Ересь Чародейства (Warhammer + WinX)

Внутренний двор Алфеи в этот предрассветный час напоминал застывшую театральную сцену, на которой вот-вот поднимется занавес, но никто из актеров еще не знает, трагедия это будет или фарс. Каменные плиты, отполированные тысячами ног за столетия существования школы, блестели от росы, и в этом блеске отражались первые, робкие лучи солнца, окрашивающие мир в тревожные оттенки розового и золотого. Красиво, подумала Блум. Слишком красиво для того, что должно вот-вот случиться. Словно сам Магикс нарядился в свои лучшие одежды, чтобы встретить смерть. Винкс стояли полукругом у главных ворот, там, где вчера закончились переговоры и где сегодня, возможно, начнется война. Они были в полных трансформациях — крылья трепетали за спинами, магическая броня мерцала в утреннем свете, и каждая из них выглядела как воплощение той силы, которую они представляли. Огонь, вода, природа, музыка, свет и технологии — шесть стихий, шесть душ, шесть клинков, готовых ударить по первому приказу. Или по первому движению врага. Но враг пока молчал. Лес на горизонте был тих и неподвижен, и только тонкие струйки дыма от костров Сестер, поднимавшиеся над кронами, напоминали о том, что там, в глубине, затаилась сила, готовая обрушиться на Алфею. Блум смотрела на эти дымки и думала о том, как странно устроен мир: еще вчера она беспокоилась о том, что огонь в пальцах мерцает слишком слабо, а сегодня гадает, не в последний ли раз видит рассвет. Фарагонда появилась из главного входа в башню. Она шла медленно, но не от слабости — от осознания тяжести момента. Ее мантия, обычно развевающаяся за спиной, как боевое знамя, сегодня висела тяжело и неподвижно, словно пропитанная водой. В руках она держала белый флаг — точнее, то, что от него осталось. Плащ Стеллы, белоснежный, расшитый золотыми нитями по краю, был аккуратно привязан к древку от старого знамени Алфеи. Он выглядел нелепо и трогательно одновременно — кусок гламура, превращенный в символ капитуляции или надежды, в зависимости от исхода. — Красиво, — тихо сказала Стелла, глядя на свой плащ. В ее голосе не было ни тени vanity, только странная, отстраненная грусть. — Я купила его на распродаже в Межмировом Торговом Центре. Три года назад. Он стоил целое состояние, и я берегла его для особого случая. Кажется, случай настал. Блум хотела что-то ответить — что-нибудь ободряющее, в духе «все будет хорошо», — но слова застряли в горле. Потому что она не знала, будет ли хорошо. И никто не знал. Даже Фарагонда, чье лицо, обычно хранящее выражение мудрого спокойствия, сейчас было похоже на маску, вырезанную из старого, потрескавшегося дерева. Директриса остановилась в центре двора, обвела взглядом собравшихся и заговорила. Ее голос звучал негромко, но каждое слово, казалось, впечатывалось в каменные плиты, оставаясь там навечно. — Через полчаса истекает срок ультиматума, — сказала она. — Я пойду к ним. Одна. С белым флагом. Попытаюсь говорить с их Канониссой. Если в ней есть хоть капля разума, если Император, которому она служит, действительно велит ей быть справедливой, она выслушает. Она сделала паузу, и тишина во дворе стала такой плотной, что, казалось, ее можно резать ножом. Блум слышала, как бьется ее собственное сердце — быстро, неровно, словно пойманная птица. Рядом стояла Лейла, и ее дыхание было таким же прерывистым. Муза кусала губы, не замечая, что по подбородку течет тонкая струйка крови. Флора сжимала в руках увядший цветок — тот самый, что погиб вчера утром, и Блум вдруг поняла, что Флора не выпускала его из рук все это время. — Но если нет, — продолжила Фарагонда, и ее голос стал жестче, словно она выковывала каждое слово из металла, — если они атакуют, вы должны быть готовы. Алфея не должна пасть. Слишком многое поставлено на карту. Слишком многие зависят от нас. Она повернулась к Блум, и в ее глазах мелькнуло что-то, от чего у Хранительницы Огня Дракона перехватило дыхание. Не страх — Фарагонда не умела бояться. Скорее, просьба. Молчаливая, отчаянная просьба, которую директриса никогда бы не произнесла вслух. — Блум, — сказала она. — Если я не вернусь, ты возглавишь оборону. Ты — Хранительница Огня Дракона. Ты — лидер Винкс. И я верю, что ты справишься. Блум открыла рот, чтобы возразить, чтобы сказать, что она не готова, что она не справится, что Фарагонда не может уйти вот так — оставив их одних перед лицом врага, которого они даже не понимают. Но слова снова застряли. Потому что она видела: Фарагонда не спрашивает. Она приказывает. И этот приказ — последнее, что она может дать своим ученицам перед тем, как шагнуть в неизвестность. — Я... — голос Блум дрогнул. — Я не подведу. Фарагонда кивнула и перевела взгляд на остальных. — Стелла. Твой свет всегда был самым ярким. Не дай ему погаснуть, что бы ни случилось. Лейла. Твоя стихия — вода, но твой дух тверже камня. Будь опорой для тех, кто слабее. Муза. Твоя музыка исцеляет души. Если начнется бой, пой. Пой так, чтобы даже враги услышали и остановились. Флора. Ты — душа Алфеи. Пока ты жива, жив и этот сад. Береги его. Текна... — она на мгновение замолчала, и в ее глазах промелькнула тень боли. — Текна сейчас в архиве, делает то, что должна. Но я знаю: она с нами. Как всегда. Она обвела взглядом Винкс, и в этом взгляде было столько тепла, что Блум почувствовала, как к горлу подступает ком. Фарагонда редко позволяла себе такие проявления чувств. Она была наставницей, директрисой, символом — но не матерью. Сейчас, в этот предрассветный час, она была именно матерью. Матерью, которая отправляет своих детей в бой и не знает, увидит ли их снова. — Я горжусь вами, — сказала она. — Всеми вами. Что бы ни случилось сегодня, помните: вы уже победили. Потому что вы не позволили страху сломать вас. Потому что вы остались собой. И этого у вас не отнять никому. Никаким Сестрам. Никаким Императорам. Никаким богам. Она повернулась и пошла к воротам. Белый флаг — плащ Стеллы — развевался над ее головой, и в лучах восходящего солнца он казался сотканным из чистого света. Винкс смотрели ей вслед, и каждая думала о своем. Блум — о том, что, возможно, видит Фарагонду в последний раз. Стелла — о том, что ее плащ теперь навсегда будет пахнуть войной. Лейла — о том, сколько слез еще прольется в этом дворе. Муза — о мелодии, которая могла бы остановить время. Флора — о цветке, который так и не ожил. Ворота скрипнули и начали медленно открываться. Фарагонда шагнула за порог, и створки закрылись за ней, отсекая ее от Алфеи, от учениц, от всего, что она любила. Блум стояла и смотрела на закрытые ворота, чувствуя, как внутри нее, в том месте, где жил Огонь Дракона, разрастается холодная, липкая пустота. — Она вернется, — прошептала Стелла, но в ее голосе не было уверенности. Только надежда. Хрупкая, как утренний лед. Блум ничего не ответила. Она просто стояла и ждала. Ждала рассвета. Ждала выстрелов. Ждала того, что должно было случиться и чего она так боялась. А где-то за воротами, на поляне, Фарагонда шла навстречу своей судьбе, и белый флаг реял над ней, как последний луч света в наступающей тьме. Поляна перед воротами Алфеи в этот час была залита светом — ярким, почти болезненно-резким, каким бывает только утро после бессонной ночи. Роса на траве сверкала, как рассыпанные бриллианты, и в этом неуместном великолепии было что-то издевательское. Словно сама природа насмехалась над теми, кто пришел сюда не любоваться рассветом, а решать вопросы жизни и смерти. Фарагонда шла медленно, и каждый шаг давался ей тяжелее предыдущего. Не потому, что она боялась, — страх остался где-то там, за воротами, вместе с ученицами, которых она оставила. Тяжесть была иной. Это была тяжесть ответственности, спрессованная в минуты, в секунды, в удары сердца. Она несла с собой не просто белый флаг — она несла судьбу всего Магикса. И от того, что она скажет сейчас, зависело, вернется ли она обратно или останется лежать на этой поляне, уткнувшись лицом в мокрую от росы траву. Лес на противоположной стороне поляны пришел в движение. Сначала Фарагонда увидела тени — угловатые, неестественно прямые, скользящие между стволами. Потом услышала звук — низкий, ритмичный гул, от которого вибрировала земля под ногами. А потом они вышли. Их было трое. Канонисса Амалия в центре, на шаг впереди, и две Сестры по бокам, с болтерами наперевес. Броня, черная с темно-красным, казалась частью их тел — не защитой, а продолжением существа, его внешним скелетом. Шлемы скрывали лица, превращая женщин в безликие орудия войны. Но даже без лиц Фарагонда чувствовала исходящую от них волну — холодную, тяжелую, как вода в глубоком колодце. Это была не ненависть. Это была вера. Та самая вера, что двигает горы и сжигает города. Амалия остановилась в двадцати метрах. Фарагонда продолжала идти, пока расстояние между ними не сократилось до десяти шагов — ровно столько, чтобы видеть глаза друг друга, но не настолько близко, чтобы можно было ударить. Она остановилась и подняла белый флаг выше. Плащ Стеллы затрепетал на ветру, и в его шелковых складках отразилось солнце. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Фарагонда — на женщину, которая пришла уничтожить ее мир. Амалия — на женщину, которую она считала воплощением ереси. В этом взгляде не было ни ненависти, ни страха. Только оценка. Холодная, клиническая, как у двух хирургов, решающих, можно ли спасти пациента или проще ампутировать. Первой заговорила Амалия. — Ты пришла, — произнесла она, и ее голос, усиленный вокс-передатчиком, прозвучал неестественно громко в утренней тишине. — Это хорошо. Это значит, что в тебе еще осталось что-то человеческое. Что-то, что можно спасти. Фарагонда не ответила сразу. Она смотрела на Амалию и пыталась найти в ней то, за что можно зацепиться. Не сочувствие — на это рассчитывать было бы глупо. Не жалость — ее в этих глазах не было и не могло быть. Но, может быть, крупицу разума. Крошечную искру сомнения, которая тлеет даже в самой фанатичной душе. — Я пришла говорить, — сказала она наконец, и ее голос, не усиленный никакой техникой, прозвучал на удивление твердо. — Не сдаваться. Говорить. Ты дала нам двадцать четыре часа. Я прошу еще немного времени. Времени, чтобы объяснить. Амалия чуть склонила голову набок. Жест, который мог означать что угодно — от любопытства до презрения. — Объяснить что? — спросила она. — Что ваша магия — не варп? Что вы не мутанты? Что ваш мир — не рассадник ереси? Я слышала эти слова вчера. От твоей ученицы. Они не стали убедительнее за ночь. — Вчера ты говорила с ребенком, — ответила Фарагонда, и в ее голосе прорезалась сталь. — С девочкой, которая испугана и не понимает, почему ее мир рушится. Я — не ребенок. Я — директриса Алфеи, школы магии, которая существует тысячелетия. И я говорю тебе: наша магия — не то, что вы называете варпом. Она другая. Древняя. Она была здесь до того, как ваша Империум появилась на свет. И она не имеет никакого отношения к вашим демонам. Амалия молчала. Ее лицо, скрытое шлемом, было непроницаемо, но Фарагонда чувствовала: слова достигли цели. Не убедили — для этого нужно было гораздо больше, — но заставили задуматься. А это уже было маленькой победой. — Ты говоришь красиво, — произнесла Амалия после долгой паузы. — Как и твоя ученица. Красивые слова о древности, о чистоте, о невинности. Но я видела миры, которые говорили то же самое. Миры, где магия считалась даром, а не проклятием. Миры, где псайкеры жили свободно и не носили ошейников. Знаешь, что с ними стало? Она сделала шаг вперед. Теперь их разделяло не больше пяти метров. Фарагонда видела каждую царапину на ее броне, каждую бусину четок, намотанных на запястье. И запах — ладан, машинное масло, горелый металл. — Они пали, — продолжила Амалия. — Все до единого. Не потому, что их завоевали. Не потому, что их уничтожили. Они пали изнутри. Псайкеры, не знавшие ограничений, открывали врата в варп. Демоны просачивались в реальность. Миры превращались в ад. И те, кто выжил, молили о смерти. Император дал человечеству закон не для того, чтобы поработить. Он дал его, чтобы защитить. Чтобы такие, как ты, не погубили себя и других. Фарагонда слушала, и внутри нее росло странное чувство. Не гнев, не страх — скорее, печаль. Печаль от того, что эта женщина, несомненно умная, несомненно сильная, была настолько зашорена своей верой, что не могла увидеть очевидного. Их магия действительно была другой. Не лучше, не хуже — просто другой. Но объяснить это человеку, который всю жизнь прожил в мире, где любая магия — зло, было невозможно. Как объяснить слепому, что такое цвет? — Ты говоришь о своем мире, — сказала Фарагонда. — О своей галактике, о своем варпе. Но мы не в твоей галактике. Мы в Магиксе. И здесь другие законы. Наша магия не рождает демонов. Она рождает жизнь. Посмотри вокруг. Посмотри на этот лес, на это небо, на эту траву. Разве это похоже на ад, о котором ты говоришь? Амалия не повернула головы. Она продолжала смотреть только на Фарагонду, и в ее неподвижности было что-то жуткое. Словно она уже приняла решение и теперь лишь ждала формального повода, чтобы привести его в исполнение. — Красота — это тоже оружие, — сказала она. — Хаос часто носит личину прекрасного. Он соблазняет, а не запугивает. И те, кто поддается, даже не замечают, как становятся его рабами. Ты можешь верить в чистоту своей магии. Я не могу рисковать. Она подняла руку, и две Сестры за ее спиной вскинули болтеры. Фарагонда не шелохнулась. Она смотрела в черные провалы стволов и думала о том, что смерть, оказывается, выглядит совсем не так, как в книжках. Никакого света в конце туннеля. Никаких проносящихся перед глазами картин жизни. Только холодная, липкая пустота и тихий голос где-то внутри: «Не сейчас. Еще не время». — Я не прошу тебя верить мне на слово, — сказала Фарагонда, и ее голос не дрогнул. — Я прошу только об одном: посмотри сама. Приди в Алфею. Увидь наших учениц. Поговори с ними. Если после этого ты все еще будешь считать нас врагами — что ж, тогда ты хотя бы будешь знать, кого убиваешь. Повисла тишина. Такая глубокая, что Фарагонда слышала, как бьется ее собственное сердце, как ветер шелестит листвой, как где-то далеко, в лесу, кричит одинокая птица. Амалия стояла неподвижно, и ее рука, поднятая в жесте приказа, медленно опустилась. — Ты просишь многого, — произнесла она. — Больше, чем я могу дать. Но... Она не договорила. Где-то в лесу, за ее спиной, раздался звук. Резкий, сухой, как треск ломающейся ветки. Только громче. Намного громче. Фарагонда увидела, как дернулась Амалия, как вскинули болтеры Сестры, как что-то просвистело в воздухе — быстро, смертоносно, неумолимо. А потом ее плечо взорвалось болью. Она не сразу поняла, что произошло. Просто мир качнулся, и небо почему-то оказалось внизу, а трава — вверху. Белый флаг выпал из ослабевших пальцев и упал рядом, на мокрую от росы землю, и по его белоснежной ткани начало расползаться алое пятно. Ее кровь. Фарагонда смотрела на это пятно и думала о том, как странно устроен мир: она пришла с миром, а уйдет с войной. Где-то далеко, словно сквозь толщу воды, она слышала крики. Винкс у ворот. Амалия, отдающая приказы. Грохот выстрелов. А потом все звуки стихли, и осталась только боль. Тупая, пульсирующая, заполняющая все тело от кончиков пальцев до макушки. И тихий, едва слышный шепот где-то на грани сознания: «Ты сделала все, что могла. Теперь их очередь». Мир померк. Выстрел прозвучал как гром среди ясного неба — хотя небо над поляной было каким угодно, только не ясным. Свинцовые тучи, пригнанные неведомым ветром, клубились над лесом, и в их мрачной глубине уже зарождались первые, робкие всполохи молний. Но гром был рукотворным. И он ударил не с небес — из леса. Фарагонда еще падала, а Блум уже бежала. Она не помнила, как сорвалась с места, как преодолела расстояние от ворот до того места, где только что стояла директриса. Ноги несли ее сами, и в ушах стоял звон — не от выстрела, а от того, что внутри нее, в том месте, где жил Огонь Дракона, что-то надломилось. Словно струна, натянутая до предела, наконец лопнула, и теперь ее концы хлестали по душе, оставляя кровоточащие раны. Она упала на колени рядом с Фарагондой. Директриса лежала на боку, прижимая руку к плечу, и между ее пальцев, сквозь ткань мантии, сочилась кровь — густая, темная, почти черная в утреннем свете. Глаза Фарагонды были открыты, но взгляд — расфокусированный, обращенный внутрь, словно она уже начала свой путь в те края, откуда не возвращаются. — Фарагонда! — голос Блум сорвался на крик. — Фарагонда, держитесь! Мы вас вытащим! Директриса не ответила. Ее губы шевелились, но слов было не разобрать — то ли молитва, то ли последние наставления, предназначенные не для ушей, а для душ. Блум прижала ладонь к ране, пытаясь остановить кровь, и почувствовала, как пальцы становятся липкими и горячими. Она подняла глаза на Амалию. Канонисса стояла в десяти шагах, и ее лицо, скрытое шлемом, было непроницаемо. Но поза — напряженная, как у хищника перед прыжком, — говорила о том, что внутри нее тоже что-то сломалось. Она не приказывала стрелять. Она вообще не двигалась. Она смотрела на свою правую руку, на дымящийся болт-пистолет, который держала одна из ее Сестер — та, что стояла слева. Молодая, почти девочка, с серыми глазами, которые сейчас были расширены от ужаса. — Я не стреляла, — прошептала Агнесса, и ее голос, усиленный воксом, разнесся над поляной. — Клянусь Императором, я не стреляла! Но ее пистолет дымился. И ствол был направлен туда, где только что стояла Фарагонда. И на траве, в нескольких шагах от нее, валялась стреляная гильза — еще горячая, дымящаяся в утренней росе. Амалия перевела взгляд с пистолета на лицо Агнессы, потом на Фарагонду, потом на Блум. В ее глазах, которые Блум видела сквозь прорезь шлема, промелькнуло что-то похожее на понимание. Не того, что произошло, — этого не мог понять никто, кроме тех, кто стоял за деревьями и улыбался, глядя на дело своих рук. Понимание другого: что пути назад больше нет. Что бы ни случилось, кто бы ни нажал на спусковой крючок, мост, который они пытались построить, рухнул. И теперь их разделяет не поляна, а пропасть, заполненная кровью. — Огонь, — произнесла Амалия, и это слово прозвучало как приговор. Не громко, не яростно — устало. Как человек, который делал это тысячу раз и сделает еще тысячу, потому что такова его работа. Потому что иначе нельзя. Потому что если остановиться и задуматься, можно сойти с ума. Мир вокруг Блум взорвался. Она не видела, как Сестры вскинули болтеры — только почувствовала, как воздух сгустился, наполнился свинцом и смертью. Инстинкт, отточенный годами тренировок, сработал быстрее разума: она накрыла Фарагонду собой, выставила щит — не тот, огромный, что спас Алфею вчера, а маленький, локальный, сотканный из чистого огня. Болты ударили в него, как молоты в наковальню, и каждый удар отдавался в теле волной боли. Щит трещал, гнулся, но держал. — Уходим! — крикнула она, не узнавая собственного голоса. — Стелла, Лейла, прикройте! Краем глаза она видела, как Винкс вступают в бой. Стелла взмахнула руками, и поляну залил ослепительный свет — не атакующий, а защитный, создающий помехи для оптики Сестер. Лейла вызвала стену воды из ближайшего ручья, и та встала между ними и врагом, принимая на себя болты, которые взрывались в толще жидкости, не долетая до цели. Муза запела — высоко, пронзительно, и ее голос, усиленный магией, бил по нервам, заставляя Сестер замедлиться, сбиться с ритма. Флора опустилась на колени рядом с Блум, и ее руки, светящиеся зеленым, легли на рану Фарагонды — не исцеляя, но замедляя кровотечение, давая драгоценные секунды. А где-то в лесу, за деревьями, три ведьмы смотрели на дело своих рук и улыбались. Айси стояла, скрестив руки на груди, и в ее глазах плясали отблески далекого боя. Дарси прикрыла глаза, впитывая волны страха, катившиеся от поляны, как наркотик. Сторми нетерпеливо переминалась с ноги на ногу, и вокруг ее пальцев потрескивали молнии. — Идеально, — произнесла Айси, и ее голос был тих, как шелест змеиной чешуи. — Они клюнули. Теперь осталось только ждать, пока перегрызут друг друга. Дарси открыла глаза и облизнула губы. — Страх, — прошептала она. — Такой сладкий. Такой... питательный. Я чувствую, как он течет от них, словно река. Сестры боятся магии. Феи боятся смерти. А мы... мы просто пьем этот нектар. Сторми хмыкнула. — Может, добьем тех, кто выживет? — спросила она. — Чтобы наверняка. — Нет, — Айси покачала головой. — Мы не вмешиваемся. Мы — зрители. И наше время еще придет. А пока — смотрите. Смотрите, как рушится мир, который они так старательно строили. Это прекрасно. Она повернулась и пошла прочь, в глубь леса, и ее спутницы последовали за ней. Бой на поляне продолжался, но ведьмы уже не смотрели. Они сделали свое дело. Они бросили спичку в пороховой погреб. А дальше — пусть горит. Блум, прижимая к себе раненую Фарагонду, отступала к воротам. Рядом, плечом к плечу, шли Стелла и Лейла, прикрывая их щитами. Муза продолжала петь, и ее голос дрожал, но не срывался. Флора держала руки на ране директрисы, и ее лицо было белым, как мел, — она отдавала слишком много силы. Ворота Алфеи приближались медленно, как в кошмарном сне. Каждый шаг давался с трудом, каждый вдох — с болью. А за спиной гремели выстрелы, и земля дрожала от шагов наступающих Сестер. Блум не оглядывалась. Она смотрела только вперед, на розовые башни, которые сейчас казались не символом надежды, а миражом, до которого невозможно добраться. Но она доберется. Она должна. Потому что если она остановится, если упадет, если позволит себе слабость — все, ради чего она жила, рассыплется в прах. И Фарагонда, и Винкс, и Алфея, и весь Магикс — все исчезнет, сгорит в огне чужой, безжалостной веры. Она сделала еще один шаг. Потом еще один. Ворота были уже близко — рукой подать. Из них выбегали Специалисты, готовые принять раненых и занять оборону. Блум видела лицо Ская — бледное, сосредоточенное, с горящими глазами. Он смотрел на нее, и в этом взгляде было все: страх, любовь, готовность умереть, защищая. Она улыбнулась ему — через боль, через усталость, через отчаяние. И сделала последний шаг. Ворота захлопнулись за ее спиной, отсекая шум боя. И в наступившей тишине, нарушаемой только тяжелым дыханием и стонами раненых, Блум опустилась на колени, бережно укладывая Фарагонду на каменные плиты. Директриса была без сознания, но дышала — неровно, хрипло, но дышала. Флора тут же склонилась над ней, продолжая исцеляющее плетение. Стелла стояла рядом, и по ее щекам текли слезы — молча, беззвучно, как дождь в безветренный день. Блум подняла глаза к небу. Тучи над Алфеей сгущались, и в их глубине уже слышались раскаты грома. Гроза приближалась. И вместе с ней — ночь. Первая ночь войны, которая только начиналась. Она опустила голову и закрыла глаза. Где-то там, за воротами, Канонисса Амалия смотрела на дымящийся пистолет в руках своей Сестры и думала о том, что Император посылает испытания не для того, чтобы сломать, а для того, чтобы укрепить. И это испытание она пройдет. Чего бы это ни стоило. А в лесу три ведьмы смеялись, глядя, как разгорается пламя, которое они зажгли. Им было весело. Им было хорошо. Потому что хаос — их стихия. А хаос только начинался.