Королевство кривых

      Старое радио кряхтит и задыхается, как бы Леви ни крутил антенну, оно никак не может поймать нужную волну. Двигает колесико вправо-влево, но натыкается только на помехи.       Под боком, раскинувшись звездой, храпит Ханджи. В последнее время она чертовски много спит, часов по десять, может, двенадцать, словно хватает сон за последние лет пятнадцать. Остальное время просто валяется и пялится в стену. А Леви… Ну а что Леви? Он глаз предпочитает не смыкать.       Картины сразу предстают такие, что хочется вздернуться где-нибудь в сарае на вожжах. Радио наконец прекращает плеваться звуками и ловит какую-то станцию:       …инуту еще…       …ой ветер не стих       …нравится здесь       …ролевстве Кривых.       Усмехается.       Кривые — это мягко сказано. Почти ласково — для их-то состояния. Как там говорится в одной пословице? Слепой вел хромого. Ну вот, почти то же самое.       Он гладит Ханджи за ухом большим пальцем правой руки, там, куда огонь не дотянулся, и чувствует ее опаленную кожу на скуле под указательным и средним. Он может касаться ими сколько угодно, зная, что не причинит боли — нечем.       — Ой все, — бормочет Ханджи, щурясь.       Света — нет. Керосинка уже почти прогорела, и комната тонет в липкой темноте.       …их власти, дать счастье и счастье отнять.       Леви крутит колесико вправо, чтобы переключить станцию. Хватит с них всего… этого. Песня впивается прямо в мозг через уши своим кривым звучанием.       …Да каждый второй замедляет свой шаг.       Толкает колеса в сторону комода, достает оттуда мазь от ожогов, хотя раны Ханджи уже давно зажили и покрылись блестящей сморщенной коркой, которую, кажется, если подцепить ногтем, можно сорвать как пленку и увидеть под ней прежнюю Ханджи.       И не видеть пепелище.       А она, тем временем, потягивается. Растрепанная, будто упала с кровати головой вниз, надевает майку — задом наперед.       — Примета плохая, — говорит Леви, втирая в ее кожу мазь.       — Да? — задумчиво спрашивает она. — И какая же?       — Побьют.       — Кто?       — Я.       — Не будь занудой, это просто майка.       Натягивает его рубашку, но не застегивает — на груди не сходится, оставляет так, нараспашку. Леви втягивает носом спертый воздух. Замедлять свой шаг, да? А спешить все равно некуда. Либерио — руины, путь на родной остров — только через пулю в лоб и шею, туго перевязанную бантиком.       Палкой открывает крючок ставень. Здесь почти подвал, и окно настолько высоко, что хрен бы дотянулся, даже если встал бы на ноги. В лицо бьет жаркий солнечный свет, кожа словно начинает плавиться.       Почти как в тот день, когда они выбрались из подземного города, и дневной свет слепил до слез.       Щипок.       — И долго ты здесь собрался тухнуть?       — Кто бы говорил, — бурчит Леви.       — Я, в отличие от некоторых, выбираюсь в город после выписки из госпиталя! — Леви слышит, как Ханджи со шлепком упирает руки в бока. — Правда, тут это…       — Что? — головы Леви не поворачивает.       — Деньги закончились. Поделишься?       — Ты когда успела, черт возьми?       — Ну, — Ханджи огибает коляску Леви, садится на стол, закидывает ногу на ногу, — для начала, вон, радио, чтобы мы не сдохли от скуки в этой конуре, — кивает на прикроватный столик, — доска для стирки, чтобы ты не чокнулся, жук стерильный. И вот, и вот, — и кажет пальцем на маленькие спрессованные блинчики чая, — пуэр. Последний пуэр в мире, Ле-ви! Для тебя старалась, знаешь, даже обидно!       И счастье отнять.       Месяц прошёл, а следы от ремней УПМ все еще отпечатаны на ее коже фиолетовыми полосами. Леви хочет стереть их железной мочалкой, наждачкой, залепить пластырем, чем угодно, чтобы это напоминание никогда не мельтешило перед глазами.       Вместо этого Леви подъезжает к обеденному столу и отламывает маленький кусок от блинчика пуэра. Заливает кипятком из чайника с облупившейся на фасаде краской, там, где когда-то был рисунок гроздей рябины, теперь — кривое пятно, прямо посередине. Снизу — следы от металлической губки, это уже работа Леви — пытался оттереть пригарины. Их не брала ни сода, ни кипяток, а смотреть на коричневые вековые пятна — выше его сил.       Пуэр, между прочим, потрясающий. Сладковатый без сахара, крепкий без горечи. Даже не верится, что уйдут годы на восстановление чайных плантаций. Он старается отламывать совсем чуть-чуть, потому что жалко прощаться с таким сокровищем. Дай Леви волю, он бы отдал все деньги мира за листья пуэра, но в кошельке всего несколько купюр. Он отсчитывает две и протягивает их Ханджи.       — Молю, что-нибудь полезное.       — У меня есть бизнес-план, — Ханджи заговорщически улыбается и поправляет дужку очков.       — Без взрывов.       — Без! — Она приставляет кончики пальцев ладони ко лбу. — Слушаюсь!       — Руку тебе сломать, что ли, — цыкает Леви.       И останемся здесь — в королевстве кривых.       — И пальцем не показывай, четырех… Очкастая.       — А это ещё почему?       — А это просто неприлично.       Ханджи еще более неприлично чешет бок, отодвигает край трусов, и по комнате разливается невероятный аромат немытого тела и несвежего белья.       В корпусе все было проще. Леви заталкивал ее пинками в душевые, обливал холодной водой из ведра, и деваться было некуда. Потому что жаловались все. Особенно жаль было Моблита, который проводил рядом с Ханджи столько времени, что когда выходил на улицу, не мог надышаться.       А теперь как заталкивать? Подпихивать в спину той же палкой, которой он ставни открывает? Хотя, если ее заточить…       Когда Ханджи уходит в город, Леви принимается разбирать радио. Откручивает отверткой заднюю крышку, пытаясь понять, как работает эта конструкция. Шипение из динамика сводит его с ума не меньше запаха Ханджи. Когда закончится последний блинчик пуэра — вообще озвереет, похоже.       Пытается идти по наитию, проверяет провода, идут ли куда-то? Стоят ли на месте конструкции, которые по размеру подходят друг к другу, как ключ к замку? Одна маленькая деталь, гладкая и блестящая, держится на соплях, и Леви придвигает ее отверткой к пластине. Раздается щелчок. Затем откручивает сетку динамика, промывает в тазу. Вода — мутная, пыль расползается по дну, черная и пушистая. Леви растирает ее между пальцами, и та рассыпается в ничто.       Нужно проверить.       Закручивает обратно крышку. Ставит на место высушенную сетку динамика и включает.       Я только сейчас начинаю дышать.       Звук льется четкий и яркий, голос поет хрипловатый. Не помеха, значит, такой и есть.       Минуту еще, мой ветер не стих,       Мне нравится здесь в Королевстве Кривых.       Под монотонную мелодию Леви засыпает прямо в кресле. Бессонные ночи дают о себе знать, и в некоторые моменты тело просто отказывается работать.       Он открывает глаза и снова находится в этом долбанном, чтоб его, кукурузнике. Снова Ханджи крутит на УПМ кульбиты, уже опаленная паром, волосы вспыхивают, пламя жрет ее плащ, шею, и Леви не выдерживает. Ныряет в пекло, огонь ест форму, кто-то выкидывает с борта лестницу — Леви не помнит лица. Выпускает первый крюк — осечка, второй — осечка, еще одна — и земля станет ближе лестницы, и зацепиться не получится. Ханджи висит в руках дохлой тряпкой, тряпка зеленая, тем временем, дымит так, что не видно нихрена.       Последняя попытка — крюк цепляется.       Он целует Ханджи в лоб, в нос и чувствует запах жареного мяса. Касается пальцами своих губ, затем ее.       Просыпается.       Холодный и мокрый, катит к умывальнику, смыть бред. Все ведь хорошо, так какого черта? Какого черта его голова снова и снова подсовывает ему этот момент? Каждый раз, когда Леви засыпает дольше, чем на пять минут, он снова оказывается в этом долбанном кукурузнике.       Здесь деньги не ждут,       Когда их сожгут.       Радио глумится над ним, настолько изящно, что хочется утопить приблуду прямо в тазу. Леви уже представляет, как из сеточки динамика пойдут пузыри, а мелодия еще несколько секунд будет играть утопающее «бу-бу-бу».       В прошлом сне Леви не спас ее. Не рискнул, подумал, что все тщетно, что она устала, и если мир действительно пойдет по бороде, ей лучше этого не видеть и умереть с надеждой в сердце.       В том сне она падала вниз головой и сгорала дотла, сначала макушка, потом пятки. А потом был хлопок.       Леви повторно заваривает драгоценный пуэр, чтобы не спать еще дольше. Цвет в чашке уже едва коричневый, вода с запахом, да и только, но Леви не может позволить себе спать. Иначе кто-то точно будет булькать в тазу. Или он, или это долбанное радио. Можно еще Ханджи, но тогда понадобится таз побольше, и мыло, много мыла, которое сейчас в Либерио не сыскать. Только с солью проблем нет — можно брать морскую воду и вываривать ее в кастрюле, а потом соскребать соль со дна и просеивать через сито.

***

      Ханджи возвращается с улыбкой до ушей. Из-за ожогов на половину лица кожа складывается на щеках и скулах в гармошку. Ставит на стол бумажный сверток с чем-то настолько вонючим, что Леви уже продумывает, как бы выкинуть в окно и ее, и сверток.       — Я даже знать не хочу… — и трет переносицу большим и безымянным пальцами.       — Хочешь! — восклицает Ханджи. — Короче, план таков!       И потом Ханджи было не заткнуть. Она размахивала руками, расхаживая из угла в угол, и объясняла свой гениальный план по отмывке Либерио. Во-первых, все заводы стерты с лица земли, а все выжившие сейчас ходят грязные и чумазые. Мыло варить умеет не каждый, а ей подогнали пару килограмм бараньего жира.       — Я даже знать не хочу… — повторяет Леви, — как ты умудрилась отыскать это.       — Связи, Леви, свя-зи! — говорит она.       Леви достается нехитрая работа. В низ большого медного таза он кладет старую тряпку, поверх тряпки — золу из печки, сверху заливает кипятком, в несколько подходов. Чайник маленький, а кастрюлю без ручек даже со всеми пальцами удержать сложно. Черные пузырьки поднимаются наверх, булькают, а затем лопаются.       — А завтра — мы сварим мыло, — мечтательно тянет Ханджи.       А следом — тянет Леви в постель, но тот отнекивается. Кровать одна, узкая, они бы поместились на ней оба, но Леви привык: спать сидя или не делать этого вовсе.       Снова щипается.       На этот раз — за плечи, прямо-таки выкручивает кожу, что Леви шикает.       — От тебя воняет. Не буду я с тобой спать.       — Сейчас от всего Либерио воняет, — лыбится она и катит кресло в сторону кровати. Даже не спрашивает, молча пересаживает на край, ложится у стены и рисует пальцами узоры на его спине.       — Если под кроватью живет кто-то злобный, — тянет Ханджи, — он первым сожрет тебя. А я — успею сбежать. Как тебе план?       — Надежный. Только пусть сразу откусывает голову.       — Тут уж как ты с чудищем договоришься, — и тянет за ворот рубашки вниз.       Сама лежит на спине и на пальцах объясняет Леви, как они заработают кучу денег на грязи и бараньем жире. Как практически из ничего можно создать что-то, отстроить мир с нуля, съехать из этой однокомнатной конуры, благочестиво пожертвованной им как освободителям Марлии, как миротворцам.       Миротворцам.       Йегеристы прожевали бы это слово и выплюнули им под ноги.       Радио то и дело включается само по себе и бубнит прямо в ухо:       Минуту еще, мой ветер не стих       Мне нравится здесь …       Леви не нравится здесь. Он хочет назад, но головой понимает, что никакого «назад» нет, нет запасного плана, и придется строить здесь все с чистого листа.       Да сколько можно.       Дождь барабанит по подоконнику, редкие капли просачиваются сквозь дыру в крыше. Он порывается подняться, подставить таз, но Ханджи обвивает его ноги своими, будто наручниками, руками вцепляется в его предплечье и сопит в ухо.       Какое он имеет право ее будить? И гладит ее макушку пятерней.

***

      По утру Леви удается сбросить с себя Ханджи и перебраться на кресло. Сна хватанул урывками, но чертовски рад, что не помнит, что в этих урывках снилось.       Трет лужу на полу и шикает. Половица вспучилась от воды, набухла, и теперь придется внимательно смотреть, куда едет. Один раз он наткнулся на камень и чуть не вывалился из кресла мордой вниз прямо в центре города-развалины.       Вот умора была бы.       Радио шуршит помехами. Станция крутит всего три песни, видимо, из тех пленок, что уцелели, и Леви ловит себя на мысли, что ждет третью.       А я не спешу,       Я этим дышу       И то, что мое, ему не отнять.       Пока четырехглазая спит, цедит воду из-под золы сквозь марлю, во второй раз складывает эту же марлю вдвое, потом — втрое, чтобы не осталось и частички золы. Затем опускает в таз картофелину — та всплывает, но не до самого верха. Потому, пропускает раствор через свежую золу, из той, что прогорела с вечера.       Картофелина бултыхается на поверхности.       Ханджи просыпается только под вечер. Впихивать в нее еду приходится чуть ли не насильно: на уговоры нет ни сил, ни нервов. Леви сам едва ли не валится башкой на стол, только бы не уснуть. Листья пуэра на этот раз вообще не отдали кипятку ни цвета, ни вкуса, и Леви корежит от одной мысли, что придется отламывать еще кусок от блинчика.       Ломает.       Но только не мне,       Я сам по себе.       Сначала кладет твердый чай в кружку Ханджи, заливает крутым кипятком, процеживает через марлю и только потом заваривает чай себе.       Если бы он не прыгнул тогда, точно бы двинулся головой.       Перестал бы спать, жрать, а под конец засунул бы голову в печь, предварительно ее растопив.       Уже ночью Ханджи топит бараний жир, и вонь стоит такая, что не помогают ни открытые ставни, ни подпаленная деревяшка. Леви повязывает им обоим на нос маски из старой рубахи, поправляет очки на лице Ханджи. Вдавливает дужку прямо в переносицу.       Хочет прижаться к ней так же сильно, как эта чертова дужка, чтобы на ее теле остались следы от его объятий, как от очков, как от ремней УПМ, как от подушки после долгого сна, как от этих чертовых ожогов, которые складываются в гармошку, когда она улыбается, и потом долго не могут распрямиться.       Она и сейчас улыбается. Леви видит это по единственному глазу, по крохотным морщинкам в его уголке и знает, что кожа на ее щеках сейчас сморщенная и блестящая, в пятнах, будто пригаринах.       Гладит ее щеку несуществующими пальцами — так точно не сдерет нежную кожу. Медленно вливает в жировую жижу забористый щелок, и глаз слезится так, что кажется, вытечет.       Под утро, когда сквозь ставни начинает лупить рассвет, месиво густеет, а Ханджи — зевает. Она бодрствует всего пять часов и уже дремлет на ходу.       — Вали спать. Я сам разолью.       — Леви…       — Спать вали, — цокает он и отпихивает Ханджи от плиты.       И только когда слышит, как Ханджи падает на кровать, продолжает помешивать варево. Разливает массу в деревянные ящики, когда со стороны койки уже раздается храп. И только когда все разлил, подкатывает обратно к кровати и засыпает сидя, около изголовья.

***

      Нарезанное мыло сушат на полке под подоконником, чтобы оно продувалось сухим и горячим ветром.       Первую партию Ханджи относит в лавку за час до закрытия — все еще дрыхнет до темноты, почти весь день. Ее волосы стали такими сальными, что начали оставлять желтоватый след на подушке, сколько ее ни стирай, и рассыпаться на ней же тонкими прямыми нитками.       Но только не я,       Я весел и пьян,       Я только сейчас начинаю дышать.       Вторит его мыслям старое радио, видевшее еще целый прошлый мир. А Леви прячет в куске сукна один брусок мыла, который успел заныкать, прежде чем Ханджи утащила первую партию на продажу.       Когда Ханджи возвращается, Леви действительно принимается подпихивать ее палкой в сторону бадьи. С момента, как она ушла, Леви без перерыва кипятил чайник, один за другим, чтобы успеть к ее приходу набрать полную бадью теплой воды. Успел выстирать наволочку и все постельное белье, уже развесил сушиться на веревке, чтобы к отходу ко сну оно ощущалось только слегка влажным. Они бы поели, подсчитали бы выручку, и ветер бы, возможно, почти просушил простыни.       — Я протестую!       — И кому ты пожалуешься? — Леви пихает палкой Ханджи под бок. — В суд пойдешь? Поздравляю, здание раздавлено, но ты можешь высказать все свои претензии, стоя на руинах. Может быть, тебя даже выслушают.       Она нехотя опускается в бадью, скинув с себя одежду, и охает. Леви слегонца дает палкой по плечу.       — Полностью.       — Изверг.       — Кто еще изверг, — бормочет он.       Даже в своем жалком состоянии Леви умудрялся мыться каждый день, пока Ханджи спала. Сделать это было легко, ведь дрыхнет она сейчас почти сутки напролет. А если бы не дрыхла, он выгонял бы ее куда угодно, хоть камни собирать, хоть каштаны, лишь бы она не видела его таким жалким.       Леви закрывает глаза и мылит кусок старой рубашки, которым они затыкали носы, чтобы не подохнуть от вони при варке мыла. Окунает в воду и снова натирает грязно-жёлтым бруском. Едкие мыльные пузыри пенятся, разливаются в причудливый рисунок на водной глади, и Леви аккуратно, боясь сорвать с Ханджи тонкую обожженную кожу, начинает тереть ей спину.       — Ох… — чуть ли не стонет она. — И вот здесь, вот тут, чуть выше лопатки, о да…       Ткань выскальзывает из его рук и медленно скрывается на глубине бадьи. А Леви обхватывает Ханджи за плечи — теперь, спустя долгое время, им удается поравняться головами, и притягивает к себе. Целует в позвонки на шее. Запах мыла смешивается с потом. Леви проводит большим пальцем по скрипящей от чистоты коже и выдыхает ей в спину.       …Минуту еще, вторит его мыслям радио, и Леви готов утопить его в тазу, лишь бы звук заклинило на этой фразе, чтобы она повторялась, пока эта штуковина не сломается.       — Мне нравится здесь.       В королевстве       кривых       Нас.