crimson supernova

_______________________

полярная буря – это геомагнитая буря, провоцирующая внезапное свечение и повышение активности геомагнитных явлений, также известных как северное сияние.

_______________________

Сатору

30 июня, 2021

– Значит, приливная сила эквивалентна абсолютной величине d, умноженной на f индекс g… всё это вместе с расстоянием индекса равно радиусу Шварцшильда… а потом умноженное на расстояние… так что приливная сила приблизительно равна C в шестой степени, разделённой на четыре умноженное на G в квадрате умноженное на M в квадрате, и это всё умножено на r. Ещё раз. Да, всё, правильно. Сатору быстро записывает ряд переменных, не давая ни одному значению выскользнуть из головы, и параллельно бормочет бред из того разряда, на который его друзья обычно закатывают глаза. На странице уже царит полный беспорядок из формул и маленьких рисуночков, затесавшихся на полях, но Сатору дожимает последние шаги. Это итоговое практическое задание, и он сидел, сгорбившись над ним, последние тридцать минут, так что он готов всё бросить прямо сейчас, пока мозг окончательно не зажарился, провода не перегрелись, а электрические цепи не разомкнулись. – Окей, – бормочет он, вытягивая руки над головой до приятного хруста позвоночника. – Приливная сила обратно пропорциональна M в квадрате, чёрные дыры меньшего размера излучают больше приливных сил, и бла-бла-бла. Легкотня. Я сто процентов всё идеально напишу, – в последний раз взглянув на ключи к заданиям, чтобы убедиться в правильности своего ответа, Сатору с флёром драматичности захлопывает тетрадь. – Готово. Я гений. Он прокручивается на стуле и запрыгивает на кровать, где тянется к Switch и начинает прогружать игру. Тишину комнаты нарушает весёлая ритмичная музыка, давая Сатору наконец отключиться от стресса по поводу учёбы. Он откидывается на подушки, и напряжение в плечах тает, будто соль в кипящей кастрюле с водой. Когда игра прогружается, там уже ждёт его дигимон – гладкошёрстный Майотисмон – с прокаченными параметрами и высоким уровнем привязанности к владельцу. – Так, Майо, – лепечет Сатору в экран и проходится по настройкам, ухмыляясь. – Пойдём разъебём кого-нибудь. Он включает музыку на телефоне, лежащем рядом, и, напевая под нос, с лёгкостью проходит уровни. Он уже давно довёл до совершенства знакомый ритм сражений и поиска артефактов в игре. Именно это ему и нужно, чтобы расслабиться и забыть обо всём, что в последнее время в него бросает хаотичная жизнь. Спустя полчаса Сатору оказывается в лесной локации и бродит в поисках нового дигимона в свою армию, и тут один из них цепляет его глаз. На экране появляется дигимон, отдалённо напоминающий мышь. Он полностью чёрный, не считая хвоста, ладоней и фиолетовых кисточек на ушах. Сатору смеётся, пока рассматривает Чёрного Гатомона, сразу же к нему приближаясь. – Да ты идеальный. Выглядишь прямо как Сугуру, только намного радостнее. Ты определённо идёшь ко мне в команду. Иди сюда, Сугуру 2.0. Он ловит этого Гатомона чуть дольше, чем обычно, потому что в тот момент, когда Сатору вспоминает Сугуру, затворы открываются, и каждая, даже едва связанная с ним мысль, что пряталась на задворках сознания, наводнением заполоняет голову. Сатору мельком смотрит на телефон и испытывает соблазн проверить сообщения, чтобы посмотреть, написал ли Сугуру ещё что-нибудь после того смайлика, но он знает, что ничего там не найдёт. В голове снова возрождается избитый спор, который он ведёт сам с собой каждый раз, когда мысленно останавливается на этом тупом эмодзи дольше секунды. «Зачем он отправил эмодзи? Он ведь мог просто оставить мои сообщения без ответа и вообще забыть о них. В конце концов, он пытался оттолкнуть меня после всей этой ситуации в музее. Но нет, он отправил эмодзи в ответ. Что это значит?» Сатору сосредоточенно кусает губу, пока ему наносит урон Гатомон. Но спустя несколько напряжённых минут он успешно захватывает существо и, слабо улыбаясь, в строчку для имени вписывает «звездочёт». «Он отправил эмодзи в ответ потому, что я ему нравлюсь. Он хочет быть со мной, реально хочет, я думаю, но ничего не может с этим сделать из-за того, что он мой профессор и пытается следовать моральным принципам. А я вообще хочу с ним встречаться?» Сатору на несколько секунд отрывается от игры. Вопрос раздражающим эхом раздаётся в глубинах разума, проскальзывая в пустоты наподобие песчинок, проникающих в трещины в камнях. В голове сразу же возникает ответ: да, он хочет встречаться с Сугуру. Признание отдаётся лёгкой пощёчиной. Для человека, который никогда не хотел отношений, осознание пришло к нему слишком быстро, но с фестиваля уже прошло две недели, а с момента, когда он начал узнавать и понимать Сугуру – больше двух месяцев. Без разницы, что именно зарождается внутри него, потому что оно всё равно его не отпустит. На самом деле, после музея всё стало только хуже. Сатору не может избавиться от мыслей про него. Его жизнь сама по себе всегда была достаточно сложной, и втягивать в неё кого-то ещё никогда не нужно было, а тем более людей, на которых ему плевать. Впрочем, когда дело доходит до Сугуру, осмотрительность перестаёт существовать. Так что, да. Сатору хочет с ним встречаться. Он хочет, чтобы Сугуру присутствовал в его жизни. Может быть, это пройдёт. Может быть, он полный идиот, раз уж желает чего-то настолько запрещённого и опасного. Может быть, он переоценивает свои чувства и делает поспешные сумасшедшие выводы, но он не может отрицать, что не хочет этого сейчас. С самого начала его игра была молчаливым актом протеста против всего, что родители пытались и пытаются ему навязать, и происходящее с Сугуру – не исключение. Если его впервые в жизни по-настоящему тянет к кому-то, неужели ему нельзя стремиться к этому человеку? Лучшая часть всей этой истории в том, что Сугуру тоже испытывает к нему симпатию. Сатору просто нужно продолжить медленно давить на границы между ними, пока Сугуру не сломается, что может оказаться непростой задачей с таким несгибаемым человеком, но он уже так далеко продвинулся. Всё, что он знает – это то, насколько сильно хочет этого. Два месяца легкомысленного флирта могли каким-то образом повлиять на его чувства сейчас, но ему плевать. Они настоящие. Он хочет, чтобы Сугуру так же сильно хотел быть с ним и так же сильно хотел всем рискнуть. Сатору найдёт способ, как этого добиться. Он только собирается забрать себе Ёкомона, как музыка прерывается и на экране появляется видеозвонок от Утахимэ. Сатору ставит игру на паузу и сразу принимает звонок, падая на подушки и поднимая телефон высоко над лицом. – Йо, – он здоровается с Утахимэ, как только появляется слегка искажённое изображение её лица. – Давно я тебя не слышал. – Деньги и статус наконец ударили тебе в голову? – дразнит она, регулируя угол камеры так, что в поле зрения появляется её заваленный стол. – Уже начинаешь забывать о нас, плебеях? Сатору самодовольно улыбается, переворачиваясь на бок. – Ага, так всё и есть. Напомни, как тебя зовут? – Уёбок. – Неудачница. Они вдвоём смеются, и эти подшучивания ощущаются такими родными, что грудную клетку начинает колоть чувство вины по поводу того, как редко он начал общаться с друзьями в последнее время. Виноват в этом не только он: учёба начала занимать намного больше времени и родители давят сильнее обычного. Настолько сильнее, что каждый раз портят ему настроение. – Итак, – снова начинает Утахимэ, – как продвигается подготовка к экзаменам? – Хорошо, я думаю. Я ахуенно всё напишу в этот раз. Ну, я и так всегда ахуенно их пишу, но сейчас я особенно уверен в себе. – Вау, кайф. Тогда, если у тебя вдруг есть свободное время на неделе, то мы с Сёко думали собраться всем вместе и сходить в бар или ещё куда. Перед глазами Сатору из ниоткуда появляются картинки, яркие и перенимающие на себя всё внимание, словно вспышки от направленных на него камер. Он думает о том, как ощущались бы подобные вылазки с Сугуру, как он себя ведёт, когда переберёт алкоголя, насколько охотнее он бы признался в своих чувствах? Может быть, Сугуру бы взял его за руку, или шёпотом рассказал бы о том, насколько часто он думает о Сатору, или даже… даже поцеловал бы, может мягко, а может немного грубо, немного отчаянно, немного… «Стой-стой-стой, подожди… такого раньше не было». Сатору делает глубокий вдох, пока по телу проходится волна мурашек. – Да, звучит классно. Мне бы не помешал перерыв. Эм… у меня слишком забита голова в последнее время. Утахимэ перестаёт складывать разбросанные по столу вещи и смотрит прямо в камеру, ехидно улыбаясь. – Чем, твоей новой влюблённостью? Как там она, ещё не изжила себя? Сатору уже было открывает рот, чтобы начать всё отрицать и перевести тему, но ещё не успевает произнести первое слово, как передумывает. Он не до конца понимает, как развить всю эту ситуацию с Сугуру, так что, может быть, настоящий совет от подруги сможет помочь, как это было, когда он спросил Кенто о той девушке из пекарни. Сатору становится стыдно от воспоминания о том, как его отшили, и он быстро говорит: – Да, на самом деле. Я очень много думаю об этом человеке и… не знаю, мне кажется, он мне правда нравится. – Ужас, мне жаль её или его, кто там у тебя. Этот человек и понятия не имеет, во что ввязывается. – Эй, – резко говорит Сатору, – чтобы ты знала, у нас всё взаимно. – Да что ты? – Ага, он с ума по мне сходит. Вообще крышу снесло. Утахимэ начинает заплетать длинную косу, и даже сквозь пиксели Сатору видит удивлённый взгляд на её лице. – Как скажешь, герой-любовник. Теперь раскрывай карты, кто это? – Я… не хочу говорить, пока не буду уверен, что у нас всё, ну типа, серьёзно? Я просто… думаю, мне нужен совет о том, как сблизиться с ним? Ну вот скажем, если кто-то сомневается, как убедить его всё-таки попытаться? – Разве ты не сказал, что этот человек по тебе с ума сходит? Сатору в исступлении открывает и закрывает рот, а Утахимэ начинает громко смеяться, и он злобно на неё зыркает. – Да сходит, конечно, просто… он боится обязательств, типа того. – Нелегко убедить боящегося обязательств человека начать встречаться с тем, кто никогда в жизни не заводил настоящие отношения. – Поэтому мне и нужна твоя помощь! Что мне делать? – Ну, подумай о том, что он любит. Какую еду, например? Попробуй сделать ему сюрприз. Купи то, что ему точно нравится и что даст ему понять, какой ты невероятно внимательный и чуткий. Или прояви внимание каким-нибудь жестом, но не сильно большим, чтобы он сразу не убежал в испуге. Может быть, типа… возьми какое-нибудь общее воспоминание и признайся в любви в похожей обстановке. Понимаешь? – Вроде бы… – Будет страшно, но не надумывай себе всякого. Будь собой. Это может быть не лучшим советом, учитывая то, кем ты являешься, если честно, но… – Я сейчас сброшу, – перебивает Сатору с серьёзным лицом. – Я шучу, бро. Серьёзно, в тебе много хорошего, и если этот секретный человек не может этого разглядеть, проигрывает тут только он. Сатору кивает, пытаясь не перегрузиться всеми возникающими в голове идеями. – Окей. Спасибо, Химэ. Я ценю это. – Да не за что. Слушай, там уже открылась регистрация на предметы в следующем семестре, может у тебя получится попасть ко мне на какой-нибудь один из них? У тебя тогда будет куча возможностей проводить время вместе со мной. – О боже, – глаза Сатору расширяются, – регистрация… Блять, у меня вообще из головы вылетело. Спасибо, что напомнила! – Вроде такой образованный человек, а временами полный балбес. – Ага, как скажешь. Я перезвоню минут через двадцать? Я теперь немного на нервах, потому что могу окончательно проебать регистрацию. – Конечно. Я пока тут буду разбираться с тупым кейсом по судебному делу. – Удачи тебе с ним. Сатору немедля отключается от звонка и слезает с кровати. Кресло откатывается в сторону из-за того, что он буквально падает в него. Он открывает ноутбук и быстро наводит курсор на меню с выбором дисциплин на сайте UTOL. Он уже отдельно выписал себе предметы, которые ему нужно продолжать изучать, чтобы закончить свою степень, так что он сразу выбирает их и играется с расписанием, пока не остаётся доволен их расположением. По понедельникам, средам и пятницам у него вычислительная астрофизика, перерыв на обед, динамика и строение галактики, и экзопланетная наука. По вторникам и четвергам ячейки на девять утра он заполнил радиоастрономией. Расписание вышло удобным, но ему нужно выбрать ещё один предмет, который обязательно должен быть гуманитарным. Им он закроет все кредитные часы по гуманитарным наукам и сможет забыть об этом бреде навсегда. Ни секунды не думая, Сатору ищет все дисциплины по философии, которые смогут подойти его набросанному расписанию. Поиграв пару минут и отфильтровав все неподходящие варианты, у него остаётся два предмета, которые ведёт не кто иной, как сам Гето Сугуру. Если Сатору не будет пытаться себя обмануть, они оба выглядят полной нудятиной. Может быть, три месяца назад они звучали бы ещё хуже, но он всё равно может представить, как засыпает на них в течение нескольких минут после начала. Ну, это было бы так, если бы их преподавал не Сугуру. Вот бы Сугуру мог преподавать астрофизические предметы… тогда его университетская жизнь стала бы по-настоящему совершенной. Сатору откидывается на стуле и переводит взгляд от одного предмета ко второму, взвешивая все плюсы и минусы. Философия сознания звучит отдалённо, но интересной, но кого бы не заинтриговал экзистенциализм? Его глаза, словно они абсолютно независимы от своего владельца, опускаются на телефон, бесцельно лежащий рядом с ноутбуком. Сатору раздражает тот факт, что от одного короткого разговора он снова готов пройтись по лезвию ножа. «Как наркотики» – думает Сатору. Пожалуй он мог бы… «Нет. Нет, это тупо». «Так ли это тупо? Разве я не пытаюсь стать ближе к нему?» Медленно и неуверенно, будто что-то может выпрыгнуть из экрана и укусить его, Сатору поднимает телефон и открывает “Сообщения”. Он игнорирует сообщение от Наои, требующего подтвердить участие в пятничной игре против Фукуоки, и открывает чат с Сугуру. Он может представить на этих сообщениях слой пыли, потому что они четыре дня просто… висят там. Улыбчивое личико, отправленное его профессором, смотрит на Сатору, и для чего-то невинного в нём скрывается слишком много подтекста. Прежде чем он успевает передумать, Сатору начинает печатать. [19:49] Я: здравствуйте, профессор! у меня быстрый вопрос. я хочу взять один из ваших предметов в следующем семестре, но не могу выбрать между философией сознания и экзистенциализмом. помогите!! Сатору отправляет сообщение и кладёт телефон обратно на стол, но всё равно продолжает внимательно за ним следить. Нога бешено стучит по полу, пока он ждёт. Он едва её чувствует. «Всё в порядке. Всё в полном порядке. Это абсолютно невинное сообщение с просьбой о совете, вот и всё. Ты уже кучу раз просил у него помощь». Если бы Сатору ему не нравился, Сугуру бы не отправил этот смайлик. Определённо не отправил бы. Так ведь? Но всё-таки, вдруг он просто таким образом дружелюбно закончил диалог? Вдруг этот смайлик подразумевался не как знак об ответных чувствах, а наоборот, не нёс никакого смысла и Сатору сам себе всё сочинил? Сатору начинает закручивать и затягивать торнадо из сомнений, тревожности и мрачных мыслей о будущем, так что он поднимается с места. Ему кажется, что снять напряжение смогут только несколько кругов по периметру квартиры, но вместо этого он идёт на кухню и десять минут жарит гёдзу и потягивает холодный зелёный чай из холодильника. Сатору настолько глубоко ушёл в мысли, что едва ощущает капли масла, выскакивающие из сковородки и обжигающие его бледную кожу, и уж тем более не слышит отцовские слова про встречу со всеми родственниками, которую нужно устроить в ближайшее время. По возвращении в комнату он бездумно бросает тарелку на стол и берёт телефон. Конечно же, там его ждут два сообщения, которые моментально затягивают узел в животе. [19:54] звездочёт: Здравствуй, Годжо. Лично для Вас я бы порекомендовал PHIL3400, Философию сознания. Она направлена более в аналитическое русло, так что, думаю, лучше Вам подойдёт. [19:54] звездочёт: И, пожалуйста, используйте университетскую почту для дальнейшей связи. Спасибо. Сатору улыбается и откидывается на стуле, едва осознавая значения тех слов, что пишет в этот раз: [19:59] Я: рад видеть, что я больше не “Годжо-сан” ;) Пузырёк набираемого сообщения появляется на экране почти сразу же, и дыхание Сатору ускоряется. Они переписываются. Он и Сугуру, переписываются. Гёдза, от которой идёт пар, остаётся забытой на столе, пока Сатору ждёт следующее сообщение. [20:00] звездочёт: Извиняюсь. Вылетело из головы. В конце концов, время уже позднее. [20:00] Я: ничего страшного. меня всё равно начали утомлять нормы вежливости. думаю, мы достаточно близки, чтобы убрать “-сан”, да?? «Что ты делаешь что ты делаешь что ты делаешь–” [20:01] звездочёт: Боюсь, мы не достаточно близки, Годжо-сан. [20:01] звездочёт: Пожалуйста, используйте формальный язык, когда обращаетесь к людям старше Вас. Сатору закусывает нижнюю губу, а сердце бьётся так быстро, что он слышит его в ушах. Он бы упал в обморок, если бы не кресло под ним. Он словно оказался на перепутье, терзаемый выбором либо надавить так сильно, что вся его игра навернётся, либо отстать от Сугуру на сегодня. Может быть, надо попытаться найти золотую середину. Он более чем на сто процентов уверен, что Сугуру не напишет на него докладную. Уже нет, потому что они зашли так далеко и потому что его профессор, скорее всего, весь день думает о нём. [20:03] Я: виноват [20:03] Я: философия сознания так философия сознания [20:03] Я: жду момента, когда вы опять многому меня научите, Гето-сан!!! [20:04] звездочёт: Жду момента, когда снова буду Вас учить. – Он хочет снова меня учить, – Сатору шепчет самому себе, убирая телефон. «Он явно имел в виду то, что ему хочется ещё больше видеть меня в следующем семестре, просто не говорит этого прямой формулировкой». Сатору сразу же ругает себя за то, что так зациклился на чём-то настолько незначительном и скорее всего невинном, но он просто не может сдержаться. Теперь он будет проводить время с Сугуру до декабря, и за такой промежуток времени может произойти так много всего. Ему определённо нужно последовать совету Утахимэ и купить Сугуру что-нибудь вкусное. Помнится, Сугуру купил сырный тарт в Hinata’s тогда. Наверное, в этот раз вместо дынной булочки надо купить чизкейк Хоккайдо в Don Quijote. Сатору пару раз прокручивается на кресле и улыбается в потолок, чувствуя себя глупым. Он плывет по розовым мягким облакам, а вокруг него разлетаются конфетти и ленты. Может быть и такое, что весь сахар, который он съел за день, тоже добрался до его сердца и покрыл его толстым липким слоем. «Я влюбился в своего профессора. Мой профессор сто процентов влюбился в меня тоже. Я вещи более сумасшедшей в жизни не делал. Родители убили бы меня, если бы узнали». Улыбка на его лице становится радостнее.

— ⋆⭒˚.⋆ ♄ ⋆⭒˚.⋆ —

Сугуру

2 июля, 2021

Сугуру очень быстро обнаруживает, что фокусироваться на преподавании становится невероятно тяжело, когда человек, который тебя, к сожалению, привлекает, безотрывно смотрит с переднего ряда аудитории, словно законы физики перестанут работать, если он отведёт взгляд. Поправка: не просто какой-то человек, а тот, у кого глаза самые очаровывающие из всех, что Сугуру когда-либо видел. В них заключена нежность послеполуденного солнца, падающего на золотистый пруд, но вместе с ней и резкость молний, вспыхивающих на тёмном небе. Сугуру стало легче справляться с чувством вины, возникающим каждый раз, когда он смотрит на своего студента или думает о нём, чувствуя, как сердце пропускает несколько ударов и мысли запинаются об картинку, где они… вместе. Сугуру стало легче принимать то, что ему правда нравится факт присутствия Годжо в его жизни, ему правда хочется видеть, как он добивается новых высот, и не в том смысле, как это бывает с другими студентами, а в другом, в особенном. Ему правда хочется… хочется… многого. Много неправильного, ужасного и несправедливо заманчивого, и в этих желаниях никак не должен фигурировать студент. «Это не моя вина» – продолжает повторять себе Сугуру. Это не его вина, что Годжо не перестаёт хлопать поцелованными морозом ресницами, лениво улыбаясь. Это не его вина, что одежда, которую подбирает Годжо, всегда подчёркивает его подтянутое тело. Это не его вина, что Годжо так сильно выделяется и взглядами, и умом, и нравом. Это не его вина, что Годжо пронёсся кометой по его небу, где не было видно ни единой звезды, и поджёг всё на своём пути, а потом сдул пепел и осветил те цветы, что начали распускаться. Однако это его вина, что он продолжает держать голову поднятой к небу, чтобы смотреть на эту комету, когда в его же лучших интересах было бы отвести от неё взгляд. Сугуру неслышно вздыхает и переключает слайд. На стене позади него появляется фотография в оттенке сепии, на которой изображены студенты, поднявшие кулаки посреди протеста в 1960-х. – В позднем двадцатом веке в морали и философии Японии произошли значительные изменения, – продолжает он, начиная медленно прохаживаться взад-вперёд. – Этот период ознаменовал восстановление страны от разрушений, оставшихся после войны, а также экономическое процветание, вместе с которым пришла и разочарованность по поводу материального благополучия. Эти факторы привели к культурному и моральному сдвигу, который, в свою очередь, ставил под вопрос традиционные устои и искал новое значение нравственного образа жизни. «Не смотри на него». – Рассмотрим студенческие движения 60-х и 70-х годов. Эти протесты бросали вызов государственной власти, корпоративной эксплуатации и приоритизации экономического роста над благополучием личности. Для многих мораль конформизма и подчинения, то есть две ценности, укоренившиеся в японском обществе в более ранних эпохах, сменились моралью, основанной на личной свободе, коллективной справедливости и, самое главное, на плюрализме мнений. Периферийным зрением Сугуру видит Годжо, перекрестившего ноги, отчего стало видно его безупречно чистые и дорогие Air Jordans. Из новой коллекции, если он не ошибается. Сугуру выбирает фокусироваться на этом, а не на обжигающем тепле, расползающемся под кожей от того, насколько сильно горят лазурные глаза Годжо. Сугуру кликает на следующий слайд. Появляется фотография минималистичной квартиры, в которой почти нет мебели. Поверх неё идет кандзи слова «безгражданство». – Этот бунт был не только политическим. Он проникал в искусство, литературу и даже повседневную жизнь. Взять, к примеру, концепцию безгражданства, закрепившуюся в массовой культуре. Она отражала отказ от строгой национальной и культурной идентичности, побуждая людей выстраивать собственные моральные ориентиры вне рамок традиций. Это происходит случайно. Студент, сидящий в нескольких метрах от Годжо, поднимает руку, и это движение привлекает его внимание. Он снова говорит себе в ту долю секунды, которую занимает осознание факта, что он вновь тонет в неземных кристальных океанах, что это не его вина. И, конечно же, как это и бывает в любой слащавой романтической драме, глаза Годжо направлены прямо на Сугуру, однако он не улыбается. Но во взгляде нет и отстранённости или самодовольства. В нём скорее недостаёт невинности, а на лице написано столько живости, что кровь в жилах стынет, и Сугуру буквально на миллисекунду забывает, что у кого-то был вопрос. «Перестань смотреть. Сейчас же». Сугуру и перестаёт, однако вместо какого-либо вербального разрешения он просто жестом показывает любопытному студенту начинать говорить. Ему нужно несколько секунд, чтобы восстановить надломавшийся голос. Он на полном автомате отвечает на вопрос, поворачивается спиной к Годжо, наконец – слава богу – заканчивает лекцию. Дышать становится легче, когда шум от почти ста пятьдесяти поднимающихся человек хоть и ненадолго, но наполняет аудиторию. Выстраивается очередь студентов, желающих задать вопросы, и в самом конце, засунув руки в карманы и покачиваясь на носочках, стоит Годжо. Сугуру следовало бы хуже себя чувствовать из-за того, что ему не терпится поговорить с Годжо, но спустя нескольких недель стыда и нескольких лет одиночества становится тяжело отрицать свои же чувства и перестать молить о воде после тысячелетней засухи. Он признаёт, что его самоконтроль пошатнулся, и что двусмысленные знаки, которые он посылает Годжо, не меняют факт того, что ему стоит держаться на расстоянии, что он должен держаться на расстоянии, будучи в своём положении. Не то чтобы это куда-то по итогу разовьётся, и Годжо должен это понимать. Они могут чувствовать что угодно, но это не поменяет того, что они навсегда останутся лишь студентом и преподавателем, словно Солнце и Луна, что могут вращаться по одному небу, но всегда будут вдали друг от друга. Когда последний перед Годжо студент благодарит его и начинает уходить, Сугуру сцепляет руки в замок и делает глубокий вдох. Проходит несколько тяжёлых секунд, и они остаются в полном одиночестве. Сугуру садится на рядом с лежащими на столе записями и скрещивает руки на груди. – Годжо-сан, – здоровается он. «Я рад Вас видеть». – Здравствуйте, профессор! У меня есть вопрос касательно итоговой работы. Решил, что будет неплохо обсудить идею и узнать Ваше мнение, раз уж Вы, ну, профессионал. «Он правда пришёл за этим или только поговорить со мной?» – Конечно, что у Вас за идея? – Я пишу о нравственных принципах и их развитии под влиянием технологий, – объясняет Годжо, кладя тетрадь рядом с Сугуру на стол. С первого взгляда на ней ничего не разобрать, потому что открытая страница исписана неразборчивым почерком и по углам втиснуты разные рисунки. – Ну, знаете, как технологический прогресс заставляет людей переосмыслять хорошее и плохое. Например, этические споры вокруг искусственного интеллекта и автоматизации процессов. Типа того. Сугуру слабо кивает и начинает всматриваться в записи, пытаясь игнорировать руку Годжо, уперевшуюся в стол всего в нескольких сантиметров от тетради и от него самого. У Годжо длинные пальцы, на которые нанизано пару блестящих колец, а кожа кажется мягкой ту долю секунды, что Сугуру позволяет себе смотреть на неё. – Это интересная тема, но в ней многое предстоит разобрать. Вам нужно будет сфокусироваться на чём-то одном. Начните с определённой технологии и изучите её влияние на наше понимание морали. – Я думал о всей этой истории с «проблемой вагонетки», где человек решает, кто будет жить, а кто умрёт, и о машинах на автопилоте. Это всё равно, что превращать мораль в алгоритм. Немного запутанно звучит, да? – Это слабо сказано, – отвечает Сугуру и, несмотря на то, что внимание со стороны Годжо ощущается тяжёлым камнем, давящим прямо на грудную клетку, встречается с ним взглядом. – Это фундаментальный сдвиг в том, как принимаются решения. Лишение людей права выбора заставляет нас столкнуться с границами наших этических норм. Но если Вы планируете развивать эту тему, её нужно будет подкреплять доказательствами. Полноценный аргумент состоит не только из теорий. – Ага, окей, понял. Но, э-э… – Годжо мельком смотрит в сторону, а его широкая улыбка на мгновение падает. – А если мой аргумент состоит не только из фактов? Что, если он про… перспективу? Что люди чувствуют по поводу того, что отпускают контроль над ситуацией, даже если это вроде бы делается ради общего блага? Мурашки обгоняют друг друга, пока спускаются по позвоночнику Сугуру, а в животе находят пристанище крылатые создания, не волнуясь о том, насколько гостеприимен хозяин и хочет ли он их вообще туда впускать. Изменение в интонации Годжо абсолютно не незаметное, как и подтекст, лежащий под его словами. – Чувства важны, – аккуратно говорит Сугуру, выбирая слова с осторожностью. – Но в подобной работе они должны быть призмой, через которую смотрят, а не базой. Добавьте глубины через такую перспективу, но оставьте аргумент приземлённым. Иначе он рискует стать слишком субъективным. – Слишком личным? – быстро добавляет Годжо. – Да. Именно. Эффективные аргументы строятся на чёткости и структурированности. Посыл может стать неясным, если в это уравнение привнести чувства, особенно когда рассматривается лишь одна точка зрения. Годжо опускает взгляд на пальцы, переминается с ноги на ногу, убирает из глаз назойливую прядь волос. Глаза предают Сугуру и проскальзывают по одежде Годжо. Компрессионная кофта плотно обхватывает его силуэт, заканчиваясь у выглаженных брюк, держащихся на бёдрах. Сугуру прочищает горло и обратно поднимает взгляд ровно в тот момент, когда Годжо говорит: – Не знаю, профессор. Одни из лучших аргументов строились на чувствах. Разве не таким образом мы находим путь к сердцам людей, и они перестают быть равнодушными к тому, что мы говорим? – Эмоции имеют место быть, но их самих недостаточно. Они должны быть сбалансированы рациональностью. – Да, но иногда рациональности недостаточно, – спорит Годжо. Сугуру замечает, как он делает шаг навстречу, совсем небольшой. Он бы вообще не заметил его, если бы хотя бы на секунду отвёл взгляд, но всё равно быстро проходится глазами по аудитории, чтобы убедиться, что они действительно одни. – Иногда нужно пойти на риск и сказать, что ты по-настоящему чувствуешь, даже если всё запутанно и, знаете, не должно озвучиваться. Сугуру сильнее вцепляется в стол, костяшки на руках белеют. До этого момента Годжо держался на расстоянии и только по щиколотку заходил в воду, чтобы проверить, насколько невероятно холодной она была. Сейчас же он погружается полностью и ныряет в ледяную темноту в надежде, что скрывающееся под поверхностью не утянет его на дно. Отсутствие весёлых нот в голосе Годжо громко говорит о том, насколько он серьёзен, и Сугуру напоминает себе держаться, ведь иначе он сам всё испортит и создаст такую путаницу, которая никому из них не нужна. – Риски могут быть безрассудными. Они могут привести к последствиям, которые не получится исправить. – Или они могут привести к чему-то, что стоит риска, – парирует Годжо. – Иногда самые лучшие вещи приходят к нам из-за того, что мы не боимся сделать шаг. Разве не об этом Вы говорили на лекции? Как обстановка меняется, когда люди бросают вызов существующему порядку вещей? – Это другое, – отвечает Сугуру резким тоном. – Я на лекции обсуждал социальные перемены, а не субъективность в исследовательских работах. – Но суть в том, что… – выдержав паузу, с сомнением начинает Годжо. Он сжимает губы, думая. Сугуру ненавидит себя за мысли о том, как красив Годжо, несправедливо красив, даже когда не улыбается. – Я думаю, Вы бы согласились с некоторыми из моих мнений. Голос Годжо сходит на нет, почти как будто он посреди предложения передумал и больше не хочет говорить то, что хотел до этого. Сугуру практически видит, как граница между ними становится смазанной, как штрихи карандаша на холсте художника. Этот разговор давно перестал быть об итоговом задании. Храбрость Годжо заслуживает похвалы, но Сугуру предпочёл бы, чтобы эта ситуация вообще не случалась, и желает он этого только по одной причине: он не то чтобы не хочет держаться на расстоянии. Сугуру мыслями возвращается к фестивалю. Он не хотел идти настолько сильно, что всё проведённое там время необоснованно вёл себя так, словно его уволили тем утром. Всё вокруг было слишком громким, слишком жарким, слишком душным. Всё вокруг заставляло его хотеть уйти домой и пялиться в стену, спрятавшись под одеялом. Всё было так, пока не появился Годжо. Сугуру не хочет этого признавать, но золотые рыбки с Годжо, мороженое и разговоры ни о чём были лучшими минутами его дня. Ему было легко радоваться, улыбаться и не ощущать себя так, будто весь мир беспрестанно сужается и сдавливает его. К тому же Годжо позволил ему писать, позволил его душе наконец ухватиться за то, к чему она пыталась дотянуться годами. Жизнь Сугуру, скорее всего, могла бы стать такой навсегда, если бы он нырнул в воду вместе с Годжо и рискнул замёрзнуть до смерти. Может быть, это и не совсем объективно, раз уж он знает Годжо всего около трёх месяцев, а это прозрение пришло к нему всего несколько недель назад, но желание наплевать на осторожность и дать самому себе шанс – ужасающе сильное. Что-то в Годжо заставляет его чувствовать, будто он больше не будет двигаться к тупику. Он станет человеком, которым был раньше, а может даже и лучше. Трещины в старой керамике заполнят золотом и покроют лаком. Но как только его охватывает это искушение, оно вспыхивает пламенем и затухает. У них никогда не получится. Годжо, будучи студентом, идёт по абсолютно другой дороге, и Сугуру только собьёт его курс. Он не может позволить себе остаться навсегда ослеплённым временными вспышками света перед собой. Ему просто надо прикрыть глаза и отвернуться. – Это не то обсуждение, где я прошу включить Вашу точку зрения, Годжо-сан, – ставит точку Сугуру. – Это исследовательская работа, в которой Вы обязаны оставаться объективным. Сфокусируйтесь на этом. Годжо изучает его долгое мгновение, хотя в реальности, скорее всего, прошло не больше двух-трёх секунд. Сугуру видит яростные споры, отражающиеся в синих глазах, но потом Годжо опускает плечи и физически становится меньше. – Спасибо за совет, профессор, – мягко говорит он. – Всегда пожалуйста. Из Сугуру почти вырываются ещё слова, что-нибудь о том, как приятно было увидеть его, или что ему не терпится прочесть работу, но он останавливает себя. После всего произошедшего это было бы слишком и разрушило бы осторожный баланс, который он так упорно пытался установить. Он не хочет рисковать тем, что Годжо сейчас прямо скажет всё, что у него на уме, и воплотит в жизнь то, что левитирует между ними. Пока это не облекли в слова, оно технически остаётся нереальным. Оно не опасное. Его нет. Годжо засовывает тетрадь в рюкзак и кратко прощается, а потом уходит, оставляя Сугуру в одиночестве. «Это пройдёт, – говорит себе Сугуру, начиная складывать свои вещи. – Чувства со временем проходят. Всё это потеряет какое-либо значение уже совсем скоро». Сугуру игнорирует надоедливый голос в глубинах разума, говорящий, что он опять врёт. В конце концов, пылающую комету, пролетевшую над твоей головой в первый и, скорее всего, в последний раз, нельзя так просто забыть.