Союз двух сердец

Первое, что она осознала, это нежный, ласкающий солнечный свет. Он проникал сквозь тяжелые бархатные шторы тонкими золотыми полосами, ложился на темное дерево потолка, на гобелены, на белизну постельного льна. Утро в Пемберли было несколько иным, чем утро в Лонгборне. Тихим. Торжественным. Словно сам воздух здесь был более уверен в себе. Элизабет лежала неподвижно, глядя в потолок, и позволяла себе просто существовать в этой новой реальности, примеряя ее к себе, как примеряют чужое платье, которое вдруг оказывается сшитым точно по мерке. Дарси всё ещё спал. Она осторожно повернула голову. Он лежал на спине, одна рука за головой, другая на белом полотне между ними, раскрытая ладонью вверх. Во сне он казался совершенно иным человеком. Резкие черты лица смягчились, исчезла та постоянная вертикальная складка между бровями, которую Элизабет прежде считала признаком высокомерия, а теперь знала как признак напряженной работы мысли. Он дышал ровно и глубоко. Она смотрела на него дольше, чем собиралась. И наконец он открыл глаза. Не постепенно, не с сонной негой, а сразу, полностью, как человек, который уже давно не спал и просто ждал. Его взгляд нашел ее мгновенно, и в нем не было ни удивления, ни утренней растерянности. Только это теплое, тёмное, совершенно спокойное выражение, которое она видела впервые только прошлой ночью и которое уже успела счесть своим любимым. — Доброе утро, — сказал он. Голос был низким, чуть хрипловатым со сна. — Доброе утро, — ответила она. — Вы подглядывали за мной сквозь ресницы? — Я смотрел на свою жену, — возразил он невозмутимо. — Это вполне законное занятие. — С каких пор? — С вчерашнего утра, если не ошибаюсь. Приблизительно с одиннадцати часов. Элизабет приподнялась на локте, и ее длинные, тёмные волосы рассыпались по плечам в совершенном беспорядке, который она в другой обстановке нашла бы катастрофическим. Сейчас ей было решительно все равно. — Вы смотрите на меня так, — сказала она, — словно я представляю для вас интерес для изучения. — Напротив. — Он чуть повернул голову, рассматривая ее с той же спокойной, невозмутимой внимательностью. — Изучают в основе своей явления, поддающиеся объяснению. — А я, следовательно, не поддаюсь? — Вы, — произнес он, — решительно не поддаетесь. Я пытаюсь уже больше года, и всё как-то никак не удаётся понять вас до конца. Элизабет засмеялась. Это вышло само собой, легко и совершенно непринужденно, и Дарси смотрел на этот смех с выражением человека, который обнаружил нечто редкое и намерен запомнить в мельчайших подробностях. — Тогда, — сказала она, отсмеявшись, — позвольте спросить, что именно в вашем исследовании зашло в тупик? Он задумался и несколько секунд помолчал. — Вы, — наконец сказал он, — ведете себя так, словно вам совершенно неинтересно, что я отвечу. — Мне очень интересно. Именно поэтому я и спрашиваю. — Тупик, — произнес он, глядя в потолок с видом человека, делающего серьезное научное заявление, — состоит в том, что каждый раз, когда я полагал, что составил о вас исчерпывающее представление, вы немедленно делали нечто, разрушавшее все мои выводы. — Например? — Например, — он снова посмотрел на нее, — прошлой ночью вы смеялись над моим видом. Что такого нелепого вы во мне в тот момент вы нашли? — Ваш галстук был завязан криво. Это так не похоже на респектабельного сноба, мистера Дарси, — хихикнула она. — Это был первый случай в моей жизни, когда состояние моего галстука имело для меня ровно нулевое значение. Элизабет посмотрела на него около секунды. Потом отвернулась к окну, потому что улыбка стала совсем неуправляемой, а ей не хотелось её показывать. — Дарси, — сказала она в сторону бархатных штор. — Да, миссис Дарси, — немедленно отозвался он. — Весь во внимании. — Вы намерены и впредь изъясняться исключительно намеками? — Я изъясняюсь вполне прямо. — Неправда. — Она снова повернулась, и теперь в ее голосе было что-то другое, чуть более тихое, чуть более настоящее, чем игра. — Вы говорите об исследованиях и тупиках и о том, что я не поддаюсь объяснению. Это изящно. Это даже лестно для меня. Но это не то, что я хочу услышать. Он посмотрел на нее внимательным взглядом, таким знакомым и уже родным. — Что же вы хотите услышать? - усмехнулся Дарси. — Вы прекрасно знаете, - увильнула от прямого ответа Элизабет. — Возможно, — сказал он очень тихо, — я хочу, чтобы вы сказали первой. Элизабет приподняла брови. — Это нечестно. Это же я первая задала вопрос. А вы юлите. Разве так сложно признать? — Я никогда не утверждал, что буду честен в вопросах, касающихся исключительно моей выгоды. — Вы невыносимы, - Элизабет замахнулась на мужа небольшой подушкой, но передумала бросать её ему в лицо. Она же леди. — Вы не первый раз это говорите. Я привык к вашей критике. — И вероятно, не последний. — Она помолчала. Потом вздохнула тем особым вздохом, каким вздыхают люди, принявшие решение, которое они уже давно приняли, просто не признавались себе в этом. — Хорошо. Дарси не пошевелился, но что-то в нем стало очень тихим и очень внимательным. Элизабет посмотрела на него прямо, без улыбки, без иронии, без единого из тех блестящих щитов, которыми умела пользоваться лучше всех знакомых ей людей. — Я люблю вас, — сказала она просто. — Я люблю вас, и это совершенно невыносимо, потому что вы были правы с самого начала, а я целый год потратила на то, чтобы доказать обратное. Я люблю вас, когда вы молчите и когда говорите. Когда вы смотрите на меня так, словно я единственный человек в комнате, и когда делаете вид, что я для вас загадка. Хотя, — она чуть понизила голос, — подозреваю, что это не совсем притворство. Он молчал. Она видела, как что-то зреет под его выражением лица, что-то большое и сложное, что он всегда так тщательно скрывал. — Теперь ваша очередь, — добавила она, и это снова было почти легко, почти игриво, но только почти. Дарси медленно поднялся, и его рука накрыла ее руку на белом льне. — Элизабет, — произнес он. — Я люблю вас с того самого вечера в Незерфилде, когда вы сказали мне, что я вам неинтересен. — Пауза. — Это было, несомненно, худшее начало любви, о котором мне доводилось слышать. Она засмеялась, и на этот раз он засмеялся тоже, и его пальцы переплелись с ее, и утреннее солнце тянулось сквозь шторы все шире, освещая их обоих без всякой торжественности, просто и тепло, как освещает вещи, которые наконец встали на свои места. — Худшее начало, — согласилась она, — зато какой финал. — Это не финал, — возразил он. — Нет? — Нет. — Он поднес ее руку к губам, и взгляд его над ее пальцами был серьезным и теплым. — Это начало. За окнами Пемберли разворачивалось ноябрьское утро, холодное и ясное и бесконечное.