Пластиковый пляж

Команда уже собиралась уходить. Жан натягивал футболку через голову, Пирра поправляла волосы, а Янг всё ещё стояла, скрестив руки, и смотрела на Эйса с той самой ухмылкой. — А ну давай я тоже, — вдруг сказала она и шагнула обратно на маты. Сид замер на полпути к скамейке. — Стоп. А с кем? — С тобой. Жана ты погонял, Пирра его потом добивала, а я просто сидела и смотрела. Нечестно. — Это было правило для новичков, а не для коллекторов! — Правило есть правило. Сид открыл рот, но возразить было нечего. Он загнал себя в ловушку собственного устава. — Я, пожалуй, тоже присоединюсь, — Пирра поднялась следом. Её голос звучал мягко, но в нём звенела та самая сталь. — Только я хочу протестировать нашего капитана. Янг, ты не против? — Неа. Ну, пожалуй. Значит, я с нашим арбузолюбом? Жан на это болезненно сглотнул, думая о том, что ему будет несладко — прямо как тем бракованным арбузам на его ферме. Сын фермера… ха-ха. — ПИРЫЧ! БЛЯ, НЕТ! — Я чемпионка. Я не проигрываю никогда. И да: минуту продержитесь — или, если случится чудо и победите меня, прощу долг. А если проиграете — должны мне двадцать теперь. Жан замер с футболкой в руках. Два парня переглянулись. Один взгляд говорил: «Мне пиздец». Второй отвечал: «Мне тоже». — Эм… А может, завтра? — начал Жан. — Завтра у нас занятия. А сегодня ты согласился на тренировку. Я не могла отказать. — Пирра, ты меня убьёшь. — Я буду сдерживаться. Сид обречённо вздохнул и стянул футболку. Жан, глядя на него, сделал то же самое. — Твою мать, — тихо произнёс Сид. — Мой собственный клуб меня же и похоронит. — Ты сам его создал, Буква. Терпи. И впитывай! — добавил Автор. — Правило, которое я забыл: никогда не создавай клуб с теми, кто сильнее тебя. — Поздно, — хором ответили Янг и Пирра. Две пары встали друг напротив друга. Четыре фигуры под тусклой лампой. — Правило пятое временно отменяется, — буркнул Сид. — Расширенный формат. Янг тут же направилась к Жану. На ходу она хрустнула костяшками. Тот нервно сглотнул, но отступать было некуда. Желтая хрустнула шеей и ухмыльнулась: — Ну что, арбузолюб, покажем класс? Жан попытался что-то возразить, но Янг уже пошла вперёд, и на соседнем квадрате начался свой цирк. Сид повернулся к Пирре. Она стояла напротив, спокойная, как озеро перед бурей. — Пирыч, может, мирно разойдёмся? Я тебе должен, ты мне — моральное удовлетворение. — Моральное удовлетворение не конвертируется в льены. Минута, капитан. Защищайтесь. Он вздохнул и встал в стойку. Пирра сделала шаг вперёд — и он сразу понял, что это конец. Янг была огнём. Пирра была математикой. Она не атаковала — она просто лишала его пространства. Каждый его удар она отводила, каждый его манёвр — пресекала. Через десять секунд он пропустил лёгкий тычок в плечо. Через двадцать — оказался на коленях после мягкой подсечки. — Тридцать секунд! — донеслось с соседнего квадрата; Янг, не отвлекаясь от Жана, всё же нашла время подначить. Сид зарычал и бросился вперёд. Пирра ушла в сторону, и он, теряя равновесие, сделал единственное, что мог — прыгнул ей за спину. Его руки сомкнулись у неё на шее. Не сильно — он не хотел причинить боль. Но он хотел выиграть. — Попался, Пирыч! — прохрипел он, сжимая захват. — Минута — моя! Пирра не ответила. Она просто вздохнула. Как учительница, которая видела тысячу таких захватов. А потом мир перевернулся. Она перехватила его руку, наклонилась вперёд — и он полетел. Не через бедро — через плечо, через голову, через все законы физики, которые он знал. Он рухнул на маты с такой силой, что из лёгких вышибло воздух, а перед глазами вспыхнул фейерверк. Спина приняла удар, ноги задрались, руки разлетелись в стороны — он лежал на матах, раскинувшись звездой, и смотрел в потолок, пытаясь понять, жив ли он ещё. — Сорок секунд, — донеслось откуда-то сверху. Он попытался встать. Не смог. Попытался перевернуться. Не смог. Пирра уже была рядом — она мягко, почти нежно, взяла его руку, вывернула за спину и зафиксировала. Он лежал лицом в мат, одна рука на лопатках, вторая беспомощно скребёт по полу. Он был заломан, как нищуган алкаш, который попытался спиздить пиво с магаза, и единственное, что он мог — это хрипеть. — Сдаёшься? — спросила Пирра. В её голосе не было ни злости, ни торжества. Только вежливое любопытство. — ПИРЫЧ! — прохрипел он в мат. — ТЫ ЖЕ СКАЗАЛА — МИНУТА! МИНУТА, БЛЯДЬ! ГДЕ МИНУТА?! — Минута — это был шанс. А шанс вы только что провалили. — Я ПОЧТИ ДЕРЖАЛСЯ! — Вы висели у меня на шее. Это другое. — ЭТО БЫЛ УДУШАЮЩИЙ! НАСТОЯЩИЙ! Я ВИДЕЛ В КИНО! — В кино, — повторила Пирра. — Поэтому вы и проиграли. Но у вас есть над чем стараться. Она чуть усилила захват. Сид взвыл и застучал ладонью по мату. — СТОП! СТОП! СДАЮСЬ! БЛЯДЬ, СДАЮСЬ! ПРАВИЛО ТРЕТЬЕ! СТОП! Пирра мгновенно отпустила. Отступила на шаг. Поправила волосы — они даже не растрепались. — Бой, — сказала она. — Долг удвоен. Двадцать льен. Сид остался лежать на матах лицом вниз. Он не плакал. — Ты… ты… — он поднял голову и уставился на неё. — Ты знаешь, что ты сейчас сделала? Ты заломала меня. Меня. Капитана. Создателя этого клуба. У всех на глазах! — Жан не смотрел, — заметила Пирра. — Он был занят. Сид повернул голову. Жан лежал в другом конце арены, прижатый Янг к мату, и тихо молился. — Жан! — крикнул Сид. — Ты видел?! — Я старался не смотреть! — донёсся приглушённый голос Жана. — У меня свои проблемы! — У него свои проблемы, — подтвердила Янг, поднимаясь. — Ладно, Жан, живи. На сегодня хватит. Она подошла к Сиду, который всё ещё лежал на матах, и села рядом на корточки. — Кислый. Ты живой? — Нет. Я умер. Меня заломала чемпионка Мистраля на глазах у моего же клуба. Я теперь должен двадцать льен. Похороните меня в куртке. — В куртке жарко. — Я хочу гореть в аду стильно. Янг потрепала его по голове, как щенка. — Вставай, Буква. Ты проиграл, но ты пытался. И захват был почти настоящий. — Почти, — буркнул он, поднимаясь. — Ключевое слово. Почти. Как и моя жизнь. Пирра протянула ему руку. Он посмотрел на неё, потом на руку. Взял. Поднялся. — Двадцать льен, — напомнила она. — Я помню. Ты мне теперь до конца семестра будешь это напоминать? — Нет. До конца года. — Отлично. Просто отлично. Ладно, — Сид хлопнул себя по коленям. — Правило первое: не рассказывать о бойцовском клубе. Правило девятое: никогда не извиняться за то, что ты есть. Правило одиннадцатое: Пирра — самый страшный кредитор в Ремнанте. Новое правило: не пытаться душить чемпионку Мистраля — она от этого становится сильнее. А теперь — спать. — А долг? — уточнила Пирра. — Двадцать. Я помню. Иди к Жану, он там, кажется, ещё жив. Жан как раз поднимался с матов, держась за спину. Пирра подошла к нему и что-то тихо сказала — он кивнул, выдохнул и поплёлся за ней. Сид накинул куртку прямо на голое тело и первым вышел с арены. Тяжёлая дверь закрылась за спиной, отрезав ворчание Янг про «самолечение» и инструкции Пирры про лёд. Коридор тонул в полумраке, и он успел сделать ровно десять шагов, прежде чем из бокового прохода выступила тень. — Мистер Вайленс. Эйс замер. Этот голос он узнал бы из тысячи — ледяной, отточенный, как хлыст. Медленно обернулся, натягивая самую вежливую улыбку. — Да? Мисс Гудвич. Недобрая волшебница стояла прямая как штык. — Мистер Озпин вызывает вас. Немедленно. И не заставляйте его ждать. — Да-да, конечно, мисс Гудвич. Хорошего вам вечера. Он выждал, пока её каблуки затихнут за поворотом. Улыбка сползла. — Мисс Идеальный Прямой Угол, блядь — прошептал он. — Я смотрю, у тебя тоже сегодня день без секса. Или у тебя он вообще никогда не бывает? Ой, бля. Косипоша, у меня для тебя две новости. Хорошая — ты не в тюрьме. Хуёвая — Дед вызывает ночью. Либо ты кому-то насрал в кашу, либо он соскучился. Кос кеш, — мысленно ответил 2Д. Дверь арены хлопнула за спиной. Команда вышла в коридор, и Янг первой заметила его, застывшего у стены. — Кислота. Что ты натворил? — Почему сразу я? Может, чаю попить? Янг скептически приподняла бровь. Жан нервно переминался, Пирра молчала. — Ладно, — сказал Сид. — Я пойду. Если не вернусь через час — меня отчислили. Или завербовали. Или Дед оказался Эпштейном. Янг, Пирра, долги при вас. Жан, ты вывернул мне палец. Я всё ещё это помню. — Я могу извиниться ещё раз, — предложил Жан. — Не надо. Просто работай над захватом. Он развернулся и зашагал по коридору. Жёлтая куртка мерцала в полумраке. Команда осталась смотреть ему вслед. — Как думаешь, зачем он ему? — тихо спросил Жан. — Не знаю, — ответила Янг. — Но если Озпин вызывает ночью — что-то случилось. Пирра ничего не сказала. У неё было плохое предчувствие.

***

Сид постучал. Костяшки ещё саднили после спарринга с Пиррой, и каждый удар по дереву отдавался тупой болью в пальцах. — Войдите, — раздалось изнутри. Он толкнул дверь. В кабинете горела одна лампа — та, что на столе. Жёлтый круг света выхватывал из темноты полированное дерево, уголок папки, сложенные руки директора. Озпин сидел неподвижно, и в этой неподвижности было что-то такое, от чего Сиду сразу расхотелось шутить. Никакой чашки, что удивительно, не было. Только стол, лампа и старые глаза, которые смотрели на него с тем особым выражением, какое бывает у людей, знающих больше, чем они говорят. — Хей-хей, мистер Озпин, — Сид шагнул в круг света и развёл руками — вышло кривовато, потому что вправленный палец ещё ныл. — Надеюсь, ничего такого, о чём я должен жалеть? — Присядьте. — Директор указал на стул напротив. Голос его был ровным, как поверхность воды в старом колодце. — Дело срочное. Сид опустился в кресло. Кожа скрипнула под его весом. Он положил руки на подлокотники и постарался принять максимально невинный вид — насколько это вообще возможно для человека с разбитой губой, синяком на скуле и свежевправленным пальцем. — Если это из-за арены — дверь была открыта, и мы ничего не сломали, — начал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ну, может, пару матов. Но Жан сам виноват. — Нет, мистер Вайленс. — Озпин чуть качнул головой. — Тренировочный зал всегда открыт для студентов. Ваши ночные занятия с мистером Арком и мисс Никос не являются нарушением. Более того — я это поощряю. Сид ждал. Тишина в кабинете стала густой, как патока. Секунды текли медленно, и в этой медленности было что-то неправильное. Озпин не предлагал чай. Озпин не улыбался. Озпин просто смотрел — спокойно, изучающе, и от этого взгляда хотелось проверить, на месте ли сигареты в кармане. — Тогда что? — не выдержал Эйс. — Если не арена, то что? Я кого-то убил? Ограбил? Оскорбил Вайсс при свидетелях? — Последнее вы делаете регулярно, — сухо заметил Озпин. — Но это не причина для ночного вызова. Дело в другом. Он подался вперёд, и свет лампы упал на его лицо, сделав глаза ещё более старыми, ещё более усталыми. Сид вдруг подумал, что не знает, сколько этому человеку лет. И не уверен, что хочет знать. — В городе сложилась ситуация, которую я не могу решить официальными методами, — произнёс директор. — И вы, мистер Вайленс, — тот самый человек, который может помочь мне неофициально. Ибо скажем... Мои агенты заняты другими делами, а других у меня нет. Один находиться как он говорит в запое, а другая просто занята подержкой дисциплины — Стоп. — Сид выставил ладонь. — Прежде чем вы достанете папку, шоколадную медаль и секретный арсенал, — один вопрос. Что значит «не могу решить официально»? Озпин откинулся в кресле. На секунду — всего на секунду — его лицо утратило свою обычную невозмутимость, и сквозь неё проступило что-то другое. Что-то похожее на усталость, которая копилась десятилетиями. — Официальные каналы перекрыты, мистер Вайленс, — сказал он тихо. — У Романа Торчвика есть информаторы в полиции Вейла. Каждый мой запрос, каждый ордер, каждая попытка задействовать официальных охотников становится известна ему раньше, чем чернила успевают высохнуть. Совет Вейла блокирует любые расследования, касающиеся SDC, — вы знаете почему. А времени… времени нет. Он замолчал. Тишина стала такой густой, что Сид слышал, как потрескивает фитиль в лампе. — Вы, мистер Вайленс, существуете вне системы. У вас нет лицензии. Нет регистрации в базе охотников. Нет привязки к совету, к полиции, к кому бы то ни было. Вы — призрак. Если вас поймают — я ничего не знал. Если вы добьётесь успеха — я буду благодарен. Это цинично. — Он выдержал паузу. — Но это работает. Сид медленно выдохнул. Воздух вышел из лёгких с присвистом. Он смотрел на Озпина и чувствовал, как внутри что-то переворачивается. Не обида. Не злость. Скорее — холодное, трезвое понимание. — То есть я просто одноразовый презерватив, — сказал он. — Использовал — выкинул. — Вы — студент, которому я доверяю задачу, — поправил Озпин. — Нестандартную. Деликатную. И — да — неофициальную. Если вы откажетесь, я пойму. Это не приказ. Это просьба. Сид посмотрел на свои руки. Разбитые костяшки. Вправленный палец. Шрам на предплечье, который ещё не зажил. Он вспомнил трущобы. Канализацию. Гримм. Ская с которого он хочет стряхнуть бабки очень сильно и пару костей сломать чтобы он больше не проигрывал. И Жана, который впервые сказал «хуесос» и улыбнулся, когда его назвали по имени. — Ладно, — сказал он. — Допустим. Но у меня встречный вопрос. — Слушаю. — Когда вы брали меня в академию, вы говорили: «Закончите академию». Вы говорили: «Ваша задача — учиться и защищать команду». А теперь кладёте передо мной папку с террористами и говорите: «Разберись». Как это совмещается? Я что, похож на решалу? Озпин позволил себе лёгкую улыбку — ту самую, тонкую, как лезвие бритвы. — Академия — это не только стены, мистер Вайленс. Это навыки. Вы оттачиваете их на тренировках с мистером Арком и мисс Сяо Лунг. Теперь пришло время отточить их в реальном деле. И пришло время оправдать то, что я в вас не ошибся. Он открыл ящик стола и достал тонкую папку. Положил её перед собой, но не раскрыл — просто держал на ней ладонь, как держат что-то, что нельзя забрать обратно. — Кроме того, — добавил он, и его голос стал чуть мягче, — я помню о ваших финансовых обязательствах. Из ящика появился небольшой мешочек с так ценными для него льенами. Ткань звякнула о стол. Сид уставился на него. Долг Янг. Долг Пирре. Последняя сигарета, выкуренная на балконе, когда он спрашивал у ночного неба «на какие шиши?» и не ждал ответа. — Ваша стипендия, — пояснил Озпин. — За первый месяц и немного надбавки. Я подумал, что аванс будет уместен. Учитывая обстоятельства. Сид взял мешочек. Взвесил в руке. Пластиковые карточки хорошо сидели в руках. Он усмехнулся — криво, но искренне. — Ты думаешь, меня можно за жалкие гроши купить? — сказал он вслух и осёкся. — А вот и можно! — Я заметил. — Озпин чуть склонил голову. — Могу я считать это согласием? — Один вопрос. — Сид убрал мешочек в карман куртки и поднял глаза. — Я могу действовать как захочу? С летальным исходом? Слова сказанные повисли комом. Убить людей? Зачем? Он же не какой-то там агент сорок семь или Джон Уик — он обычный пацан, которого растят мочить гримм, а не людей. В кабинете повисла тишина. Такая глубокая, что было слышно, как фитиль в лампе потрескивает, сгорая. Угу, убивать не хочет. Вспоминаем того, кого ты спихнул обратно в канализацию, и того, кого ты чуть не забил в магазине. А, ну и отпиздил пару бомжей. Так что расслабься — это массовка простая, не ссы и не горюй. — Определённо, — ответил директор. — Делайте всё, что посчитаете нужным. Он не отвёл глаз. Не добавил «в рамках разумного». Не упомянул закон. Просто дал разрешение. И от этого разрешения у Сида почему-то похолодело в груди — не от страха, а от понимания, что этот человек только что поставил на него всё. — Тогда последнее, — он кивнул на папку. — Где подпись ставить? — Подписи не будет. Это неофициально. — А, точно. Я ж инструмент. Инструменты не подписывают бумаги. — Сид поднялся, одёрнул куртку и вдруг замер. — Но вы сказали: найдите информатора и информацию. Не зачистить склад. Не убить Торчвика. Найти и доложить. — Именно, — Озпин чуть кивнул. — Вы — мои глаза и уши там, где у меня их нет. Не более. Но и не менее. Сид выдержал его взгляд. Потом кивнул. — Ладно. Я в деле. Он развернулся и направился к двери. Куртка мерцала, как светофор на переходе. У самого порога директор окликнул его: — Мистер Вайленс. — А? Хуйна! Сорян, не удержался. — Будьте осторожны. Вы нужны мне живым. Эйс обернулся через плечо и усмехнулся — криво, почти тепло. — Постараюсь, Дед. Постараюсь. Дверь закрылась за его спиной с тихим, окончательным щелчком. В кабинете остался только свет лампы, карта с отметками и директор, который только что отправил своего самого проблемного студента на войну — и теперь сидел в тишине, глядя на закрытую дверь с выражением человека, который надеется, что не совершил ошибку. Хотя он её совершил: принял бомжа в академию и сто раз пожалел об этом решении. Но он надеется на лучшее — что этот бомж, которого он отмазал от тюрьмы, сможет доказать свою полезность. Где-то в голове Сида раздался знакомый голос — без обычного ехидства, скорее задумчивый: Опа. Вот она. Арка Бабы Яги начинается. Агент 007, косипоша. Ноль полезных дел, ноль часов на работе и семь пачек сигарет. Удачи. Она тебе понадобится. Сид ничего не ответил. Он шёл по тёмному коридору, чувствуя, как мешочек со стипендией оттягивает карман, и думал о том, что завтра ему предстоит вернуться в трущобы — не как бомжу, а как охотнику. Или не вернуться. Но это другая история — чёрт, надо растянуть главу.

***

Оружейная встретила его тишиной. В этот раз без Руби — только он, верстак и Вайт Лайт, разложенный на части. Жёлтая куртка висела на спинке стула, и в полумраке казалось, что светоотражающие полосы на спине слабо мерцают сами по себе — как старая неоновая вывеска, которую забыли выключить. Он проверил цепь: выходила плавно, без заеданий. Проверил лезвие в кеде: выщёлкивалось с тихим, сухим щелчком. Руби знала своё дело. Если завтра что-то пойдёт не так — это будет не её вина. Он взял метательный нож, повертел в пальцах. Баланс идеальный. Гравировка «A. V.» на лезвии тускло блеснула в свете лампы. Эсид Вайленс. Кислотное насилие. Человек, которого не существует в базах. Дед выбрал его именно поэтому. Он положил по карманам три ножечка и меч в ножны. Практично было бы превратить меч в пистолеты, но стиль требует жертв и слать нахуй логику и практичность. — Слушай, Гнидонес. Гнидыч. — Я знаю. Короче, а что за Белый Клык-то? В голове ожил знакомый голос — уже без утренней сонливости, собранный, как перед хорошей дракой. А это хорошо, что спросил! Тут каждая собака знает. Короче, местные нацисты-террористы. Или, если проще — фурри-ИГИЛ. Раньше были мирные, протестовали, права качали. А потом их обломали по полной — и они оскотинились. Теперь грабят, взрывают, режут. И да, у них есть свой Усама бен Ладен — Адам Кадыров, буду так звать, чтобы до последнего не догадался ты. Очень любит пиздеть про справедливость, про возмездие, про то, что люди — мрази, а фавны — избранные, и прочую хуйню малафью да с таким пафосом что Гебельс обзавидуется. Ты если встретишь его — он тебя запиздит до смерти просто речами. Ты реально охуеешь, сколько он говорит. И да… похоже, тут эти фурри не просто террористы, а ещё чеченцы! Ебануться, фурри-чеченцы. — Ага, заебись, — Сид хмыкнул, проверяя барабан пистолета. — Короче, косплей будет американцев при Афганистане. Только они там ещё ПВО имели, а у меня — харизма и полное отсутствие плана. Если они потеряли Афганистан с таким бюджетом, то я, блядь, потеряю просто свою жизнь. И то, наверное, случайно. НЕТ! Нельзя так шутить! Запрещаю! Бан получу! И да, лучше шути про чеченцев, ибо тут у них в руководстве сам Кадыров! — Ну ладно, — расстроенно протянул парень и убрал пистолет в кобуру. Он застегнул ножны на груди, проверил, как выходят метательные ножи — легко, без заминки. Надел куртку. Тяжёлая ткань легла на плечи привычной тяжестью. В этой куртке он дрался с Янг и проиграл. В этой куртке он завтра вернётся туда, откуда сбежал. В голове снова ожил Автор — на этот раз тише, задумчивее: Слушай, косипоша. Я, конечно, не спец по морали. Но ты сейчас готовишься воевать с фавнами. А у нас в соседней команде — Блейки. Которая... ну, ты понял. — Блейк не трогай. Она нормальная, единственная, которая меня не доёбывает, но смотрит странно, сука. Читает себе, никого не трогает. Ну-ну. Просто имей в виду. Я ничего не утверждаю. Но бант этот дурацкий... что она прячет под бантом, а? — Может, ей просто нравится бант. У тебя самого вкуса нет. Ты мне трусы с Губкой Бобом прописал. Это был художественный выбор! Сид фыркнул. Но в голове что-то засело. Бант. Уши. Фавн. Нет, бред. Блейк просто тихая, вот и всё. Не все, кто молчат, — шпионы. Он сам молчит иногда. Правда, он молчит, только когда говорит с Автором. Он встряхнул головой, отгоняя лишние мысли, и вышел в коридор. Сейчас они выходит в старое место. Туда, где спал под мостом, где дрался за ботинки мертвеца, где убил первого Гримма. Только теперь он не бомж. Теперь у него есть оружие, команда, долги и дурацкое имя, которое веет эджовой хуйнёй. Но отец решил приколоться, ибо другие имена хуже. Пол Пот, бля. Он вышел в коридор и нос к носу столкнулся с Руби. На ней была чёрная майка с нарисованным беовульфом в виде сердца и свободные белые штаны в розовый горошек. Волосы растрёпаны, маска для сна болтается на шее. — Ой… Эйс, а ты что тут делаешь?.. А поче— — Тих, Рубс. — Эм… Эйси, а куда ты? Вечер же! — Да не кричи, тут… э-э-э, — осёкся парень, — ну, за сигами иду. — Но Сиди, это же вредно. Наивность косплейщицы красной шапочки была непробиваема, и, может быть, она поверит в эту очевидную ложь — из принципа или просто потому, что это он. — Да знаю, знаю. Но и так, прогуляться решил. — Вау, а можно с тобой? — Не-а, сорян. Хочу побыть один. И да — чё ты забыла тут? — Ну-у-у… просто… — Что просто? — Я кое-что придумала днём и решила добавить деталь для своего шедевра. — Пф… ты в своём стиле. — Сид хмыкнул и уже собирался идти дальше, но заметил, как Руби мнётся на месте. Она не уходила. Пальцы теребили край пижамной штанины, глаза бегали. — Рубикон. Ты чего? — Да так… — она отвела взгляд. — Просто… Вайсс сегодня сказала, что мой план тренировки был недодуманным. Что я не продумала фланги. Что лидер должен думать наперёд, а я… думаю про печеньки. И про модификации. И она, наверное, права. Она всегда такая… правильная. Сид выдохнул. Медленно. Опустил ладонь на её макушку — не гладил, просто положил, как кладут руку на плечо боевому товарищу. — Ой, бля… Рубикон. Ты кого слушаешь? Какую-то снобку, которая оскорблена, что она не лидер? Серьёзно? — Она не снобка! — Руби вскинула глаза. — Она просто… она хочет как лучше. Наверное. — Ага. «Как лучше». — Сид убрал руку и скрестил свои на груди. — Слушай сюда. Ты когда-нибудь спрашивала, что думает Нора? Или Блейк? Или твоя сестра, которая, блядь, каждый день ходит к тебе и проверяет, как ты там? Руби замерла. Губы чуть приоткрылись, но слов не было. Да и сам Эйс, мастер давать речи, да он знает что она просто персонаж фанфика который сейчас отыгрывает роль. Но у него хоть и гнилая и прокуренная душа, но он не может просто ее нахер послать. Ибо он обещал быть другом. Так что он просто говорил и все. — Нора тебя обожает, — продолжал Сид. — Она орёт «РУБИ — ЛУЧШИЙ КАПИТАН» каждый раз, когда ты не слышишь. Я сам слышал. Блейк… ну, Блейк она и в Африке Блейк молчит, но она до сих пор в твоей команде. Если бы ты была дерьмовым лидером, она бы уже слиняла в библиотеку и не вылезала. Но она здесь. С тобой. И Янг… Он запнулся. Подбирал слова — и это было видно. — Янг ходит к тебе не потому, что обязана. Не потому, что ты её сестра и за тобой нужен присмотр. Она ходит, потому что верит в тебя. Она смотрит на тебя и видит не мелкую дуру, которая подожгла сарай. Она видит капитана. Руби смотрела на него огромными серебристыми глазами. В них стояли слёзы — не горячие, не обидные, а какие-то… прозрачные. Как роса. — Ты правда так думаешь? — Я думаю, что если ты будешь слушать Вайсс больше, чем свою команду, — ты перестанешь быть собой. А это, Рубикон, будет потерей для всех. Даже для Вайсс. Хотя она не признает. И честно, совет её слушать — это как псину, которая лает и лает. Чихуахуа, хули. Руби смотрела на него. Её губы дрожали. Сначала она просто стояла, переваривая его слова, а потом — шагнула вперёд. Не для того, чтобы что-то сказать. Она обняла его. Её руки сомкнулись у него на спине — не по-детски, не неловко, а так, как обнимают того, кому доверяют. Сид замер. Руки повисли по швам. Он не знал, что делать. Обнимать в ответ? Отстраниться? Сказать что-то? Он просто стоял, чувствуя, как её плечи дрожат, и слыша, как она почти беззвучно шепчет: — Спасибо… спасибо, Эйс. Правда. Ты… ты первый, кто сказал мне это. Что я не должна быть кем-то другим. Что я уже… достаточно. Ну и, пожалуйста, да — Вайс невыносима, но не следует тебе так говорить о ней. Голос сорвался на последнем слове. Она отстранилась так же быстро, как и подошла — шаг назад, взгляд в пол, щёки красные, глаза мокрые. Она вытерла их рукавом, но слёзы всё равно текли. — Идиотка, — сказала она с улыбкой, которая не скрывала слёз. — Я же должна быть лидером. А я тут плачу, как… — Как человек, — перебил Сид. — Ты человек, Рубикон. Ты не железка. Даже у капитанов бывают сомнения. А у таких, которые реально заботятся о команде, — тем более. Ну и ладно про Вайс, может, пересмотрю отношение к ней. Если бы тебе было похуй — ты бы не переживала. А ты переживаешь. Это не слабость. Это… бля… как это слово забыл… — Ответственность? — Да, именно она, спасибо, что напомнила. Она хихикнула сквозь слёзы. Шмыгнула носом, вытерла глаза рукавом и, немного успокоившись, снова посмотрела на него: — Ты всегда такой? Такой… странный? — она улыбнулась, и в голосе слышалась уже не дрожь, а что-то похожее на восхищение. — Это я могу сказать тебе о себе, — сухо ответил он. — Но ладно. Иди спать. Завтра у тебя тренировка с командой. И если Вайсс опять будет выёбываться… — Ты ей напомнишь про актовый зал? — перебила Руби, улыбаясь уже почти по-настоящему, успокаиваясь. — Я ей про актовый зал и про то, как она убегала оттуда, сломав каблук, — подхватил Сид, тоже ухмыляясь. — Ради тебя я даже готов с ней заговорить. Но ты не говори ей, что я добрый. А то она перестанет меня бояться. — Ну, раз ты согласен, — улыбнулась Руби. Сид вздохнул и мягко отстранил её от себя, придерживая за плечи, чтобы она стояла ровно. — Всё, Рубикон. Давай. Спать. Она посмотрела на него долгим взглядом. Потом выдохнула, и в этом выдохе будто вышло всё, что накопилось за день. И встала ровно — спина прямая, плечи расправлены. Уже без дрожи. — Спасибо, Эйс. Правда. Я… я запомню. — Запоминай. И не забывай, кто тут главный пахан. — Я знаю, — с какой-то иронией проговорила Руби, зная, что этот «капитан» стоял в позе собаки перед её сестрой. Она развернулась к двери своей комнаты. Уже взялась за ручку, но замерла, обернулась через плечо. В её глазах — благодарность, смешанная с усталостью и облегчением. И с новой, только что зародившейся решимостью. — Эйс… — сказала она совсем тихо. — Мне… полегчало. Правда. Ты даже не представляешь, как. — Я представляю, — ответил он. — Иди. Покойной ночи… то есть спокойной ночи. Блин, опять забыл, как у вас тут говорят Она кивнула — коротко, по-деловому — и скрылась за дверью. Щелчок замка прозвучал тихо, почти как вздох. Сид остался один. Провёл ладонью по лицу. Выдохнул — длинно, шумно. Дверь закрылась. Он остался в коридоре один. Жёлтая куртка мерцала в полумраке, и где-то под тканью всё ещё чувствовалось тепло — от мешочка со стипендией, от ножей, от дурацкого имени, которое он ненавидел и которым гордился одновременно. Так, стоп! Прояснить надо кое-что тебе! Мразь ты ебанная! — Да за что?! Ты, сучара бля, я вижу, как ты на Руби смотришь. Я ТЕБЕ ЗАПРЕЩАЮ РУБИ ТРАХАТЬ! — орал Автор, и его голос эхом разносился по сознанию 2Д, как сирена воздушной тревоги. — Ей пятнадцать! Ты хоть понимаешь, что это такое?! Она ещё сопли в кулак собирает! Она вчера, блять, макароны со сметаной ела! Какая, нахуй, романтика?! — Да ты охуел! Я вообще не думал об этом! Автор проигнорировал возражения и продолжил, набирая обороты: Ты либо мелкий педофил-недоносок, либо старый извращенец, который застрял в теле подростка! В любом случае — ТЫ НЕ ЛЕЗЬ К РУБИ! У неё там, блять, Карстен Роуз — единственный парень в её жизни! Она с ней спит, она с ней ест, она с ней разговаривает! А ты — просто какой-то бичуган нищуган! — Я думал, мы просто друзья! ДРУЗЬЯ?! — взорвался Автор. — ДРУЗЬЯ НЕ СМОТРЯТ НА ДРУГ ДРУГА ТАК, БЛЯДЬ! Я ВИДЕЛ, КАК ТЫ СМОТРИШЬ НА НЕЁ! ТЫ НА НЕЁ СМОТРИШЬ ТАК, БУДТО ОНА — ЭПИЧЕСКИЙ ЛУТ-БОКС, КОТОРЫЙ ТЫ ХОЧЕШЬ ОТКРЫТЬ! 2Д попытался возразить, но Автор уже разогнался до скорости звука: Ты понимаешь, что даже если бы ты был Жаном — это уже было бы заезжено до дыр?! Но ты даже не Жан! Ты — просто рандомный мужик, который упал с неба и орёт про канон! Она запомнила тебя как «того странного типа, который курит вишнёвые сигареты и боится Нору»! Какая, нахуй, любовь?! — Да пошёл ты! Я ПОШЁЛ! — Автор перешёл на крик, от которого в голове 2Д зазвенело. — НО ЗАПОМНИ! ПЕРВОЕ ПРАВИЛО МОЕГО ЛИЧНОГО ЗАКОНА: РУБИ — НЕ ТРОГАТЬ! НИ ПРИ КАКИХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ! А ТО Я НАХУЙ РАЗБУЖУ ВСЕ БОЖЕСТВЕННЫЕ СУЩНОСТИ! Я ЗЕВСА ПОПРОШУ МОЛНИЮ МЕТНУТЬ В ТЕБЯ, Я АТЛАНТА ЗАСТАВЛЮ НЕБО УДЕРЖИВАТЬ И ХУЯРНУТЬ ИМ ПО ТЕБЕ, А ТЕБЯ, УЁБОК, Я НАТРАВЛЮ ЖАНА, ЯНГ, ПИРРУ, РЕНА, НОРУ, ВСЮ АКАДЕМИЮ, ДАЖЕ КАРДИНА, ЧТОБЫ ОНИ ТЕБЯ ОТПИЗДИЛИ ССАНЫМИ ТРЯПКАМИ ЗА ТО, ЧТО ТЫ ПОСМОТРЕЛ НА РУБИ НЕ ТАК, КАК НАДО! — Я больше никогда не посмотрю на Руби, — выдавил 2Д, зажмурившись. Я НЕ СЛЫШУ! — Я БОЛЬШЕ НИКОГДА НЕ ПОСМОТРЮ НА РУБИ! НИ-КОГ-ДА? — НИКОГДА, БЛЯДЬ! Автор выдохнул. В его голосе послышалось удовлетворение — смесь усталости и триумфа. То-то же. И не смей, блять, даже думать о ней в этом контексте. А то я выйду из «рояля в кустах» и лично начну строчить новую главу, где тебя превращают в статую и ставят в холле Бикона с надписью «Осторожно, педофил». Ты меня понял? И хуже того — я натравлю на тебя Тесака, так что знай: ангелы не спят, они смотрят на тебя. Они смотрят на тебя. Так что потом не обижайся, что он придёт к тебе и спросит: «Зачем ты ребенка ебал?» — и заставит пипиську целовать. И да говорю сразу, не прокатит ждать в сексуальной засаде когда ей восемнадцать исполниться как в типичных гаремниках, педофилыч ебанный. — Понял. Мы только друзья. Хорошо. А теперь иди отрабатывай долги Янг и не вздумай даже смотреть в сторону красного плаща. — А если я случайно посмотрю? Я тебя лишу рук и ног, и ты будешь сталинским самоваром до конца дней. — Пиздец, — прошептал 2Д. Пиздец тебе, если нарушишь закон! А теперь пиздуй устраивать весёлую нарезку фуррей. — Да не буду я никого мочить, я бля че, на маньяка похож, что ли? Нет, ты похож на ёбаного поставщика детей на остров Эпштейна. И вообще, если не можешь сдержать огрызок в штанах свой — пойди к Янг. — Пошёл нахуй, я лучше себе хуй отрежу, чем её трахну. — Голос дрогнул, но парень зарубил на корню: только напарник, и всё. Ух ты, как заговорил каблук ёбаный! И да, голос прикольно дрожит. А Пирру? — Скучная и правильная. Ну ты мудак. А Васек Снежный? — Ещё хуже. Я даже с ней в одно поле срать не сяду. С этими словами паренёк, тот самый, которому только что прочитали лекцию о морали и законах этого мира, двинулся дальше по коридору. Задание не ждало. Шаги отдавались от стен глухим эхом, и в этом эхе слышалось что-то совсем не героическое — так шуршит по асфальту мусор, поднятый ветром. Он не был агентом 007. У него не было лицензии на убийство, красивого смокинга и права трахать всё, что движется. Он был агентом 228 — позорная статья, ходячий диагноз, человек, который должен всем денег, а теперь ещё и должен Озпину секретную операцию. Забавно. А сегодня, возможно, будет не до смеха. Но где-то там, за поворотом, в комнате с табличкой RWBN, спала Руби — и она больше не сомневалась в себе. Где-то там Янг ждала его возвращения, чтобы снова заставить отжиматься. Где-то Жан в соседней комнате перестал подписывать ботинки, шутка до сих подписывает. И этого было достаточно, чтобы продолжать. Он сунул руки в карманы жёлтой куртки и вышел в ночь.