Широкая Щель: история Пельменя и Снежинки

Снежинка внимательно разглядывала трещину на крыльце, изо всех сил стараясь не показывать своего благосклонного отношения. Она делала вид, что трещина — самое интересное, что случалось в ее жизни за последние полгода, и что ни один рыжий кот на свете не стоит того, чтобы отвлекаться от изучения этого геологического чуда. Но пушистый хвост, который, казалось, иногда жил своей собственной жизнью, как назло дрогнул. Поэтому разворачиваться на сто восемьдесят градусов пришлось крайне стремительно. Белые лапки скользнули по старому дереву, Снежинка едва не потеряла равновесие, но устояла — королевы не падают, королевы делают вид, что так и задумано. Но было уже поздно, Снежинка это поняла. Взгляд ее бездонных голубых глаз успел выхватить силуэт на крыше, и отрицать очевидное стало невозможно. Рыжий кавалер начал сползать по трубе, толстым брюхом задевая металл, который предательски скрипел, и казалось, что сейчас вся деревня услышит этот позорный спуск, но Пельмень упорно двигался вниз, цепляясь когтями за каждый миллиметр. Уголки пушистых губ дрогнули в чем-то, похожем на улыбку. Она тут же спрятала ее, потому что Снежная Королева не улыбается всяким там рыжим разбойникам, но было уже поздно — Пельмень, кажется, заметил. Снежинка не хотела признаваться, но в Пельмене ей нравилось именно эта неуклюжесть. Эта его способность наступать на собственные лапы, падать с подоконников и путаться в шторах — в этом было что-то настоящее, невыдуманное, домашнее. Прямо как в тот раз, когда он залез на диван, где нежились любимый хозяин и его кучерявая, пахнущая книгами, кофе и тыквенной свечкой, пассия. Хотя, если уж совсем говорить на чистоту, Снежинке нравилось, как Гермиона делает массаж пояснично-крестцовой области. Ее пальцы — длинные, теплые, с идеально подстриженными ногтями — находили каждый узелок, каждое защемление, и Снежинка мурлыкала так, что стекла дребезжали. Даже Драко так не умел, но он об этом никогда не узнает, потому что Снежинка ничего не расскажет. Она унесет эту тайну с собой в кошачью загробную жизнь, если таковая существует. Я же могу и на вас рассчитывать, дорогие читатели? Вы же понимаете, что некоторые секреты должны оставаться между белой персидской кошкой и ее дневником. Так вот, кошачий массаж — это хорошо, но давайте вернемся к рыжему воздыхателю. Да, Пельмень не был наделен природной грацией, но зато он всегда пытался покорить ледяное сердце Снежной королевы. Признаться честно, Снежинка испытывала к нему что-то похожее на привязанность, как к шуршащему пакету, который облюбовала в Лондоне и смотрела щенячьими, ой, то есть кошачьими, глазами на хозяев, умоляя оставить дорогую сердцу вещь. Пакет был синий, шуршал восхитительно, и в нем можно было прятаться часами, высовывая только нос. Или, может, она чувствовала к рыжему Дон Жуану что-то большее, чем просто привязанность. Может быть, там, глубоко-глубоко, под слоями снега и льда, пряталось что-то теплое, что отчаянно боялось выйти наружу. Снежинка не понимала, и от этого становилось страшно. Страшно было признаться даже самой себе, потому что признание меняло все — превращало ее из Снежной Королевы в обычную влюбленную кошку, а это, согласитесь, звучит куда менее величественно. Вдруг, если Снежинка ответит коту взаимностью, Пельмень воспользуется ей? Вдруг он только и ждет этого, чтобы потом гордо ходить по двору и рассказывать всем, как он покорил неприступную белоснежную красавицу, а потом бросил ради какой-нибудь сиамской выскочки? Откуда белая пушинка должна знать, что Пельмень не такой, как все дворовые коты? Дворовые коты — они все одинаковые: мыши, драки, метки на углах. А Пельмень... Пельмень был другим, но от этого — еще страшнее. Хотя Снежинка и не особо поддерживала контакт с британскими сородичами, только когда приезжала погостить к Нарциссе, у которой тоже было две кошки — бенгальская Мария-Антуанетта и сфинкс Генрих VIII. Мария-Антуанетта вечно жаловалась на жизнь и на то, что ее недостаточно гладят, а Генрих VIII грелся на батарее и философствовал о бренности бытия, причмокивая при этом сушеным кормом. Но они ей годились больше в родители, чем в друзья. С ними можно было посоветоваться о высоком — например, о смысле жизни или о лучшем способе свернуть одеяло, — но не о любви. О любви с ними говорить было стыдно. Из размышлений ее вывел звук соседского радио. Он ворвался в майский вечер резко, нагло, не спрашивая ничьего разрешения. Леня Головкин выкрутил на максимум, и из колонок зазвучало «Пять причин»: Как же это все произошло, Ведь немало времени прошло, Я не научился жить один И у меня на это пять причин. Ее хвоста на секунду коснулся его. Нежно, почти робко, как будто боялся обжечься. Снежинка вздрогнула и развернулась. Она была жутко оскорблена тем, что ее застали врасплох, белоснежная пушинка уже собиралась метнуть в рыжего нахала уничтожительный взгляд и даже открыла ротик, чтобы разочарованно и пренебрежительно фыркнуть, но застыла. Слова застряли в горле, а фырканье превратилось в тихий, почти неслышный выдох. Пельмень стоял перед ней, тяжело дыша после спуска по трубе, сбивая лапами пыль с обожженного крапивой пуза. Его бока ходили ходуном, а на лбу — если у котов бывает лоб — выступила испарина, хотя вечер был прохладным. В зубах он держал желтый одуванчик, который успел сорвать перед ее приходом. Одуванчик был свежим, только что распустившимся, с капелькой росы на одном из лепестков — Пельмень явно выбирал его с особой тщательностью, обходя все конкурентные варианты. Глаза его — янтарные, с зеленцой, как молодая листва — смотрели на Снежинку с такой надеждой и таким страхом, что у нее внутри что-то кольнуло. Первая причина — это ты, А вторая — все твои мечты, Третья — это все твои слова, Я им не поверил едва. Четвертая причина — это ложь, Кто прав, кто виноват — не разберешь, А пятая причина — это боль Оттого, что умерла любовь. Радио продолжало звучать, и казалось, что песня написана специально про них — про рыжего кота и белую кошку, которые стояли сейчас друг напротив друга и боялись сделать следующий шаг. Пельмень опустил цветочек к ее лапам. Молча. Даже не мяукнул «миледи» или «доброго времени суток». Не полез с объятиями. Не бросился на шею, не стал тереться боками, как это делали другие коты, когда хотели показать свою благосклонность. Не повторил ошибку с дохлой мышью. Ту мышь он вспоминал каждую ночь, просыпаясь в холодном поту и проклиная свою кошачью глупость. Просто стоял и ждал. А по радио все гремел Николаев: А сегодня видел я во сне, Как ты улыбалась, но не мне, Как ушла ты в мир других мужчин И у тебя на это пять причин. Снежинка затаила дыхание. В голове у нее пронеслось все: и тот злополучный день, когда Пельмень наступил на белоснежный хвост, и грязь, которую потом отмывали в три захода, и обида, которая, казалось, никогда не пройдет, и его подарки — странные, неуклюжие, иногда нелепые, но такие искренние, — и долгие молчаливые взгляды с печки или из-под куста сирени, и эти красные волдыри на животе, которые она только что заметила — потому что Пельмень, конечно, не умел скрывать боевые ранения и свои жертвы. Первая причина — это я, А вторая — все твои друзья, Третья — твоя новая любовь, Все это понятно без слов. Четвертая причина — это ложь, Кто прав, кто виноват — не разберешь, А пятая причина — это боль Оттого, что умерла любовь. — Миледи, — наконец промяукал он, не решаясь поднять глаза на свой предмет воздыхания. — Не окажите ли вы мне честь поужинать со мной? Пельмень поднял янтарные глаза и столкнулся со штормовым океаном. Океан молчал. В нем не было ни бурь, ни цунами — только тихая, глубокая гладь, и в этой глади отражался закат, и рыжий кот, и, кажется, вся его надежда. Снежинка молчала, и каждая секунда тянулась словно бесконечность. Где-то капнула вода из переполненного ведра. Где-то скрипнула калитка. Где-то Барбос вздохнул во сне. А здесь, на крыльце, время остановилось, замерло на самом краю, и только два сердца — одно рыжее, одно белое — бились в унисон, отсчитывая последние мгновения перед тем, как все изменится навсегда.