Широкая Щель: история Пельменя и Снежинки

Снежинка сидела, опустив белоснежную мордочку, и смотрела на нежные фиолетовые лепестки, подхватываемые ветром и уносящиеся куда-то вдаль. Она не знала, как реагировать, не знала, что фыркнуть или промяукать. Слова застревали в горле, не желая выходить наружу, потому что ни одно из них не подходило к тому, что творилось у нее внутри. Снежинка почувствовала, как в груди ее разливается что-то теплое, и это было сравнимо только с одним — это было похоже на лучшие ушные почесушки Драко. От них обычно точно также голова наливалась приятной тяжестью, все тело расслаблялось, и кошачий моторчик удовольствия включался без промедления, сообщая о высшей степени блаженства. Только в этот раз Снежинку никто не гладил, не чесал то самое чувствительное местечко за ушком, сейчас наповал сразило приглушенное, чуть с хрипотцой, как после стакана ряженки, мурчание. И не простое мурчание! Целый стих. Стих, в котором каждое слово было выстрадано, вымучено, выцарапано из самой глубины рыжего кошачьего сердца. Деревенский обжора, лишенный грации и манер, сделал то, что не мог никто другой — растопил лед в ее пушистой белоснежной душе. Лед трещал, плавился, превращался в воду — в соленую, теплую воду, которая подступала к глазам и никак не хотела уходить обратно. Она подняла глаза. В них больше не было шторма. Там была тихая, спокойная гладь — такая, какая бывает на море после долгой бури, когда небо наконец милует землю и дарит ей закат. Штиль. Полный, абсолютный штиль. И в этом штиле отражались звезды, которые только начинали загораться на майском небе, и рыжий силуэт кота, замершего в ожидании. — Вы, — начала она, голос дрогнул, смешиваясь с застывшим всхлипом (или у нее тоже комок шерсти застрял, кто знает). — Вы правда написали это для меня? — Верно, миледи, — также тихо промяукал кот. Муха, которая в итоге всех обманула и никуда не улетела, спряталась в сирени и наблюдала за кошачьим признанием, вытирая выступившие слезы мохнатой лапкой. Она даже перестала жужжать — впервые в своей жизни, потому что любое жужжание сейчас показалось бы кощунством. Муха, кажется ее звали Валентина Владимировна, посмотрела на Снежную королеву и ей захотелось укусить ее прямо в пушистую лапу, чтобы та наконец пришла в себя и ответила Пельмео взаимностью, но Снежетта так и сидела, потеряв дар речи. Она сидела, как белая статуя, как изваяние из мрамора, и только легкое дрожание усов выдавало, что внутри нее происходит что-то грандиозное, что-то похожее на землетрясение. — Вы не должны ничего отвечать, — продолжил рыжий Дон Жуан, борясь с желанием приблизиться к его пушистому лепестку и лизнуть за ушком. Он сжимал лапы в кулаки — если бы у котов были кулаки — и считал до десяти, чтобы не сорваться, не броситься, не обнять эту белую, холодную, но такую желанную кошку. — Только прошу, позвольте остаться. Позвольте просто быть рядом — даже если вы никогда не ответите мне тем же. — Пельмень пододвинул к королеве свой козырь — ароматный, с нотками фундука и луговых трав, сыр. Он лежал на кленовом листе, как корона на подушке, и ждал своего часа. Снежинка кивнула, ее нижняя губа дрожала, и кошечка из последних сил держалась, чтобы не разрыдаться и не показать свою слабость еще больше. Она кусала губу, моргала чаще обычного, чтобы слезы не скатились по белоснежной шерсти, но они все равно собирались на ресницах, как роса на утренней траве. Да, лед начал таять, но об этом пока рано знать влюбленному Пельмео. Ей нужно время — все осмыслить, разобраться в своих собственных чувствах и понять, как любовь будет работать в дальнейшей перспективе, когда он здесь, в деревне, а она в дождливом Лондоне. Есть ли у них шанс на счастье? Или они оба обманывают себя и друг друга? Или это просто май — такой пьянящий, такой обманчивый — заставляет верить в чудеса, которые разобьются о суровую реальность уже в июне? Время покажет. И Пельмень остался. Его хвост, качающийся как метроном во время стихотворения (наверное, он помогал настроиться на нужный ритм) остановился и аккуратно обвил рыжие лапки. Он больше не смел смотреть на Снежную королеву, поэтому внимательно следил за мухой, которая вовсю кидала в его сторону опавшие фиолетовые лепестки сирени. Возможно, что коту послышалось, но она жужжала «браво!». — А это, — промямлила белоснежная пушинка, чтобы свести неловкий момент на нет, — брускетта? — Снежинка указала передней лапкой на корочку хлеба. — Это бородинский хлеб, мадмуазель, — галантно поправил Пельмень. — Недурно, — одобрительно усмехнулась она, если кошки вообще умеют усмехаться. Оказывается, умеют. Оказывается, даже ледяные королевы умеют усмехаться — когда рядом есть тот, кто заслужил эту усмешку. Снежетта подняла взгляд и улыбнулась краем пушистых губ. Он заметил блеск в ее глубоких голубых глазах и просиял. Просиял так, что его рыжая шерсть засветилась в сумерках, как маленькое солнце. Ее молчание в самый ответственный момент немного сбило с толку. Пельмень ожидал всего: и отказа, и насмешки, и ледяного «нет» — но не этого тихого, затянувшегося молчания, в котором можно было утонуть. Он не понял, как должен реагировать истинный джентльмен, ведь Пельмень был обычным русским котом. Но сейчас, увидев эту едва заметную улыбку, сердце рыжего Дон Жуана пропустило кульбит, и он понял — Снежинка могла уйти в любой момент, могла отказать ему, высмеять глупые стихи, но белая благородная пушинка до сих пор восседала на крыше сарая, пробовала экзотичные — для вкуса английской Снежной королевы — блюда и даже улыбнулась ему. Она не ушла. Она осталась. И это было важнее любых слов. — Миледи, попробуйте сыр, — мурлыкнул Пельмень, улыбаясь во все четыре клыка. Он снова пододвинул рыжей лапой кленовый листочек, где лежало ароматное угощение. Листочек был подобран особо тщательно — не слишком старый, но и не молодой, с идеальным изгибом, чтобы сыр не скатился вниз. Солнце уже почти скрылось за горизонтом, оставляя на небе только алую полоску — последний поцелуй уходящего дня. Сирень пахла так сильно, что кружилась голова. Снежинка наклонила голову. Кусочек выглядел очень аппетитно — желтый, чуть припорошенный пыльцой от сирени, упавшей сверху. Снежинка сделала маленький глоток воздуха — будто собиралась с духом перед прыжком. Глоток вышел прерывистым, нервным, и Пельмень вдруг понял, что она волнуется не меньше его. А потом осторожно, кончиком языка, лизнула сыр. — Ммм, — вырвалось у нее помимо воли. Звук был таким неприличным, таким домашним, что Снежинка тут же прикрыла рот лапой. — Это... это похоже на тот, что подают в «Ля Маре». — Я угадал ваши вкусовые предпочтения? — довольно спросил Пельмень, его хвост давно стоял трубой, выражая всеобъемлющую любовь. — Однозначно, — мурлыкнула она в ответ, пододвинувшись в его сторону — совсем чуть-чуть, на полкошачьего хвоста. Пельмень снова закашлялся — этот дурацкий комок шерсти не давал ему покоя весь вечер. Он сидел в горле, как назло, и никак не хотел проглатываться — то ли от волнения, то ли от счастья, то ли от того и другого вместе. Снежинка участливо похлопала его по спине пушистой лапкой — слегка, но так, что по всему телу кота, по каждой рыжей шерстинке разлилось тепло, похожее на тот самый сыр, только в тысячу раз вкуснее. — Я могу принять это за комплимент? — поинтересовался он, аккуратно дотрагиваясь хвостом до ее. В этот раз ни Снежинка, ни ее белоснежный хвостик не дрогнули. Она тихо вздохнула и посмотрела на рыжего Дон Жуана, сидевшего в миллиметре от нее — так близко, что их шерстка соприкасалась. — Пельмень, сегодня вы меня приятно удивили. Пельмень смотрел на Снежинку и чувствовал, как что-то огромное, теплое и колючее, как крапива, распускается у него в груди. Оно распускалось медленно, осторожно, как самый первый весенний цветок, пробивающийся сквозь снег, и от этого становилось и больно, и сладко одновременно. «Вот оно, — подумал он. — Вот оно, счастье. Оно пахнет бородинским хлебом, сыром, сиренью, маем и... и ее шерстью».