он в лохматой гриве, она в раскинутых руках, оба смеющиеся.       Дверь на улицу открылась с трудом — он толкнул её ногой, не опуская Эмму, и свет ударил в глаза, острый и золотистый, свет летнего солнца западного побережья, который они ещё не успели полюбить. Улица была узкой, вымощенной асфальтом с трещинами, где пробивалась трава. Дома стояли вплотную, разноцветные, как конфеты — розовый, бирюзовый, жёлтый с оранжевыми наличниками. На противоположной стороне женщина-велосипедист поливала подоконники, на соседнем крыльце сидел мужчина с газетой и кофе.       — Я стану отцом! — крикнул Джек, и его голос прокатился по улице, отскочил от стен, вернулся эхом. — Вы слышите? Я стану отцом!       Женщина с велосипедом обернулась. Мужчина с газетой поднял чашку в приветственном жесте.       — Джек, поставь меня, — Эмма била его по спине, но без силы, сквозь смех, который сама не могла остановить. — Ты идиот. Полный идиот!       — Папа! — он закружил Эмму, и мир превратился в разноцветную вспышку — розовый дом, голубое небо, её собственные волосы перед глазами. — Я стану папой!       — Ты разобьёшь мне голову!       — Папой! Папой! Папой!        Джек остановился, но не опустил Эмму. Держал на вытянутых руках, словно она не весила ничего, словно она была самым лёгким существом на свете. Её платье задралось, колени обнажились, она чувствовала его пальцы на своей спине, твёрдые и горячие.       — Ты не понимаешь, — сказал Джек, и в его голосе зазвучала какая-то новая глубина, нотка, которой не было вчера. — Мы только переехали. У нас нет ничего. И у нас будет всё.       Эмма посмотрела на него снизу вверх, странный ракурс, привычный детям, но не ей. Его подбородок был влажным от слёз, которые он, должно быть, не замечал. Его глаза были широко открыты, ловили каждый луч света.       — Ты уверен? — спросила она, и это был не вопрос о тесте, о полосках, о биологии. Это был вопрос о коробках в коридоре, о работе в понедельник, о жизни, которая не спрашивала разрешения.       Джек опустил её, медленно, словно Эмму действительно была хрупкой. Её ноги коснулись растрескавшегося асфальта, но он не отпускал — одна рука на её талии, другая под её подбородком.       — Я никогда в жизни не был так уверен, — сказал он, и улица замерла, ждала, что будет дальше. — Я стану папой. Мы станем семьёй. Здесь. В этом безумном городе. В этом доме с ужасным линолеумом.        Эмма рассмеялась, и смех её был похож на плач, или плач — на смех, она сама не могла различить.       — Идиот, — сказала она, и это звучало как самое нежное слово на свете.       — Твой идиот, — ответил он, и снова подхватил её, но уже по-другому, к себе на грудь, лицом к лицу, ногами вокруг его бёдер. — Навсегда твой. И его. Или её. Наш.        Женщина с велосипедом аплодировала. Мужчина с газетой крикнул что-то неразборчивое, но, должно быть, доброе. Солнце продолжало светить на их улицу, на их дом, на их первое утро, которое уже никогда не станет просто утром.       — Я всё ещё боюсь, — прошептала Эмма ему в шею, пахнущую мылом и потом и чем-то ещё, чем-то их, чем-то, что не имело названия.       — Я тоже, — ответил Джек, и его голос дрожал, но не ломался. — Но смотри, как мы боимся вместе.       Он повернулся к улице, к соседям, к городу, который они ещё не знали.       — Я стану папой! — крикнул он в последний раз, но уже тише, почти для себя. — А она мамой!       И Эмма, прижавшись к плечу Джека, услышала, как бьётся его сердце — быстро, неровно, и поняла, что её сердце бьётся в том же ритме, в том же безумном, невозможном, единственно верном темпе…