Верь в меня

***

Из иллюминатора на Аделину смотрели звёзды. Холодные, чужие. Но такие родные для тех, кто сегодня их покинул. Сколько прошло — час, два, три — она не знала. Виски обжигал горло. Вкуса она уже не чувствовала. Который это был стакан? Третий? Или четвёртый? Недостаточный, чтобы забыть этот кошмар. Тот момент, когда Скотт — эта самоуверенная, бездарная мразь — довёл переговоры до грани. Лица людей, когда она рассказывала то, что никогда никому не рассказывала. Слёзы женщины с ребёнком на руках. «Он только что чуть не убил людей». Аделина не стала оборачиваться, когда услышала шаги за спиной. Она и так чувствовала - это он, и мысленно пожелала ему провалиться сквозь пол. Скотт подошёл. Взял со стола бутылку. Ада обернулась. — За успешную миссию. — Он наполнил стакан и осушил его до дна. «За успешную миссию». Успешную? Она рассказала незнакомым людям самую страшную историю своей жизни и этим вытащила их из петли. А он сидит здесь и пьёт её виски «за успешную миссию». — Ты даже не понимаешь, что натворил, — Она усмехнулась. Смех вышел жёстким, как удар. — Если бы я не… Она замолчала. Не могла произнести это вслух снова. — Они бы остались там. Приговоренные к смерти. Тобой, Скотт. Он не ответил, молчал. — А ты бы потом написал в отчете "Жители отказались от эвакуации". И пошёл дальше, к следующим смертям. Как у Шнайдера. Уже привык, да? Держать в руках бумаги, означающие чью-то смерть? Скотт вздрогнул. — Привык. А теперь ты должен был спасать людей. Уговаривать их не умирать. — Аделина усмехнулась. — Ирония, да? Злость клокотала где-то в груди, в горле, в кончиках пальцев, когда она поднялась с дивана. Пошатываясь, подошла к Скотту. — Там, на переговорах, я не должна была этого говорить. Потому что это - моё. Моя жизнь, моя боль, а не инструмент, чтобы исправлять твои провалы. Но я сказала. И теперь, Скотт, — Она резко сорвала чёрные очки с лица Скотта, схватила его за подбородок и прошипела. — Ты посмотришь мне в глаза и повторишь про успешную миссию. Он дёрнулся, но не вырвался. Только поднял на неё охровые глаза, полные слёз. Будто обжегшись, Аделина отшатнулась, попятилась. Очки выпали из её рук, оправа с глухим стуком ударилась о пол. Вдохнула липкий воздух — вдруг ей стало стыдно дышать. В носу защипало. Скотт плакал совершенно беззвучно — ни всхлипа, ни вздоха. Она хотела злиться. Хотела кричать, бить, обвинять. Хотела высказать всё. Но она смотрела на него. На его профиль. На его дрожащие плечи. На солёную дорожку на его щеке. И чувствовала, как внутри что-то трещит. — Скотт. — Аделина позвала почти шёпотом. — Можно тебя поцеловать? Он обернулся, моргнул, нахмурился недоверчиво. — Я ослышался или ты спятила, Ликсис? — огрызнулся сквозь слёзы, не злобно, по привычке. — Не ослышался. Может, спятила. Может просто хочу… — Забыть. Наказать его. Наказать себя. Просто прикоснуться к кому-то живому. — …извиниться. Она не знала, за что извинялась, зачем это сказала, зачем вообще тянула к нему руку. Но тянула. Большим пальцем обвела контур его лица — от скулы к подбородку. По горячей, влажной от слёз коже, по сухим, изжёванным губам. — Ликсис, ты пьяная, безумная совершенно... — слабо, едва ли похоже на протест, прошептал Скотт. — Кто вообще так извиняется? Аделина видела, как беспокойно забегали его зрачки в ожидании подвоха. Но он не сопротивлялся, когда её рука легла ему на затылок, зарываясь в жёсткие русые пряди. Позволил притянуть себя ближе. И Ада поняла, что ей почему-то страшно. Не мерзко - страшно. Она хотела отстраниться, сказать, что он прав, что она пьяна, безумна, что она ненавидит его за то, что он сделал. Но Скотт выдохнул. И его дыхание, пахнущее тем самым виски, которым они только что давились, обожгло ей губы. Она наклонилась и упала в него. Упала, как падают в кровать после суток без сна. Потому что, если бы она не сделала этого сейчас — она бы закричала. Или разбила бутылку об его голову. Или расплакалась. Или всё вместе. Рыжие волны опустились вперед, балдахином заслоняя их от всего мира - палубы, бутылки, липкого, стыдного воздуха. Его губы приоткрылись. Шершавые, горячие и будто каменные. Язык несмело коснулся её нижней губы. Скотт не знал, куда деть нос, как дышать, что делать. И Аделина вдруг с ужасающей ясностью поняла: он не умеет. Совсем. И отпрянула. — Господи, Скотт… Серьёзно? Его глаза были распахнуты - он просто забыл их закрыть, охровые, мутные от слёз и алкоголя. Ресницы дрожали. — Скотт, тебе тридцать четыре. И ты… –- она вздохнула. — Да, — последовал едва слышный короткий ответ. «Впервые», — пронеслось где-то на периферии. — Заткнись, — прошептала она. Скотт замер. — Я не… — начал он. — Не говори ничего, — оборвала она. И поцеловала его снова. Чтобы он замолчал. Чтобы голос в голове замолчал. Чтобы всё замолчало.

***

Аделина не помнила, как они дошли до его каюты. Помнила только коридор, который качался под ногами. Как Скотт пытался нащупать в темноте выключатель, а она схватила его за руку. Толкнула на кровать. Сама села сверху. Сама расстегнула его рубашку. Сама провела пальцами по его груди — и почувствовала, как он вздрагивает под её руками. — Ликсис, подожди. Я никогда… — начал он и замолк. — Что никогда? — спросила она. Грубо. Почти зло. Скотт не ответил. Только смотрел на неё — так, что у неё перехватило дыхание. «Боже, он правда никогда. Ни с кем. Первый поцелуй — с тобой. И это — тоже…» Она должна была остановиться. Должна была встать и уйти. Вместо этого она взяла его лицо в ладони и поцеловала снова. — Мне плевать, — сказала она в его губы. Больше они не говорили. Аделина не думала о том, что делает. О том, кто он. Почему-то сейчас — здесь, в темноте, это не имело значения. Только его дыхание, его пальцы, его губы на её шее. То, как он впервые шепчет «Аделина», как будто это молитва, и его голос ломается. И в этом не было ничего от той твари, которую она знала и которую ненавидела. Только человек. Человек, которому впервые в жизни позволили быть так близко. А когда всё закончилось, она лежала на его плече и смотрела в потолок. Скотт уснул быстро — пьяный и обессиленный. Она не уснула. Долго лежала с открытыми глазами, слушая его дыхание. Ровное, спокойное, глубокое дыхание. Человеческое. «Он же тварь», — пронеслось в голове. — «Но твари так не должны так дышать». Аделина не хотела слышать этого дыхания. Легче было ненавидеть тварь, чем человека. И всё равно лежала и слушала. Пока не провалилась в сон.

***

Аделина проснулась от того, что кто-то дышал. Слишком громко, или так просто казалось её похмельной голове. Она дёрнула на себя одеяло и натянула на голову. Кто-то заворчал во сне. «Что?..» Осознание пришло не сразу. Сначала — чужой запах. Потом — тяжесть чужой руки на талии. А потом всё пронеслось перед глазами, как кадры диафильма. Палуба. Слёзы. Поцелуй. Его каюта. Темнота. Его голос: «Я никогда…» Её собственные пальцы, расстёгивающие пуговицы на его рубашке. «Боже…» Аделина осторожно приоткрыла глаза. Первым, что она увидела, была её форма на полу. Рядом чёрно-красным месивом ещё одна форма. Его форма. Линдона Скотта. Аделина повернула голову. Скотт спал. Без очков. Обычный человек. Уставший, растерянный, беззащитный. И какой-то счастливый. Она смотрела на него и думала: «Он чуть не провалил миссию. Он чуть не убил людей. Он эгоист, бездарь и идиот. Ты ненавидишь его». Но ненависти не было. Только пустота и усталость. И звон в голове. Осторожно она выползла из одеяла. Медленно, как змея, сбрасывающая кожу, в сторону края, пока не сползла на пол. Скотт заворочался во сне, пробормотал что-то невнятное но не проснулся. Она выдохнула. Собрала с пола свою одежду. Накинула рубашку. У двери каюты она замерла. Оглянулась. «Ты забрала его первый поцелуй. Ты — первая женщина, которая его коснулась. Ты должна его ненавидеть, и ты всё равно легла с ним в постель». Схватилась за ручку. Тихо, медленно открыла. «А теперь ты бежишь, как крыса, как змея. А он останется здесь, один, снова». Выскользнула в коридор. «Какая же ты дрянь, Аделина Ликсис. Бракованная дрянь». И пошла прочь.

***

Аделина не помнит, чтобы бежала. Но когда она наконец оказалась в своей каюте, когда дверь закрылась за ней с глухим щелчком, дышала она как после марафона, а сердце, бешеный мотор, колотилось о рёбра. Дожить, дожить до утра. Утром гиперпрыжок. Утром Пир-Пойнт. Утром Скотт перестанет быть человеком и снова станет Скоттом — со своим скрипучим голосом, высокомерно поднятым подбородком и чёрными очками на носу. Таким, каким она его знает. Каким она привыкла его ненавидеть. «Как же болит голова». Забралась в душ. Стояла под холодными струями, пока пальцы не онемели, пока не перестала чувствовать ничего, ни тепла, ни запаха. «Заболеешь». Выключила воду. Вытерлась, обернула волосы полотенцем. Посмотрелась в зеркало. Оттуда взглянула в ответ незнакомая женщина. Красные глаза, распухшие от поцелуев губы. На плече — розовое пятно. — Охренеть, — Аделина выругалась. — Ты не только лаешь, но и кусаешь. Чёрт бы тебя побрал, Линдон Скотт. Она села на кровать, налила себе стакан воды, выпила залпом. Потом второй, медленнее. Вода была ледяная настолько, что заболело горло. «Ты использовала его. Ты была пьяна, зла и напугана — и ты использовала его, чтобы забыться. Он не умел. Он не хотел. Он просто не смог отказать. Потому что его — никчёмного, одинокого и никому не нужного — впервые в жизни кто-то спросил “можно тебя поцеловать?”» — Хватит, — сказала она пустоте. — Скоро гиперпрыжок. Яшма отчёт потребует. Если не спишь — работай. Она снова встала. Голова всё ещё болела. Всё тело болело. Но она встала, оделась, заправила кровать. Пока застёгивала форму, поймала себя на том, что смотрит в стену и не двигается уже секунд тридцать. — Работай, Ликсис. — Ада хлопнула ладонью по столу, как будто это могло вытрясти опальные мысли. Села за ноутбук. Отчёт. Написать, сдать, проспаться. Потом — ужин с Авантюрином. Соврать, что скучала. Что миссия была просто миссией. Что Скотт — просто идиот, который всё испортил, но она, как всегда, всё исправила. А не то, что было на самом деле. Не то, что она рассказывала незнакомым людям, как умирали её родители. Не то, что Скотт чуть не угробил всех. Не то, что она потом… что они потом… Аделина сжала зубы. «Соври ему. Хорошо соври. Он поверит. А если не поверит — сделает вид». Потому что Авантюрин — хороший. Она смотрела на экран. Пальцы замерли над клавиатурой. Цифры расплывались. Вместо них — лицо. Без очков. С охровыми глазами, которые смотрели на неё так, будто она была чем-то важным. «Не дрянью. Не бракованной». Она моргнула. Снова посмотрела в монитор. Графики. Цифры. Всё как обычно. «Пиздец». Щелкнула внутренняя связь. Из динамиков объявили, что через час корабль будет совершать гиперпрыжок. «Когда успело пройти столько времени? Скотт, наверное, уже надел свои очки и делает вид, что ничего не произошло. И ты, Ликсис. Делай вид. У тебя хорошо получается. Так и должно быть. Так будет правильно». Если она сможет поверить, что всего остального не было.