Ересь Чародейства (Warhammer + WinX)

Лесная тропа была едва различима в сгущающихся сумерках. Скай шел первым, машинально отмечая каждую сломанную ветку, каждый примятый лист, каждый след, оставленный на влажной земле. Этому его учили в Красном Фонтане — читать лес, как книгу, видеть то, что скрыто от глаз обычного человека. Но сегодня лес молчал. Не было ни следов зверей, ни птичьего пения, ни даже шороха насекомых в траве. Мир затаил дыхание, и в этой тишине шаги двух Специалистов звучали оглушительно громко, как удары барабана. Брендон шел следом, в трех шагах позади, и его присутствие ощущалось как теплое пятно между лопаток — не угроза, а поддержка. Они патрулировали границу лагеря Сестер уже второй час, и за это время не произошло ровным счетом ничего. Лагерь жил своей жизнью: горели костры, двигались тени, доносились обрывки гортанных команд и монотонное пение — молитвы, как догадался Скай. Враги не прятались, не маскировались, не пытались скрыть свое присутствие. Они вели себя как хозяева. И от этого было еще тревожнее. — Скай, — негромко окликнул Брендон. Скай остановился, но не обернулся. Он знал этот тон. Брендон собирался спросить о чем-то важном — не о тактике, не о расположении постов, а о том, что грызло его самого последние несколько часов. О том, о чем Скай не хотел говорить, но знал, что придется. — Ты сегодня сам не свой, — продолжил Брендон, подходя ближе. — С самого утра. Сначала я думал — из-за Блум. Но дело не только в ней, верно? Скай медленно повернулся. В сгущающейся темноте лицо Брендона казалось вырезанным из дерева — резкие черты, глубокие тени под глазами, плотно сжатые губы. Они дружили столько лет, что Скай уже не помнил, когда эта дружба началась. Кажется, она была всегда, как воздух, как небо над головой, как меч в руке. И сейчас, глядя на Брендона, он чувствовал одновременно благодарность за то, что тот рядом, и глухое раздражение от того, что придется вытаскивать наружу то, что он привык прятать глубоко внутри. — Ты прав, — сказал Скай. — Дело не только в Блум. Он отвернулся и пошел дальше по тропе, но уже медленнее, не для разведки, а для разговора. Брендон двинулся рядом, и какое-то время они шли молча. Тишина между ними была уютной, привычной — такой, какая бывает только у людей, которые знают друг друга настолько хорошо, что слова становятся необязательными. — Я смотрел на них сегодня, — наконец заговорил Скай. — На этих Сестер. Смотрел и пытался понять, что чувствую. Страх? Да, наверное. Злость? Тоже. Но было что-то еще. Что-то... знакомое. Он замолчал, подбирая слова. Брендон не торопил, и за это Скай был ему благодарен. Некоторые вещи трудно облечь в слова, а когда тебя торопят, они рассыпаются, как сухие листья под ногами. — Ты знаешь, откуда я родом, — продолжил Скай. — Эраклион. Планета на окраине сектора, маленькая, ничем не примечательная. Мы жили там с родителями и младшей сестрой. Отец был инженером, мать — учительницей. Обычная семья. Обычная жизнь. Он усмехнулся — невесело, криво. — Я никогда не рассказывал тебе, почему я попал в Красный Фонтан. Говорил, что хотел стать воином, защищать слабых, все такое. Это правда. Но не вся. Брендон молчал. Его шаги стали чуть тише, словно он боялся спугнуть признание, которое зрело в Скае уже много лет. — На Эраклион пришла Инквизиция, — сказал Скай, и голос его стал глухим, как будто слова проходили через толщу воды. — Они искали псайкеров. Тех, кто рождается с даром, похожим на магию, но... другим. Опасным, как они говорили. Им было все равно, используют этот дар во зло или нет. Сам факт рождения с ним считался преступлением. Он остановился. Впереди, сквозь деревья, мерцали огни лагеря Сестер — далекие, холодные, как звезды в зимнем небе. Скай смотрел на них и видел другое: улицы родного города, охваченные паникой, черные силуэты кораблей в небе, фигуры в таких же угловатых доспехах, выламывающие двери домов. — Моя сестра была псайкером, — произнес он. — Мы не знали. Она сама не знала. Просто иногда у нее получалось угадывать, какая будет погода, или находить потерянные вещи. Мелочи. Детские шалости. Но кто-то донес. И однажды ночью они пришли. Он замолчал. В горле встал ком, который он не мог проглотить уже много лет. Брендон стоял рядом, не двигаясь, не пытаясь прикоснуться или сказать что-то утешительное. Он понимал: сейчас важно просто быть. — Отца убили на пороге, — продолжил Скай, и каждое слово давалось ему с трудом, как будто он вытаскивал их из раны, которая так и не зажила. — Он пытался их остановить, сказать, что произошла ошибка. Они даже не слушали. Мать схватили вместе с сестрой. Меня... меня спас сосед, старый солдат. Вытащил через чердак, спрятал в подвале. Я слышал, как они кричали. Мать и сестра. А потом крики оборвались. Он глубоко вздохнул. Воздух чужого леса был холодным и пах хвоей, но Скаю казалось, что он пахнет гарью. Так всегда бывало, когда он вспоминал Эраклион. — Я никогда не узнал, что с ними стало. Увезли ли их на Черные Корабли, убили на месте, превратили в этих... сервиторов. Сосед сказал, что мне повезло — я не унаследовал дар сестры. Иначе они забрали бы и меня. Повезло. Он горько усмехнулся. — Знаешь, каково это — жить с мыслью, что ты выжил только потому, что родился... обычным? Что твоя сестра погибла не потому, что сделала что-то плохое, а просто потому, что была другой? Я поклялся, что стану сильным. Что научусь защищать тех, кто не может защитить себя. Что никогда больше не буду стоять и слушать, как кричат те, кого я люблю. Он повернулся к Брендону. В глазах Ская, обычно спокойных и уверенных, сейчас горел тот самый огонь, который он так долго прятал — не магический, а человеческий, рожденный из боли и ярости. — И вот они снова здесь, — сказал он. — Те же доспехи. Те же молитвы. Та же вера в то, что они творят добро, уничтожая тех, кто не похож на них. И я смотрю на Блум — на нее, с ее огнем, с ее крыльями, с ее даром, который она считает благословением, — и вижу свою сестру. Понимаешь? Я вижу Элизу. Он впервые за весь вечер произнес ее имя. Элиза. Маленькая, светловолосая, с вечно растрепанными косичками и улыбкой, от которой становилось светлее в пасмурный день. Она любила собирать цветы и кормить бездомных кошек. Она не была угрозой. Она была ребенком. Брендон медленно кивнул. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах появилось то особое выражение, которое Скай видел редко — не жалость, а понимание. Настоящее, глубокое, какое бывает только у тех, кто сам прошел через что-то подобное. — Я понимаю, — сказал Брендон. — Не так, как ты, но... понимаю. И я скажу тебе то, что ты сам знаешь, но, возможно, забыл в этой темноте. Блум — не твоя сестра. И Сестры, которые пришли сюда, — не те, кто убил твою семью. Они другие. Может быть, такие же фанатичные. Может быть, такие же опасные. Но они другие. И если ты будешь смотреть на них и видеть только прошлое, ты не сможешь защитить настоящее. Скай отвернулся. Слова Брендона были правильными, но от этого не становились легче. Правда часто бывает горькой, как лекарство, и так же трудно глотается. — Я знаю, — сказал он тихо. — Я знаю. Но когда я вижу их, когда слышу их молитвы и лязг их доспехов, внутри что-то ломается. Словно все эти годы я строил стену, а она рушится от одного их вида. И я боюсь, Брендон. Боюсь, что когда дойдет до боя, я не смогу остановиться. Что я буду убивать не ради защиты, а ради мести. А это... это не то, чему нас учили. Брендон положил руку на плечо Ская. Жест был простым, почти будничным, но в нем было столько тепла, что у Ская защипало в глазах. — Мы все боимся, — сказал Брендон. — Я боюсь за Стеллу. Боюсь, что не смогу ее защитить. Боюсь, что она сделает какую-нибудь глупость в своем стиле — выйдет вперед, сверкая крыльями, и получит болт в грудь. Боюсь, что я уже не тот воин, каким был. Но я иду вперед. Потому что если мы остановимся, если позволим страху победить, мы проиграем еще до начала боя. Он помолчал, а потом добавил, чуть улыбнувшись: — И потом, Блум сильнее любого ошейника. Она — Огонь Дракона, забыл? А ты — тот, кого она выбрала. Не подведи ее. Не подведи себя. Скай посмотрел на огни лагеря. Они все так же мерцали вдалеке, холодные и чужие. Но теперь он смотрел на них иначе. Не как на призраков прошлого, а как на настоящее, с которым нужно справиться. Не ради мести. Ради тех, кого он любит. — Спасибо, — сказал он. — Я... мне это было нужно. Брендон хлопнул его по плечу и пошел дальше по тропе. Скай последовал за ним. Они снова шли молча, но теперь это молчание было другим — не напряженным, а спокойным, как небо после грозы. Впереди была ночь. Впереди был бой. Но сейчас, в этой тишине, среди чужого леса, Скай впервые за много лет почувствовал, что груз, который он нес, стал чуть легче. Не исчез. Но стал легче. И этого было достаточно, чтобы идти дальше. Опушка леса встретила их тишиной — той особой, неестественной тишиной, которая бывает только в местах, где недавно прошла смерть. Не было ни птичьего пения, ни стрекота насекомых, ни даже шороха листвы под ветром. Ветер вообще стих, словно и он боялся нарушить покой этой земли, на которую ступила нога чужаков. Скай и Брендон лежали в густом подлеске, вжимаясь в прелую листву, и смотрели на лагерь Сестер, раскинувшийся в полусотне метров от кромки леса. Лагерь жил своей жизнью — размеренной, механической, как часовой механизм. Сестры двигались между палатками, перетаскивали ящики с припасами, чистили оружие у костров. Их движения были экономными, выверенными, лишенными суеты. Так двигаются люди, которые делали это тысячи раз и будут делать еще тысячи, если смерть не вмешается в их планы. Скай смотрел на них и пытался представить, о чем они думают. О доме? О семьях? О том, что будет, когда ультиматум истечет? Или их мысли были так же пусты, как и их глаза, которые он видел сегодня утром — бесцветные, лишенные всего человеческого? Он тряхнул головой, отгоняя наваждение. Не время для философии. Они здесь для того, чтобы наблюдать, запоминать, считать. Сколько постов? Где расположены? Как часто меняются часовые? Вся эта информация могла спасти жизни завтра, когда — если — начнется бой. Скай заставлял себя сосредоточиться на деталях, но мысли упрямо возвращались к Блум. К ее лицу, когда она вернулась с переговоров. К тому, как она молчала весь вечер, глядя в одну точку. К тому, что она так и не рассказала, о чем именно говорила с Канониссой. Он мотнул головой еще раз, уже резче. Хватит. Сейчас он не влюбленный парень, а Специалист на задании. И это задание он выполнит, чего бы это ни стоило. Брендон лежал справа, в метре от него, и его дыхание было ровным, почти неслышным. Скай покосился на друга. Лицо Брендона, покрытое камуфляжной раскраской, было сосредоточенным, но спокойным. Он всегда был таким в бою — не холодным, а именно спокойным, как вода в глубоком колодце. Скай завидовал этому спокойствию. Сам он горел изнутри, и этот огонь, не магический, а душевный, мешал думать, мешал видеть, мешал быть тем, кем он должен был быть. Что-то изменилось. Скай не сразу понял, что именно. Просто воздух вокруг стал другим — плотнее, тяжелее, словно перед грозой. Волоски на руках встали дыбом, и где-то в глубине сознания, в том древнем, зверином уголке, который отвечал за выживание, зазвенел тревожный колокольчик. Он замер, перестав дышать, и медленно, очень медленно повел глазами по опушке. Ничего. Деревья, кусты, тени между ними. Все как прежде. И все же что-то было не так. Он уже хотел расслабиться, списать ощущение на нервы, на усталость, на игру воображения, разыгравшегося в темноте, когда увидел это. Отблеск. Крошечный, едва заметный — так блестит капля росы в первых лучах солнца или осколок стекла, забытый в траве. Но солнце уже село, а роса еще не выпала. И блестело это не на земле, а на высоте человеческого роста, между стволами двух деревьев. Линза. Скай узнал этот блеск. Он видел его на тренировках в Красном Фонтане, когда их учили распознавать оптику снайперских прицелов. И он видел его сегодня утром, когда Сестры выходили из леса — их шлемы были напичканы линзами, сенсорами, приборами ночного видения. То, что блестело сейчас в двадцати метрах от них, было частью шлема. Частью Сестры, которая двигалась сквозь лес так же бесшумно, как и они. Скай замер. Не просто замер — окаменел, превратился в часть ландшафта, в еще одно бревно, покрытое мхом и прелыми листьями. Он даже дышать перестал, и сердце, казалось, забилось медленнее, подстраиваясь под ритм леса. Брендон, почувствовав его напряжение, тоже застыл — они понимали друг друга без слов, и это умение сейчас могло спасти им жизнь. Сестра вышла из-за деревьев. Она двигалась странно — не как обычный человек, а как... как вода, обтекающая камни. Плавно, непрерывно, без резких движений. Ее броня, выкрашенная в цвета ночного леса, сливалась с тенями, и если бы не тот отблеск, Скай никогда бы ее не заметил. Она прошла в десяти метрах от них, даже не повернув головы в их сторону, и ее шаги были абсолютно бесшумны — ни хруста ветки, ни шороха листвы. Только легкое колыхание воздуха, когда она проходила мимо. Скай смотрел на нее и чувствовал, как внутри все сжимается в тугой узел. Вот она — та, кто завтра, возможно, будет стрелять в Блум. Вот она — часть машины, которая уничтожила его семью. Стоит только протянуть руку, выхватить меч, сделать один выпад — и одной Сестрой станет меньше. Один враг, который не проснется завтра, не нажмет на спусковой крючок, не убьет никого из его друзей. Его пальцы сами собой поползли к рукояти клинка. И замерли. Брендон смотрел на него. Не двигаясь, не издавая ни звука, он просто смотрел — и в этом взгляде было все. «Не надо». «Подожди». «Она не одна». «Ты погубишь нас обоих». «Ты погубишь всех, кого любишь». Скай прочитал это за долю секунды, и рука, уже коснувшаяся холодного металла, медленно, очень медленно отодвинулась. Сестра прошла мимо. Ее силуэт растворился в тенях так же бесшумно, как и появился, и через несколько секунд лес снова стал просто лесом — темным, молчаливым, но уже не таким угрожающим. Скай выдохнул. Воздух, который он сдерживал, казалось, целую вечность, вышел с тихим, почти беззвучным шипением. Они лежали неподвижно еще несколько минут. На всякий случай. Потом Брендон едва заметно кивнул — можно двигаться. Они поползли обратно, в глубь леса, медленно, осторожно, не поднимая головы. Только когда лагерь Сестер скрылся за густым подлеском, Скай позволил себе сесть, прислонившись спиной к стволу старого дуба. Его била дрожь. Не от холода — от напряжения, которое только сейчас начало отпускать. Он смотрел на свои руки и видел, как они трясутся, словно у старика. Брендон сел рядом, достал флягу с водой, молча протянул ему. Скай взял, сделал глоток. Вода была теплой и безвкусной, но она помогла вернуться в реальность. — Я чуть не... — начал он, но Брендон перебил. — Не чуть, — сказал он спокойно. — Ты не сделал этого. И это главное. Скай кивнул, хотя внутри все еще клокотало. Он знал, что Брендон прав. Знал, что атаковать сейчас было бы глупостью, самоубийством, предательством по отношению ко всем, кто на них надеялся. Но где-то глубоко внутри, в том темном уголке души, где жила память об Эраклионе, он жалел. Жалел, что не убил ее. Жалел, что позволил ей уйти. И это пугало его больше, чем любые Сестры, больше, чем любое оружие, больше, чем сама война. Потому что война когда-нибудь закончится. А эта тьма внутри — она останется. И однажды может взять верх. Он поднялся, отряхнул с одежды налипшие листья и молча пошел в сторону Алфеи. Брендон двинулся следом. Они больше не говорили — все слова были сказаны, все выводы сделаны. Впереди была ночь, короткая и тревожная, а за ней — рассвет, который решит все. И где-то там, в темноте чужого леса, бродили Сестры — невидимые, бесшумные, смертоносные. Они были повсюду. И завтра они выйдут на свет. Ручей нашелся там же, где и был вчера, и позавчера, и, наверное, за сотни лет до того, как на Магиксе появились первые феи. Он журчал себе, негромко и умиротворяюще, перекатывая гладкие камешки и отражая в своей темной воде первые звезды, проклюнувшиеся в небе. Скай сидел на большом валуне, покрытом мхом, и смотрел, как вода обтекает его сапоги. Холод просачивался сквозь кожу, но он не двигался. Холод помогал думать. Или, наоборот, не думать — что иногда было полезнее. Брендон устроился рядом, прямо на траве, вытянув ноги и откинувшись на локти. Его лицо, освещенное звездным светом, было спокойным, почти безмятежным. Он умел отдыхать в любых условиях — этому его научили годы тренировок и десятки боевых выходов. Скай завидовал этой способности. Сам он не мог расслабиться ни на секунду — внутри все было натянуто, как тетива арбалета, готовая сорваться в любой момент. — О чем думаешь? — спросил Брендон, не открывая глаз. Скай помолчал. Вопрос был простым, почти ритуальным — так спрашивают не для того, чтобы получить ответ, а чтобы показать, что готовы слушать. Но ответ у Ская был. Он просто не знал, с чего начать. — О Блум, — сказал он наконец. — О том, что будет завтра. О том, что я могу ее потерять. Брендон открыл глаза и сел, обхватив колени руками. Теперь он смотрел на Ская внимательно, без тени насмешки или снисхождения. Он ждал. — Когда я был маленьким, — продолжил Скай, и голос его звучал глухо, словно шел из-под земли, — моя мать носила ошейник. Не всегда. Только когда приходили проверяющие из Инквизиции или когда мы переезжали в новый сектор. Она была псайкером — слабым, почти незаметным. Могла чувствовать эмоции других людей, иногда видела сны, которые сбывались. Мелочи. Но по законам Империума она была опасна. И ее зарегистрировали. Внесли в списки. Выдали ошейник. Он замолчал, глядя на воду. Ручей журчал, перебирая камешки, и в его монотонном голосе было что-то успокаивающее, почти гипнотическое. Скай поймал себя на том, что начинает проваливаться в воспоминания, и усилием воли вынырнул обратно. — Ошейник был старый, потертый, с выцветшими печатями. Его, наверное, использовали до нее десятки других псайкеров. Когда мать надевала его, она менялась. Глаза становились пустыми, движения — медленными, как у куклы. Она переставала улыбаться. Переставала петь свои дурацкие песенки, которые я так любил. Она просто... исчезала. Оставалось тело, которое двигалось, говорило, даже обнимало меня, но внутри была пустота. Понимаешь? Пустота. Брендон кивнул. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах появилась та особая глубина, которая бывает у людей, слушающих чужую боль и принимающих ее как свою. — Когда Инквизиция пришла за ними, — Скай сглотнул, — мать была в ошейнике. Она не сопротивлялась. Просто встала и пошла, как послушная собака. Сестра плакала, цеплялась за нее, кричала. А мать даже не обернулась. Ошейник выжег из нее все. Всю любовь, всю волю, всю... душу. Я смотрел на нее и не узнавал. Это была не моя мать. Это был ходячий труп. Он замолчал надолго. Ручей журчал, звезды мерцали, лес вокруг стоял темный и молчаливый, как свидетель, который видел слишком много и уже ничему не удивляется. — И сегодня, — наконец произнес Скай, — когда я увидел Блум после переговоров, когда она рассказала, что Канонисса дала им сутки на размышление, я вдруг представил ее в таком же ошейнике. С пустыми глазами. С душой, выжженной дотла. И меня затрясло. Не от страха — от ярости. От бессилия. От того, что я снова могу стоять и смотреть, как забирают того, кого я люблю, и ничего не мочь сделать. Брендон долго молчал. Потом протянул руку и сорвал травинку, задумчиво покрутил ее в пальцах. — Знаешь, что я думаю? — спросил он. — Я думаю, ты зря хоронишь Блум раньше времени. Скай вскинул голову, но Брендон поднял руку, останавливая его возражения. — Я не говорю, что твой страх глупый или необоснованный. Он правильный. Он человеческий. Но Блум — не твоя мать. И не твоя сестра. Она — Огонь Дракона, Скай. Ты сам мне это сегодня напомнил. Я видел ее в бою. Видел, как она сжигала демонов, которые были в десять раз сильнее ее. Видел, как она вставала после ударов, которые сломали бы любого из нас. И я видел, как она смотрит на тебя. В ее глазах нет пустоты. И никогда не будет. Он помолчал, а потом добавил, чуть улыбнувшись: — И потом, она слишком упрямая, чтобы позволить какому-то ошейнику сломать себя. Ты просто представь: она, в кандалах, ведомая этими Сестрами, и вдруг выдает что-нибудь вроде: «Знаете, у вас совершенно безвкусная броня, и пахнет от вас, как в казарме после учений». Они сами ее вернут. Еще и извинятся. Скай невольно фыркнул. Картинка получилась настолько живая, настолько в духе Блум, что на душе стало чуть легче. Не потому, что он поверил в счастливый исход. А потому, что вспомнил, за что любит ее. Не за магию. Не за Огонь Дракона. За то, что она всегда остается собой. Даже перед лицом смерти. — Спасибо, — сказал он. — Ты умеешь находить слова. Даже когда их нет. Брендон пожал плечами и снова лег на траву, глядя в небо. — Просто я знаю, что такое бояться за того, кого любишь, — сказал он. — И знаю, что этот страх не исчезает. Он просто становится... фоном. Как шум ручья. Привыкаешь. Учишься жить с ним. И однажды понимаешь, что он больше не мешает. Даже помогает — напоминает, за что ты сражаешься. Скай кивнул и тоже откинулся назад, устраиваясь на мягком мху. Над головой, в просветах между кронами, мерцали звезды — чужие, незнакомые, но почему-то внушающие спокойствие. Где-то там, в этой бескрайней черноте, плыли Черные Корабли, везущие псайкеров на Терру. Где-то там была его мать. Где-то там, возможно, скоро будет Блум. Но сегодня, сейчас, в этой тишине, у лесного ручья, он позволил себе просто быть. Просто дышать. Просто верить. Завтра все изменится. Завтра они будут сражаться, умирать, терять. Но сегодня — сегодня у него еще есть время. И он потратит его не на страх, а на надежду. Потому что Брендон прав: Блум — не его мать. И не его сестра. Она — Огонь Дракона. А Огонь Дракона не гаснет. Даже в самой темной ночи.