Стекло наизнанку

Ангел пришёл в три часа ночи. Аки не спал — он вообще редко спал больше двух-трёх часов за ночь. Сон был для него не отдыхом, а необходимостью, которую он терпел с таким же раздражением, как еду или дыхание. Он сидел на кровати, перевязывал руку свежими бинтами, хотя рана почти зажила — привычка, выработанная за годы. Каждый вечер он проверял все шрамы, все рубцы, все места, где кожа была тоньше, чем должна быть. Каждый вечер он убеждался, что его тело ещё держится. И каждый вечер находил что-то новое — синяк, который не прошёл, сустав, который хрустел громче, чем вчера. Дверь в комнату была не заперта. Аки не видел смысла запираться от других охотников — они все жили в одном коридоре, знали друг о друге всё или почти всё. К тому же замок сломался ещё месяц назад, а чинить его было некогда. Или лень. Аки уже не помнил. Ангел вошёл без стука. Бесшумно, как всегда — дьявольская привычка, от которой у Аки до сих пор бежали мурашки по спине, хотя он и не показывал этого. Ангел остановился на пороге, белый в темноте, как привидение. На нём была та же рубашка, что днём — мятая, не первой свежести, с пятнами, которые могли быть кровью, а могли быть кофе. Волосы были растрёпаны, под глазами залегли тени — не от усталости, от чего-то другого. Аки не знал, могут ли дьяволы уставать. Он не знал о дьяволах почти ничего, кроме того, что их нужно убивать. — У меня бессонница, — сказал Ангел. Аки затянул узел на бинте, проверил, не слишком ли туго. — У тебя всегда бессонница. — Сегодня хуже. Ангел не спросил разрешения войти. Не спросил, может ли он остаться. Просто прошёл через комнату — три шага, бесшумных, плавных — и сел на пол, прислонившись спиной к кровати. Устроился, вытянув ноги, положив голову на матрас. Закрыл глаза. Его дыхание было ровным, но не спокойным — слишком контролируемым, как у человека, который учился дышать заново после долгой болезни. Аки не прогнал его. Он мог бы. Мог бы сказать «уйди» или «мне нужно спать», или просто молчать, пока тишина не станет невыносимой. Но он не сказал. Потому что у него не было сил на конфликт. Потому что присутствие Ангела было странно успокаивающим — не теплом, не заботой, а чем-то другим. Знанием, что в этой комнате есть кто-то ещё, кто не спит. Кто тоже считает часы до рассвета. Комната Аки была маленькой — четыре стены, одно окно, за которым всегда было темно (днём — от туч, ночью — от города). Кровать у стены, тумбочка с пепельницей, полной бычков, стул, на котором висела форма. Ни фотографий, ни книг, ни вещей, которые напоминали бы о прошлом. Аки выбросил всё, что можно было выбросить. Оставил только необходимое. Ему казалось, что чем меньше вещей, тем меньше причин цепляться за жизнь. Ангел открыл глаза. Посмотрел на тумбочку, на пепельницу, на пустые стены. — У тебя ничего нет, — сказал он. Наблюдение. — Мне ничего не нужно. — Врёшь. Аки не ответил. Он знал, что врёт. Ему нужно было много чего — время, которого не было; покой, которого не существовало; Химено, которая не вернётся. Но эти вещи не купишь в магазине и не украдёшь у дьявола. Их можно только потерять. Ангел замолчал. Тишина в комнате стала плотной — не неловкой, нет. Просто тяжёлой, как вода на большой глубине. Аки закончил перевязку, убрал бинты в тумбочку, потушил свет. Остался только тусклый свет с улицы — оранжевый, дрожащий, пробивающийся сквозь грязное стекло. Он лёг на кровать, лицом к стене. Ангел остался сидеть на полу, прислонившись к матрасу. Аки чувствовал его присутствие — не тепло, не запах (хотя от Ангела пахло чем-то сухим, бумажным, как от старых книг), а что-то другое. Как будто в комнате появился второй пульс. Медленный, чужой, нечеловеческий. — Ты когда-нибудь убивал людей? — спросил Ангел в темноте. Аки замер. Не потому, что вопрос был страшным — он ожидал чего-то подобного. От дьявола нельзя ждать нормальных вопросов. Он замер, потому что не знал, как ответить. Правда была сложной. Ложь — слишком простой. — Да, — сказал он наконец. — Много? — Достаточно. — И как ты с этим живёшь? Аки повернулся на спину. В потолке отражался свет уличных фонарей — оранжевые пятна, похожие на разлитую краску. Он смотрел на них и думал о том, что ответить. Сказать правду — значит открыться. Сказать ложь — значит оскорбить себя. — Я не живу с этим, — сказал он. — Я просто существую. Это разные вещи. Ангел молчал долго. Так долго, что Аки подумал — он уснул. Но потом дьявол заговорил снова, тише, чем раньше. — Я тоже убивал людей. Много. Сотни. Тысячи. Я перестал считать после первого века. Они все одинаковые. Кричат одинаково. Кровь пахнет одинаково. Через какое-то время перестаёшь замечать. Аки слушал. Он не знал, зачем Ангел рассказывает это. Может, чтобы напугать. Может, чтобы предупредить. Может, чтобы проверить, отшатнётся ли Аки, узнав правду. — Ты сожалеешь? — спросил Аки. — О чём? — О том, что убивал. В темноте послышался тихий смех — невесёлый, короткий. — Дьяволы не сожалеют, Аки. Сожаление — это человеческое. Оно требует совести. А у меня её нет. — Не верю. — Чему? — Что у тебя нет совести. Если бы не было, ты бы не пришёл сюда. Ангел не ответил. Тишина затянулась на минуту, на две, на пять. Аки закрыл глаза и попытался уснуть. Мысли путались, возвращались к одному и тому же — к словам Ангела, к его голосу, к тому, как он сказал «я перестал считать после первого века». Первый век. Сколько ему лет? Сто? Двести? Пятьсот? Аки не знал, сколько живут дьяволы. Может, вечно. Может, до тех пор, пока их не убьют. Чужой пульс на полу был всё ещё там. Медленный. Ритмичный. Как тиканье часов, которые не спешат. Аки провалился в сон. Он проснулся через два часа — от холода. Окно было открыто, или ему показалось. Комната казалась больше, чем обычно, и в ней пахло дождём. Аки сел на кровати, посмотрел вниз. Ангел спал. Реально спал — не просто лежал с открытыми глазами, а спал по-настоящему. Его дыхание стало глубже, лицо расслабилось, исчезла та вечная гримаса усталости, которая делала его старше, чем он выглядел. Волосы разметались по полу, одна рука была подложена под голову, другая лежала на груди, сжимая воротник рубашки. Он выглядел почти живым. Почти человеческим. Аки смотрел на него минуту. Потом слез с кровати, достал из шкафа запасное одеяло и накрыл Ангела. Не потому, что заботился. Не потому, что хотел сделать приятно. Просто не хотел, чтобы напарник простыл и не вышел на задание. Или потому, что было холодно самому. Аки не разбирался в своих мотивах. Он лёг обратно и снова закрыл глаза. Когда он проснулся утром, Ангела в комнате не было. Одеяло лежало аккуратно сложенным на стуле. На тумбочке стояла чашка с кофе — остывшим, чёрным, без сахара. Рядом — записка. На клочке бумаги, оторванном от какого-то отчёта, было написано корявым почерком: «Ты храпишь. Лечись». Аки выпил кофе. Остывший кофе был горьким, как всё остальное.