crimson supernova

_______________________

точка лагранжа – точка в космосе, где силы притяжения двух крупных небесных тел (например, солнца и земли), образовывают области притяжения и отталкивания.

_______________________

Сатору

22 июня, 2021

«Это всего лишь один вопрос, – мысленно разговаривает с собой Сатору, пока наворачивает круги в коридоре. – Это просто очень конкретный вопрос, ответ на который займёт не больше пяти минут, а потом я смогу пойти домой. Это не сложно и это нихуя не страшно, так что переставай так себя вести». Несмотря на то, что он безмолвно отчитывает самого себя, тело с ним не соглашается. Нервы взвиваются тревогой при мысли, что ему нужно пройти по соседнему коридору прямо к той самой приоткрытой двери, из-за которой сейчас доносятся спокойные голоса. В голове проносятся позорные сцены, где он либо запинается в словах, либо злит своего профессора, либо выставляет себя идиотом перед ним. Сатору не может перестать заламывать пальцы, пытаясь тем самым избавиться от тревоги, но вместо этого только видит лицо Сугуру, улыбку Сугуру и глаза Сугуру, пока тот объясняет ему концепции, в которых Сатору не может разобраться сам. Сатору негромко вздыхает и трёт глаза. «Перестань думать об этом. Ты уже кучу раз бывал у него в часы приёма. Ты ведёшь себя отвратительно, позорно и тупо. Сугуру никак не поменялся, и точка на этом». Только это не совсем так, да? Сатору знает, что может сколько угодно убеждать себя в том, что всё нормально, но как только он перестаёт изо всех сил пытаться своими оправданиями разогнать туман, всё становится ясным само по себе. Он всё ещё понятия не имеет, что на уме у Сугуру, потому что они нормально не взаимодействовали последние десять дней. Он всё ещё понятия не имеет, по какой причине Сугуру не предпринял никаких дисциплинарных мер: потому, что ему слишком лень и слишком безразлично, или потому, что он действительно что-то чувствует к Сатору. И вдобавок к этому, как бы Сатору ни было тошно думать о подобном, но он понятия не имеет, что это внутри него – затянувшийся взрыв эмоций или реальные чувства, которые никуда не пропадут. Ему на ум приходит психологический эксперимент, о котором он прочитал несколько месяцев назад. Какой-то сумасшедший учёный из США набрал добровольцев из списка своих студентов, чтобы они притворились заключёнными и надзирателями в качестве этапа процесса обучения. Но эксперимент закончился раньше запланированного срока, потому что студенты, игравшие надзирателей, настолько вжились в роли, что потерялись в них и начали наносить серьёзные травмы студентам-заключённым. Может быть, его ситуация с Сугуру – это то же самое. Сатору притворялся заинтересованным в нём, а теперь случайно вышло так, что больше не притворяется. Он сам с собой сыграл в злую шутку – запер себя и выкинул ключ от замка. Если чувства настоящие, то это проблема. Ему нельзя чувствовать что-либо к своему профессору. Если Сугуру что-то чувствует, то дела становятся ещё хуже. Что они будут делать в такой ситуации? Скорее всего, ничего, так ведь? Как вообще подобный разговор поднялся бы? Нет, чувства – это просто чувства, и если они оба будут молчать и позволят чувствам угаснуть, то вся эта ситуация стихнет, словно ничего никогда и не происходило. Да. Сатору просто нужно притвориться, что внутри него нет тропической бури, разносящей всё вокруг и кружащей ему голову, и всё по итогу хорошо закончится. «Веди себя нормально. Больше от тебя и не нужно. Веди себя нормально. Это не так сложно». Расправив плечи, Сатору глубоко выдыхает и заставляет себя пройти за угол. Дверь Сугуру метрах в тридцати, всё ещё лишь немного приоткрытая. Каждый шаг ощущается так, словно он идёт в воде по колено, и чем ближе он подходит, тем громче от стен отскакивают голоса, которые до этого плыли по коридору. Он не специально слушает их. Серьёзно, это происходит абсолютно ненамеренно. Было бы некультурно ворваться в середине разговора, разве нет? И раз уж он уже здесь… – …серьёзно, Сугуру, – говорит кто-то голосом переливистым и тёплым, как осторожный перезвон колокольчиков. Сатору почти сразу понимает, кто это – Суда Манами, женщина, которую он видел рядом с Сугуру уже несколько раз. – Ты не можешь сидеть тут всю ночь! – Могу и буду, – отвечает Сугуру. Несмотря на резкость, Сатору слышит в его голосе ноту веселья. – Ты давно уже должна была это понять. – Но это такая пустая трата времени. Недалеко от кампуса открылся новый якитори-ресторан, и мне не терпелось сходить туда. Мне нужен друг, с которым я смогу поесть. Друг, с которым можно поесть? Сатору подавляет смешок, кусая внутреннюю часть щеки. – Я тебе для этого не нужен, – Сатору может почти наяву увидеть слабую вежливую улыбку, которая всегда сопровождает слова Сугуру, когда ему не хочется что-то делать и он пытается отказаться, а сейчас он реально пытается. За годы искусного увиливания от ответственностей и обязанностей, в основном от тех, которыми на него давили родители, у Сатору уже выработался нюх на отговорки, маскирующие полное отсутствие желания. – Я уверен, что у тебя есть ещё не один друг, с которым ты можешь поесть и кого ты можешь позвать с собой. – Да, но они все – это не ты, – отвечает Манами сильно смягчившимся голосом. Сатору сжимает лямку рюкзака сильнее, пока сердце падает в низ живота, где его захватывает буря, неожиданно разрушающая каждый сантиметр внутри. Она разрастается и становится громче, всё больше раздирает изнутри, разбрасывает его и так беспорядочные мысли. «Они все – это не ты». Растягивается пауза, и слова висят в ней, тяжёлые и требующие ответа, чтобы потом раздавить всё живое. Улыбка, которая была на лице Сатору ещё меньше минуты назад, сейчас полностью упала. – Я ценю твоё приглашение, но у меня реально много работы на эту неделю, Манами. – Манера, с которой голос Сугуру высекает имя Манами в воздухе, жалит по Сатору так, как не должна жалить. Она слишком… мягкая, в ней слишком много близости. – У тебя всегда много работы. Ты заслуживаешь перерыв, и сам это знаешь. Ты в последние годы только и делаешь, что работаешь. Сугуру смеётся тихо, почти самокритично. – Не думаю, что выставление оценок за эссе по философии можно считать за тяжёлую работу. – Да что ты говоришь. Я прекрасно вижу, что ты не только этим занимаешься. Что это? Ты вновь начал писать? Слышится шуршание и скрип бумаги, после которого Сугуру выпаливает: – Тут нет ничего такого. Правда, ничего особенного. Просто мои мысли, которые я хотел… – Вау, Сугуру, это… это стихи? Стихи. Сугуру пишет стихи. «Конечно он пишет стихи. Это сильно в духе Сугуру». «И что? Какая разница?» – Это просто… это не так важно, – он звучит отчаянно, будто ребёнка, пытавшегося скрыть кражу сладостей, поймали с поличным. – Я уже сказал тебе, что облекаю в слова свои мысли, но в них нет никакого значения. – Не похоже на то. Очень красиво, это о каком-то определённом человеке? Игривость в её голосе выбивает Сатору из колеи. В груди закручивается что-то горячее и неприятное, словно остальных ощущений в теле было не достаточно. Исходя из своих немногочисленных знаний о поэзии, Сатору в курсе, что люди обычно пишут стихотворения, чтобы выразить свои чувства к другому человеку. Сугуру, должно быть, нашёл вдохновение в ком-то. «Это может быть… это может быть про меня». «Идиот. С чего бы такому человеку, как Сугуру, находить вдохновение в таком человеке, как я, когда вокруг него есть куча людей, желающих быть с ним, куда бы он ни пошёл? Пиздец ты самовлюблённый, очевидно же, что это не про тебя». – Честно, Манами, здесь нет ничего особенного. – Ладно-ладно, прости за издевательства, – ещё шелест, слабый смех, камни в животе Сатору. – Но я рада, что ты вновь начал писать. Даже если неидеально. Серьёзно. – Спасибо, Манами, твои слова многое для меня значат. Может, выйдем поесть в следующий раз. – Ловлю на слове! – Сатору глубоко глотает, а в ушах раскатами раздаётся пульс, когда он делает шаг от двери. – Оставлю тебя тут наедине тогда. Напишешь, если передумаешь. Я буду в кампусе ещё пару часов. Ему стоит просто уйти и вернуться утром или ещё когда-нибудь, когда Сугуру будет здесь. Однако его ноги… они не двигаются. Слышно шуршание, а потом приближающиеся шаги, и Сатору осознаёт, что Манами собирается выходить, а он без понятия, что ему делать. Ринуться и спрятаться за углом – это тупо, но разве у него найдутся сейчас силы встретиться с Сугуру лицом к лицу? Сатору чувствует себя слабым, сбитым с толку и… Манами распахивает дверь, и её глаза останавливаются на Сатору. Он инстинктивно натягивает широкую улыбку и вежливо кланяется, благодарный за то, что она, вместо обвинений в подслушивании, тепло смотрит в ответ, когда он выпрямляется. Родители бы столько ему выговорили, если бы узнали, что он подслушивал личный разговор. – Здравствуйте! Приятно снова с Вами столкнуться. Вы пришли к Гето, да? – Э, да. Я… – он прочищает горло, стараясь звучать буднично и нормально себя вести. Он задумывается, не считает ли она странным то, что при каждой их случайной встрече Сугуру так или иначе всегда оказывается рядом. – У меня просто быстрый вопрос к нему. По философии. – Поняла. Он всё ещё там. У нас только что закончилась небольшая встреча. «Встреча. Конечно». – Хорошего Вам вечера! – Ага, да, Вам тоже, Суда-сан. Она слабо ему махает и уходит по коридору. Однако беспокойство, возникшее от её присутствия, заставляет Сатору слишком долго и смущённо стоять там, оттягивая момент. Осуждающе покачав головой, Сатору поворачивается и переступает порог кабинета Сугуру.

Сугуру

Насколько же он удачлив, что ровно после того, как ушла Манами, из всех студентов показывается именно Годжо Сатору. Он не был готов к тому, что когда его глаза опустятся на Годжо, неторопливо проходящего через дверь, пол под ним начнёт распадаться и он сам начнёт стремительно лететь вниз. Его сердце запинается о свои же удары, и ему приходится намеренно придавать лицу выражение доброжелательности и профессионализма. Годжо улыбается ему, по традиции слегка высокомерно и с приподнятым уголком губ, но нет привычного ореола уверенности, который он излучает везде, где бывает. Сейчас он более… уставший. Сдержанный. От этого становится легче, но Сугуру соврал бы, если бы сказал, что это не ощущается ещё и слабым ударом по лицу. – Годжо-сан, – первым говорит Сугуру, улыбаясь сжатыми губами. – Профессор, – тут же отвечает Годжо. Он молча садится на диван, аккуратно ставит на пол сумку и засовывает руки между коленями, будто боясь нарушить спокойствие воздуха вокруг себя. Он выглядит маленьким, отрешённым, нервным. Ни единого признака той оживлённой души, к которой привык Сугуру. Он практически чувствует, как на кожу давят неустойчивые волны энергии. – Почему Вы пришли? Вам нужна помощь с чем-то? Годжо колеблется. Его пальцы слабо дрожат, словно он не уверен, что с ними делать – оставить спрятанными или жестикулировать, как делает это обычно. – Да, на самом деле… – говорит он. Сугуру не ожидал, что его голос будет звучать так тихо. – У меня… был вопрос. По поводу того, что Вы упомянули во время пары. Сугуру медленно кивает, жестом показывая, чтобы он продолжал, но Годжо этого не делает. По крайней мере, не сразу. Он бросает взгляд на пол, потом на стопку книг на столе, потом на что угодно, что не является самим Сугуру. – По поводу… по поводу одной вещи, что Вы говорили касательно послевоенной экономики, – начинает Годжо, запинаясь. – Вы говорили о том, эм… как философы рассуждали о стремительном подъёме экономики и как он формировал идеи идентичности и морали. У меня не выдалось возможности спросить тогда, но… Замолчав, он хрупкими кристаллами ярко-голубых глаз наконец смотрит на Сугуру. – Это интересная тема, – спустя мгновение отвечает Сугуру ровным голосом. – Вокруг моральных последствий от такого быстрого подъёма экономики ведётся много дискуссий. Многие философы разрывались между принятием прогресса и критикой утраты традиционных устоев. Я могу привести пару примеров, если это поможет Вам лучше понять. – Да, было бы отлично. Спасибо. Сугуру тянется к шкафчику и достаёт оттуда толстую папку, в которой хранит планы лекций. Но перед тем, как закрыть полку, он убирает туда стопку неоконченных мыслей и постыдных стихотворений. Последнее, в чём он нуждается, так это в том, чтобы Годжо увидел написанное и начал думать… всякое. Подождите. Сугуру на секунду дольше задерживается в этом положении, не выпрямляясь. Поток осознания неожиданно пробивает дамбу. Годжо ведёт себя так робко и тихо потому, что думает, что он нравится Сугуру или потому, что Сугуру нравится ему? Если бы подобная вероятность вызывала у него отвращение, то его бы здесь не было, правильно? Он бы просто написал Сугуру письмо, чтобы избежать встречи вживую. Но факт того, что он сидит здесь, застенчивый и нерешительный как никогда раньше, говорит сам за себя. «Он думает, что нравится мне. Или что я нравлюсь ему. Два одинаково ужасных варианта». «Ладно, успокойся. Не время думать об этом. Скорее всего, я ошибаюсь». Сугуру прочищает горло и начинает проходиться по основным моментам послевоенной экономики и её связи с японской этикой. Годжо молча слушает, периодически кивая, и практически не отводит взгляда от стола. Однако когда он вдруг на долю секунды поднимает глаза, тем самым позволяя Сугуру мельком увидеть океан внутри них, Сугуру приходится сосредоточиться, чтобы не потерять ход мыслей. По какой-то причине они намного более завораживающие, чем он помнит. Ему просто нужно будет потом каким-то образом справиться с горой чувства вины. «Господи, я чувствую себя старшеклассником, блять». Наконец-то закончив со своими заметками, Сугуру на мгновение останавливается, а потом спрашивает: – Вам стало хотя бы немного понятнее? Сатору моргает, словно его только что выдернули из глубокого водоворота мыслей. – А, да-да, – он быстро говорит, кивая. – Теперь я всё понял. – Вы уверены? Вы хотя бы какой-нибудь смысл уловили? Вы выглядите… потерянным. Сатору колеблется, сжимая губы в тонкую линию. На пару секунд напряжение в комнате становится почти невыносимым, отяжелённое непроизнесёнными мыслями. Но потом, словно он уже больше не мог терпеть так сидеть, на его лице расцветает широкая и озорная улыбка, а его обычная манера поведения возвращается на своё законное место. – Простите, профессор. Я просто задумался о вендинговом аппарате в этом здании, потому что он только и делает, что съедает мои деньги. Это грабёж посреди бела дня! Триста иен в обмен на ничего, и так два раза! Кому-то определённо нужно что-нибудь с ним сделать. Сугуру слегка склоняет голову, оторопевший от резкой смены темы. – Вендинговый… аппарат? – Ага, – говорит Сатору, театрально вскидывая руками. – Я просто хотел Pocari Sweat. Нужно же поддерживать водный баланс. Но нет. Эта тупая машина просто проглотила мою мелочь, как будто с голоду умирала. Невольно Сугуру начинает слабо смеяться. Воздух, давящий на него со всех сторон, позволяет ему сделать хотя бы несколько вдохов полной грудью. От Сугуру не ускользает, как радость улыбки Годжо наконец отсвечивается и в глазах тоже. – Может, она правда умирала. Машины тоже нужно заправлять. – Получается, что так. – Недолгая пауза, во время которой Годжо ковыряет ногти, ещё немного изучает детали стола Сугуру и прочищает горло. – Как у Вас проходит неделя? – Всё хорошо, – осторожно отвечает Сугуру. Он закрывает папку, потому что Годжо, видимо, закончил с вопросами по философии на сегодня. – Я сильно занят, но ничего особенного не происходит. А у Вас? Годжо ёрзает, будто у него не совсем получается найти удобное положение. – Да в принципе точно так же, – говорит он, бросая быстрый взгляд на Сугуру и тут же его отводя. – У меня на носу экзамены, поэтому я пытаюсь настроиться на заучивание материала. Сугуру начинает собирать разбросанные по столу ручки, чтобы занять себя хотя бы чем-нибудь. – Ответственно с Вашей стороны. – У меня либо так, либо зубрёжка за ночь до экзамена в надежде на чудо. А ещё я так сильно жду экскурсию в субботу! Думаю, будет классно. – Я рад, что Вы так считаете. Приятно видеть студентов, интересующихся учёбой и вне университета, даже если просто для дополнительной оценки. – Я серьёзно. На самом деле, эта экскурсия… можно сказать, она меня спасла. – Спасла Вас? – От необходимости проводить время с одной девушкой, с которой меня пытаются свести родители. Теперь у меня есть хороший предлог этого не делать. Сугуру не должен спрашивать. Это вообще не его дело, и его это никак не касается. Но через пару секунд после того, как Годжо заканчивает говорить, Сугуру неожиданно захлёстывает порыв желания, словно буйная волна, с которой не получается справиться. В последнее время подобное происходит часто: в каком бы отчаянии он не выставлял барьеры вокруг Годжо, они по итогу оказываются слишком слабыми. – Та девушка, с которой Вы были на фестивале? – Да, именно она. Она достаточно милая, но… Не могу же я заставить себя в кого-то влюбиться. Понимаете? Это делается только в целях развития бизнеса, а значит, в этом нет чувств и смысла. «Так она не его девушка». – Понимаю. Надеюсь, что музей будет того стоить. – Я уверен, что так и будет. Ну, как бы… Вы будете там, так что… – он осекается и краснеет, а слова остаются висеть в воздухе. Сугуру моргает и перестаёт крутить ручку между пальцами, пытаясь осознать сказанное. Она случайно выпадает и катится по столу, постукивая. В неожиданной тишине, накрывшей комнату, звук кажется невыносимо громким. В том, что сказал Годжо, нет ничего откровенно неприличного и выходящего за рамки, но сейчас он не может найти себе место, а до этого вёл себя странно, и именно поэтому его слова сейчас принимают полностью другой смысл. Годжо быстро переводит взгляд на стол, будто пытаясь избежать зрительного контакта с Сугуру, и значение слов от этого становится ещё более очевидным, написанным жирными буквами на пустом пергаменте. За долю секунды все вопросы и сомнения Сугуру касательно намерений Годжо находят свои ответы, и всё встаёт по своим местам, словно в замудрёный паззл вставили последнюю детальку. Подтверждение всем его подозрениям слепит поставленным в упор прожектором, и он забывает, как говорить, как думать, как вообще что-либо делать. «Я… я нравлюсь ему. По-настоящему нравлюсь. Это так очевидно». Именно этого Сугуру и боялся. Он надеялся, что именно это понял неправильно. Он тихо молился о том, чтобы именно этого получилось избежать. А теперь, когда ответ подали прямо ему в руки, когда он всё знает, что ему, блять, делать дальше? – Если у Вас больше нет вопросов, – начинает Сугуру, как только у него появляются силы, – то я думаю, что на сегодня всё. Годжо медленно кивает, но ещё пару секунд держит с Сугуру зрительный контакт, словно пытаясь расшифровать, что происходит за этими глазами. Сугуру цепенеет так сильно, что у него нет сил даже на короткое прощание. Рот пересох. Голос пропал. Господи, что с ним не так? Он взрослее, он должен вести себя намного профессиональнее и спокойнее, почему Годжо так сильно тронул его сердце? Почему он чувствует себя таким жалким? В ту же секунду, что Годжо закрывает дверь, Сугуру дрожащими руками тянется к ноутбуку, и пальцы сами начинают печатать. Проходит пару секунд, и он уже смотрит на новую форму письма, в получателе которого стоит отдел кадров. Сугуру нервно ковыряет ногти, но спустя минуту в тему добавляет: «Докладная на неподобающее поведение студента». – Хорошо, – самому себе шепчет Сугуру, – теперь начинай писать. Это уже слишком далеко зашло. Сугуру ставит пальцы на нужные буквы на клавиатуре. Сугуру видит, какие слова ему нужно напечатать. Сугуру представляет, как отправляет письмо и чувствует себя лучше из-за того, что сделал хотя бы что-нибудь. Однако потом Сугуру видит разочарованные глаза Годжо и их потускневший голубой оттенок, затянутый дымкой и потерявший резкость. Сердце Сугуру падает, и поймать его некому. Он представляет, как ему приходит ответное письмо, где написано, что Годжо отстранили или даже отчислили. Сугуру видит это всё, и прямо после этого он осознаёт, что… «Я не могу». Он падает головой на стол и вздыхает, убирая руки от ноутбука. Он не хочет писать докладную на Годжо. Если он когда-то и собирался, это «когда-то» уже давно прошло.

— ⋆⭒˚.⋆ ♄ ⋆⭒˚.⋆ —

Сатору

24 июня, 2021

«Это происходит само по себе, просто когда я рядом с тобой, просто когда ты скользишь по мне глазами…» Сатору сидит за столом и постукивает ногой под бит музыки в наушниках, заглушающей звуки кофейни. Он слегка покачивает головой, пока пальцы ведут карандаш по чистому листу бумаги. «Моё сердце начинает биться быстрее, я не знаю, по какой причине. Я не могу отказать, я не могу ничего с этим сделать…» Он, нахмурив брови, стирает линию, ушедшую слишком вправо, отчего контур челюсти выглядит неестественно острым. По рисунку сразу видно, что он не знает анатомию. Он наклоняется ещё ближе к блокноту, наблюдая за тем, как из аккуратных графитных линий вырисовывается лицо Сугуру. Его вишнёвое смузи стоит практически нетронутое рядом с пеналом, наверняка думая о том, почему ему не уделили ни капли внимания за тот час, что Сатору здесь сидит. «Это происходит само по себе, и когда ты обнимаешь меня, я словно попадаю вместе с тобой в рай…» Забытыми лежат учебники в рюкзаке и эссе в ноутбуке. Сатору устал от учёбы, а пальцам так и хотелось что-нибудь сделать. В этот раз, когда он потянулся к карандашам, а в голове возникла картинка Сугуру, тревоги и отвращения было меньше, чем обычно. Хотя именно сейчас и стоит беспокоиться, задаваться вопросами и пытаться отдалиться от Сугуру как можно сильнее во всех значениях этого слова, потому что… Ну, потому что он вполне уверен, что Сугуру чувствует к нему что-то. Слова, которые Сатору не смог сдержать, несли в себе слишком очевидный подтекст – вот так и пытайся вести себя нормально, – и по реакции Сугуру было видно, что он понял, какой смысл лежит за ними. Вспоминая это, Сатору делает прерывистый вдох, и по нему проходится волна мурашек. Он не знает, откуда в нём взялась смелость прощупать тогда почву, но, наверное, он рад, что не упустил эту возможность, потому что теперь он знает, что в ней что-то есть. И Сатору определённо правильно интерпретирует это что-то. Если бы это беспокоило Сугуру, администрация бы уже давно обо всём знала. А это значит, что он, вероятно, может быть, скорее да, чем нет, нравится Сугуру. По крайней мере, хотя бы немного. Сатору пририсовывает на веки Сугуру коротенькие линии в качестве тёмных, как полночь без Луны, ресниц. Проблема в том, что эта ситуация должна вызывать у Сатору больше страха или отвращения. Он должен быть тем, кто рассказывает, что его профессор неровно к нему дышит. Он должен донести до администрации факт бездействия Сугуру, потому что по какой причине преподаватель закрывает глаза и позволяет студенту так приблизиться к себе? Он должен держаться от Сугуру как можно дальше, но всё же… Как бы Сатору ни хотел, чтобы происходящее чувствовал лишь он один, безостановочно лгать самому себе правда изнуряет. Вне зависимости от того, останутся ли чувства или пропадут вместе с окончанием семестра, Сатору признаёт, что чувства есть. Настоящие чувства. Чувства, от которых его мутит, которые наполняют его живот розовой сладкой ватой и застревают сахаром между зубами. Чувства, которые без предупреждения бросают его на дно ущелья, где он не может думать ни о чём, кроме СугуруСугуруСугуру, пока сердце не начинает биться так быстро, что Сатору кажется, будто он потеряет сознание во время падения. Да. Ему нравится Сугуру. Сатору не может отследить точную причину, но он знает, что был искренен, когда говорил про экскурсию. Он знает, что не может дождаться завтрашнего дня, чтобы увидеть Сугуру. Он знает, что не может дождаться момента, когда Сугуру заговорит. Но хочет ли он, чтобы Сугуру ответил ему взаимностью? Хочет ли он оказаться замешанным в чём-то настолько запретном, что жизни их обоих разрушатся, если это дойдёт до общественности? Он не знает. Его только недавно впервые в жизни посетили бабочки, и он не может выдержать столько мыслей сейчас. Сатору откидывается на стуле и наконец делает глоток. Рисунок выглядит правильным. Он больше не кажется странным и перекошенным, как последние несколько эскизов. По крайней мере, улыбка Сугуру выглядит правильной. Для рисунка, который по итогу окажется в мусорном ведре разорванным и неузнаваемым, как и все остальные до него, вышло неплохо. Один быстрый взгляд на часы даёт понять, что Сатору сидел здесь слишком долго для того, чтобы в нём осталась какая-либо мотивация для учёбы. Он складывает блокнот и карандаши в рюкзак, быстро встаёт и выходит, игнорируя компанию девушек, хихикающих и посматривающих на него из угла кофейни. Сатору никогда не уезжал дальше Сибуи в Сэтагаю, поэтому сейчас он проходится глазами по всем магазинам, ресторанам и аллеям, которые не видел раньше. В какой бы части Токио он не оказался, город выглядит для него по большей части одинаково, но всё равно находится что-нибудь новое. Чтобы отвлечься от шумных мыслей о Сугуру, заполоняющих улицы в его голове, Сатору в качестве практики языка пытается прочитать каждую вывеску, что найдёт на английском языке. Он бы сказал, что у него достаточно высокий уровень английского, потому что его заставляли учить этот язык почти всё детство, но он уже давно не занимался им по-настоящему. Может быть, Сатору стоит уехать из страны. Может быть, если он окажется в Северной Америке или в Европе, у него найдётся причина остаться там и начать всё с чистого листа. Может быть, вместо бизнеса здесь надо переехать в США и начать работать в NASA. Ему пришлось бы выучить много тяжёлых английских слов, но он бы сделал всё, чтобы их осилить. Было бы хорошо начать всё сначала где-нибудь не здесь. Он бы встретил кого-нибудь, кто не знает, что он богат, и потом… Сатору неожиданно останавливается, приковав глаза к полкам внутри книжного магазина. Фасад выглядит как вход в традиционное японское здание: деревянные балки, полукруглая крыша и всё такое. Вокруг ступенек расставлены горшки с растениями, отчего почти кажется, что ты оказался в саду, ведущему к безмолвному императорскому дворцу. У Сатору нет времени на чтение, да и никакие новые книги ему не нужны, но он всё равно толкает дверь и заходит. Внутри стоит тишина, в которой каждый шаг кажется неправильным и нарушающим умиротворённость. Пространство вокруг заполнено выцветшей бумагой и старым деревом. Сатору кивает мужчине, сидящему за стойкой в окружении книг, и медленно проходит мимо него. Лабиринт рядов сначала выводит его к отделу научно-популярной литературы, потом к иностранным книгам, большинство корешков которых у него не получается расшифровать, потом к рядам с книгами о различных увлечениях. Сатору медленно ходит между полками, в ушах негромко играет J-pop 80-х, глаза лениво гуляют по названиям книг. Он не знает, почему он сюда пришёл и что он ищет. Но здесь спокойно, поэтому он продолжает бродить. Пока он не доходит до отдела с философией. Когда Сатору читает подвешенную над потолком табличку, что-то хватает его за воротник и не даёт сдвинуться с места, достаёт до сердца и сжимает его. Он мгновение сомневается, но всё же потом начинает внимательно осматривать каждую книгу. Лавка букинистическая, и большинство книг выглядят достаточно старыми из-за помятых и пожелтевших страниц. Сатору выискивает знакомую последовательность букв, составляющую имя Гето Сугуру, но безуспешно. Его книги нужно искать в современных магазинах. Однако спустя некоторое время его взгляд цепляет книга, которую он однажды видел в кабинете Сугуру. Он не понимает, почему запомнил её, но вот она, втиснутая между другими книгами, в которых рассуждают о смерти и счастье, словно между ними нет разницы. Эта книга отличается от экземпляра Сугуру лишь тем, что из неё не торчат бессчётные клейкие закладки, помечающие важные страницы. Сатору вытаскивает её и снова читает название – «Смертность, любовь и другие проклятия». Честно говоря, звучит пафосно и тупо, да и выглядит как пустая трата времени, но… Сугуру, кажется, она нравилась, так что почему бы Сатору не дать ей шанс? В любом случае, сама философия за последний месяц перестала казаться худшим, что вообще можно найти в мире. Пары по ней стало переносить намного легче, чем он ожидал, и Сатору знает, что это произошло не только из-за его игры. К тому же, если он прочитает эту книгу, им будет о чём поговорить позже. Это хорошо, потому что Сатору хочет говорить с Сугуру. Может быть, он ведёт себя глупо и нелепо, и всё катится в тупик или даже в бездонную пустоту, что поймает его в ловушку, но Сатору на пальцах одной руки может пересчитать, сколько раз за всю жизнь ему позволяли прислушаться к своим чувствам. Он хочет, чтобы он мог засчитать и этот случай тоже. Кивнув себе в последний раз, Сатору прижимает книгу к груди и проходит обратно к стойке, чтобы оплатить.

— ⋆⭒˚.⋆ ♄ ⋆⭒˚.⋆ —

Сугуру

26 июня, 2021

Студенты приходят небольшими группами. Когда в 08:18 Сугуру приближается к фонтану напротив входа в музей, рядом с ним уже ждут двое. Он вежливо с ними здоровается и отмечает их имена, чтобы позже сделать перекличку. Они поверхностно обсуждают, какие экспонаты им не терпится посмотреть и как у них проходит учёба, после чего Сугуру с отрепетированной улыбкой извиняется, ссылаясь на желание покурить перед тем, как приедут остальные. Воздух душит уже настолько сильной жарой, что все остальные органы чувств начинают отключаться. Она давит так, словно Солнце спустилось и дышит на Землю. Сугуру уже чувствует, как жестокое тепло июля и августа просачивается в остаток июня. Как хорошо, что бо́льшую часть августа он проведёт в квартире под кондиционером и в одиночестве. «Юки за такие мысли осуждающе бы на меня посмотрела». «Юки. Точно». Сугуру достаёт сигарету из тонкой пачки, лежащей в кармане, и поджигает её с отработанной лёгкостью, а потом садится на край фонтана. Он включает телефон и заходит в сообщения, игнорируя чат с тем студентом, висящий между всеми остальными переписками, и открывает сообщения от Юки, которые оставил без ответа из-за слишком сильной тревоги. [Вчера, 17:45] Цукумо Юки: Привет, ты как? [Вчера, 17:46] Цукумо Юки: Я тут говорила с Манами, и она сказала мне, что ты всю неделю был занят и не смог с ней увидеться??? Это что за дела? [Вчера, 17:46] Цукумо Юки: Ты ей нравишься, и ты же сам всё и портишь!!! Дым закручивается ввысь, эфемерный и неторопливый, пока Сугуру перечитывает сообщения. Есть ощущение, что ни один из ответов, приходящих ему на ум, не сможет удовлетворить Юки, и в особенности те, которые связаны с одним определённым студентом, перестраивающим весь внутренний мир Сугуру и возводящим лабиринт в его мыслях, из которого не может выбраться даже сам Сугуру. Он может дать ей расплывчатый ответ и сказать, что кое-кто появился у него на горизонте, но это откроет тысячу новых дверей к разговорам, которые Сугуру поддерживать не хочет. Вздохнув, он зажимает сигарету губами и большими пальцами быстро печатает ответ. [08:29] Я: Ничего не могу поделать с тем, что я реально занят. И устал тоже. Может быть, когда закончится семестр, свободного времени станет больше. Оправдания отдаются фальшивой пустотой, их эхо теряется в тёмной впадине у него в грудной клетке. «Если бы я хотел, я бы смог найти время для Манами». Мысль возникает сама по себе, острая и неприятная в своей чёткости. Он медленно выдыхает струйку дыма и наблюдает за тем как она на фоне светлого небесного простора растворяется в ничто. Манами добрая, внимательная и терпеливая, и видно, что она искренне заботится. Она была рядом, когда он проходил через худший период в своей жизни, и не просила ничего в ответ. Но как бы сильно он этого ни хотел, он не может заставить магнитное притяжение работать. Манами не бросила якорь в его сердце, так что он просто будет продолжать плыть всё дальше и дальше по течению. Сугуру поднимает глаза ровно в тот момент, когда к музею подходит ещё одна группа студентов, нарушающих тишину своей болтовнёй. Он здоровается и отмечает их, а после вновь остаётся наедине со своими мыслями. Сугуру сбрасывает с сигареты пепел, когда в голове, несмотря на все усилия не думать о нём, возникает Годжо. Почти неделя прошла с того момента, как ему всё стало ясно. Если честно, Сугуру не должен так сильно удивляться происходящему. Годжо флиртовал с ним весь семестр, в конце-то концов. Как много раз Сугуру переводил взгляд, чтобы уже ожидаемо увидеть устремлённые на него глаза, обрамлённые густыми белыми ресницами? Как много раз Сугуру приходилось притворяться, что он не видит и не слышит то, от чего Годжо не отступал? Однако после фестиваля положение происходящего поменялось. Не только для Сугуру, но и со стороны Годжо тоже. Слова, произнесённые во время часов приёма в понедельник, звучали не так, как обычно. Более сокровенно и менее шутливо. Подобная вероятность не была бы такой устрашающей, если бы Сугуру не проводил последние две недели, пытаясь принять тот факт, что то самое магнитное притяжение, в поисках которого он находится, уже сработало и тянет его в сторону Годжо. Блять. Сугуру выпускает ещё одно облако дыма. Просто происходящее ощущается немного несправедливо. Он ведь никогда не просил об этом, никогда не просил, чтобы у него под ногами поставили эту ловушку. Он абсолютно прекрасно себя чувствовал, проводя всё свободное время в одиночестве на кровати, где музыка заполоняла голову, а книга под рукой была каждый раз, когда у него были силы. Годжо двадцать лет, Сугуру на восемь лет старше. Между ними растягивается целая бездна жизненного опыта. Годжо – студент, а значит, отношения между ними невозможны. Годжо богат, и не только деньгами, а у Сугуру подобного нет. Сугуру говорит своему ускоряющемуся сердцу перестать так сильно радоваться и быть таким глупым, потому что они с Годжо просто не могут… – Доброе утро, профессор! Быстро сменяющиеся мысли Сугуру сбиваются с ритма и запинаются друг о друга, падают в одну кучу и за секунды уходят на дно кристальных вод. Множество эмоций, что у Сугуру получалось сдерживать в моменты одиночества, сейчас выливаются на поверхность и, несмотря даже на тяжёлое одеяло летнего зноя, омывают волной мурашек. Несправедливо, что кто-то настолько не имеющий в его жизни значения, заставляет его чувствовать себя так, будто он ходит по осыпающемуся краю скалы, будто ему постоянно перекрывают доступ к кислороду. Когда Сугуру наконец поворачивается, вид Годжо обезоруживает его. На нём простая рубашка с кремовым свитером поверх, брюки и сумка, небрежно висящая на одном плече. Белые волосы растрёпаны немного сильнее, чем обычно, но это только дополняет его внешний вид. Сугуру не хочется признавать, что Годжо хорошо выглядит. – Годжо-сан, – выпрямляется Сугуру, стряхивая пепел с кончика и делая последнюю затяжку, а потом тушит сигарету об фонтан. – Надеюсь, я не опоздал, – говорит Годжо с широкой улыбкой, засовывая руки в карманы. Сугуру проверяет часы. 08:42. – Почти. Вы едва успели. – Почти не считается. – Просто не отделяйтесь от группы, когда мы будем внутри, – говорит Сугуру, отмечая его имя в телефоне. – Я не хочу, чтобы мне пришлось выискивать Вас, если Вы куда-то забредёте. Сугуру ничего не вкладывает в эту фразу, разве что только пытается снять ею напряжение внутри себя. Но когда он смотрит на Годжо, слегка склонившего на бок голову и ещё ничего не сказавшего, он уже знает, что сам загнал себя в глубокую яму. – Не переживайте, профессор. Я не отойду от Вас ни на шаг. Весь рот Сугуру обволакивают липкие ириски, мешая словам проходить. Пустоты головы и грудной клетки заволакивают дождевые облака. У него в животе находят пристанище бабочки-графиумы со своими голубыми стёклышками-крыльями. Сугуру уже знает, что они задержатся там надолго, потому что с навязчивым присутствием Годжо в его жизни это стало обыденностью. Сугуру переводит глаза на остальных студентов. Благо, они все негромко общаются друг между другом, убережённые от разрушительного действия слов Годжо. Теперь, когда Сугуру стали понятны настоящие намерения Годжо, ничего из сказанного им не является полностью невинным. Сам факт, что Годжо продолжает с ожиданием смотреть на него, уже говорит сам за себя. Вместо развития диалога или слов о том, что Годжо нужно остановиться, Сугуру улыбается ему сжатыми губами и делает шаг вперёд, чтобы обратиться ко всем студентам. «Трус». Он говорит сквозь вату, набивающую горло. Сначала объясняет план и маршрут на день, а потом и правила, чтобы никто точно не отстал от группы и чтобы у всех остались хорошие впечатления. Сугуру нужно только дожить до вечера, а потом ему не придётся снова видеть Годжо за пределами аудитории, или давать чувству вины внутри себя расцветать ещё сильнее, чем есть сейчас. Вот и всё. Достаточно легко. Как только он заканчивает речь, они с группой идут внутрь музея. Их шаги по блестящим отполированным полам эхом раздаются по главному фойе. Прямо перед ними возвышаются широкие лестницы, но Сугуру поворачивает в сторону к информационной стойке. Они с женщиной по другую её сторону решают вопросы минут десять – столько же времени он тратит на игнорирование тепла, расходящегося по шее из-за того, что Годжо очевидно не отводит от него глаз, – а потом приходит экскурсовод и уводит их. Сугуру, примостившись позади, следит за тем, чтобы никто не отбивался от группы. Он сцепляет руки за спиной и полностью сосредотачивается на речи экскурсовода, игнорируя белое пятно, плывущее посреди однообразных коричневых и чёрных.

—

Сатору

Сатору почти целый час бросает взгляды на Сугуру и изо всех сил пытается слушать экскурсовода, и только потом наконец набирается смелости что-нибудь сделать. На него мокрой мантией липнет вес сомнений, а скользкие руки тревоги лихорадочно хватают его со знакомым ощущением, от которого никогда не получалось избавиться. Эта же тревожность сдавливала его, когда он был ребёнком, неловко стоящим в огромных залах для бизнес-мероприятий, и заставлял себя улыбаться во всё лицо, отыгрывая вежливость как актёр, читающий заученный сценарий. В музее полно студентов, посетителей и туристов с широко распахнутыми глазами, но легче от этого не становится. Играть здесь в свою игру всё равно, что играть с огнём. Но она всё равно взывает к нему, будто сирена, соблазняющая моряков отпустить себя и предаться желаниям, словно в мире больше не о чем думать. Поэтому Сатору начинает по чуть-чуть перемещаться назад, будто его тянет туда гравитацией, пока не оказывается рядом с Сугуру. Экскурсовод проводит их в тускло освещённый зал, где на стене висит всего лишь одна картина. Она абстрактна: на фоне серой акварели приглушённого оттенка мазками нанесён чёрный цвет, и кое-где его перебивают пятна красного, разлитые явно намеренно. – Это полотно, – начинает экскурсовод, рукой указывая на картину, – уходит глубоко в философский вопрос о хорошем и плохом. Эта тема веками проникала в культурный код Японии. Сатору скрещивает руки и не отводит глаз от картины, несмотря на то, как сильно он хочет вновь взглянуть на Сугуру, стоящего рядом. Он чувствует его присутствие, как чувствовал бы жар от камина, лижущий кожу и угрожающий обжечь. Если Сатору наклонится влево, то коснётся Сугуру плечом. Голова начинает кружиться от одной только мысли об этом. – Такие философы, как Нисида Китаро и Вацудзи Тэцуро часто вели споры о том, что хорошее и плохое не являются неизменными бинарными оппозициями, а как раз наоборот. Концепции хорошего и плохого формируются контекстом и отношениями между людьми, оттого и их значение зависит от взаимосвязи индивидов внутри общества. Сатору немного подаётся вперёд, чтобы лучше рассмотреть полотно, и его локоть задевает руку Сугуру. Он сам не знает, сделал ли он это намеренно или абсолютно случайно. Касание мимолётное, почти неощутимое, но оно посылает разряд электричества по Сатору, отчего у него на мгновение замыкает в голове. Сугуру поспешно делает шаг от Сатору. – Простите, – бормочет Сатору голосом едва громче шёпота. – Всё нормально, – коротко отвечает Сугуру, но напряжённость в голосе предаёт его, и Сатору приходится закусить губу, чтобы не улыбнуться. «Я нравлюсь тебе я нравлюсь тебе я нравлюсь тебе». «Почему мне нравится этот факт? Почему вызывает столько эмоций? Это ненормально, так почему…?» Сердце отдаётся бешеными ударами барабанной дроби, отбивающей рискованный ритм. Часть Сатору кричит остановиться, потому что он, по сути, подливает масло в огонь, который его самого и сожжёт, но вторая часть требует, чтобы он не останавливался и давил дальше. Сатору без понятия, где проведена финишная черта происходящего, да и что вообще это всё значит. Он не знает, чего он ждёт. Он не думал о том, чего хочет. Сатору уверен только в одном: нужно попытаться стать ближе и нужно сделать громче шум в сердце, который неотступно давит на уши, как стрекотание цикад поздней весной. Галереи сменяются другими галереями, но Сатору так и не фокусируется на одной лишь экскурсии. Как он и обещал, он не отходит от Сугуру ни на шаг на протяжении всего времени, но это никак не помогает ему сосредоточиться на словах экскурсовода. Он, по идее, должен делать заметки или хотя бы просто внимательно слушать, чтобы в конце экскурсии заполнить лист рефлексии, но он не может. Как он может слушать, когда из-под рукава рубашки Сугуру выглядывает что-то похожее на часть татуировки? Когда Сугуру теряется глубоко в мыслях и так выглядит? «Господи, какой же я жалкий».

—

Сугуру

Весь день ощущается какой-то проверкой. Проверкой на терпение или на силу воли – он не знает, и знать боится. Его раздражает то, что с ним делает просто ничтожный факт самого присутствия Годжо и несколько случайных – скорее намеренных – касаний. Спустя годы, проведённые в темноте пруда, погруженного в сумерки, свет Луны режет его глаза не слабее Солнца. Рябь идёт по водной глади и нарушает её спокойствие. Ещё хуже то, что сердце Сугуру безмолвно предало его. Под слоями стыда и вины, пропитывающих каждую его мысль, находится боль, которая шепчет ему то, в чём он не может признаться даже себе: рябь, нарушающая спокойствие, волнует его отнюдь не так сильно, как должна. Сугуру фокусируется исключительно на голосе экскурсовода. Он плавно льётся по сводчатой галерее, вплетая контекст в произведения искусства, выставленные перед ними. Сугуру смотрит на скульптуру в центре зала – извилистую колонну из дерева и бронзы. Её шероховатые углы и гладкие грани переходят друг в друга, словно извечный конфликт вырезали и запечатлели в камне. – Перед вами представлена современная интерпретация диалектики хорошего и плохого. Заметьте, как острые участки тянутся ввысь, представляя собой хаос, зло и разрушения, – Сугуру резко переводит глаза на Годжо, стоящего немного впереди него. – Переплетённые же участки более гладкие и гармоничные, и они тем самым символизируют сострадание и баланс. Вместе они составляют одно целое, напоминая нам о том, что эти противостоящие друг другу силы нераздельны, и каждая из них придаёт смысл другой. Сугуру мягко выдыхает, пока слова оседают у него в голове. Скульптура очаровывает, а её тени оживают под верхним светом и двигаются, терзаясь от боли. Годжо наклоняется и шепчет что-то девушке рядом с собой, но Сугуру продолжает смотреть на колонну. – Эта взаимосвязь лежит в фундаменте японской философии. Хорошее и плохое существуют не как независимые целые, а как отражения друг друга. Их формирует человеческий опыт. Закончив на этом, группа начинает медленно идти в сторону следующей выставки. Сугуру ждёт у порога, потому что сначала хочет пропустить всех студентов. Годжо, пристроившийся в самом конце группы, оказывается последним. Когда он подходит, Сугуру видит у него в глазах характерный блеск – предпосылка к бездумной фразе, явно направленной на то, чтобы обезоружить его. Но слова не успевают вырваться. Вместо них слышится глухой стук, за которым следует звук спешащих шагов. Дыхание Сугуру сбивается, когда Годжо спотыкается – Сугуру не знает, случайно или намеренно – и падает в него. Их тела сталкиваются, неуклюже соприкасаются конечностями и теряют равновесие. Сугуру инстинктивно выбрасывает руку, пальцами хватая предплечье Годжо, чтобы не дать ему упасть. – Блять, простите! – выпаливает Годжо полушёпотом, в голосе слышится нота робости. Другая рука Годжо ненадолго приземляется на грудную клетку Сугуру в попытке удержаться на ногах, но он быстро её убирает. Сугуру сбивчиво дышит и неосознанно сжимает руку Годжо ещё сильнее, пока в голове не появляется достаточно связных мыслей для того, чтобы ослабить хватку. Соприкосновение, хоть и мимолётное, ощущается ярко и держится на коже, как эхо от раската грома, остающееся в безмолвии после шторма. – Осторожнее, – бормочет Сугуру низким и сдержанным голосом, отчитывая больше самого себя, чем Годжо. В ногах словно пропадают кости, они не могут нормально держать его на весу. Сердце бьётся слишком быстро, мысли за ним не поспевают. Он сам ничего не весит и левитирует среди туч, угрожающих всё разрушить. – Простите, простите, просто там… там выступ в дверной раме, – быстро начинает защищаться Годжо. Он поправляет сумку, висящую на плече. Сугуру не нравится тот факт, что на его лице хочет растянуться улыбка от вида покрасневших щёк Годжо. «Сейчас не время и не место. Возьми себя в руки». Вместо этого Сугуру резко выдыхает и проводит рукой по рубашке, будто в попытке смахнуть ощущение от прикосновения. – Просто попытайтесь… попытайтесь не мешать группе, Годжо-сан. Пожалуйста. Годжо кивает и начинает уходить всё дальше от заряженного воздуха. Сугуру сжимает ладони в кулаки и игнорирует фантомные ощущения, продирающие себе путь к его коже, наплевав на его сопротивление. Он пытается посвятить себя словам экскурсовода, но не улавливает их значение, потому что его внимание разбито на осколки хрупкого бокала, попавшего в руки неаккуратного ребёнка. Отрешённый взгляд Сугуру абсолютно случайно возвращается к скульптуре из прошлого зала. Её неровные края кажутся ещё острее сейчас, её закручивающиеся изгибы – ещё хаотичнее. Группа начинает продвигаться дальше, но Сугуру стоит ещё пару секунд. Хаос и гармония заключены в вечном конфликте, придавая друг другу смысл так, что это ощущается одновременно невыносимо и неизбежно. Он смотрит ещё несколько секунд, а потом возвращается к студентам.

—

Сатору

Обед наступил быстрее, чем Сатору ожидал, но он подозревает, что это связано с его мыслями, полностью занятыми профессором, а ещё с тем фактом, что он определённо, без единого сомнения, нравится Сугуру. Кафе гудит приглушённой болтовнёй, скрипом стульев и звоном подносов. Сатору палочками возит свой рис с карри по тарелке, царапая её картон. Правую руку ломит от воспоминания о том, как Сугуру не только коснулся, но и держал его. Конечно, Сугуру делал это не намеренно, а только потому, что Сатору не смотрел под ноги и по удобному стечению обстоятельств оказался впечатанным в Сугуру, словно это сцена из какого-то глупого и чрезмерно романтичного аниме, но всё равно. Чувство отпечаталось на нём, свет навсегда запечатлён на фотографии. Сатору откидывается на стуле, лампы над которым светят слишком резко. Его взгляд проходится по пространству, необъяснимо притягиваясь к месту, где Сатору несколько минут назад увидел Сугуру. Их глаза встретились на мгновение. Недостаточно долгое, чтобы что-то значить, но, тем не менее… это мгновение всё равно что-то значило, разве нет? Сугуру наблюдал за ним. Он уверен, что студенты за соседним столиком могут услышать его бешеное сердцебиение, разогнавшееся от одной этой мысли. Его профессор. Мужчина старше, хладнокровнее, имеющий больше власти. Сатору ему нравится. Грудная клетка Сатору сжимается, а под рёбрами смешиваются радостное опьянение и страх. Если бы Сугуру не хотел этого – не хотел его, – то он бы уже что-нибудь сказал лично Сатору или администрации университета. Он бы положил конец шуточному флирту, перерезал бы натянутую между ними нить напряжения. Если бы Сугуру хотел, он бы мог сделать так, чтобы всё происходящее исчезло в мгновение ока. Сугуру бы не краснел и не запинался. Но он ничего не сказал, и, может быть, в этом и заключается самая страшная часть. «Планеты, – думает Сатору. – Огромные планеты, находящиеся за пределами пояса малых планет – Юпитер и Сатурн – сейчас обе висят над горизонтом». Он уверен в правильности этой информации так же сильно, как в том, что Сугуру испытывает к нему чувства. Этот факт встал на своё место с абсолютной точностью, как неизменная и неотвратимая орбита небесного тела. Впрочем, легче от этого не стало. Он без понятия, что ему делать с этим пониманием, с этой уверенностью в том, что между ними существует что-то неотрицаемое. Ему нравится Сугуру. Не слабо и мимолётно, как это было с другими, а необъятно и нескончаемо, словно он смотрит на ночное небо и понимает, насколько ничтожен перед его величием. И он нравится Сугуру. Сложному, собранному, осторожному Сугуру, который казался ему недоступным и непоколебимым, пока Сатору не прорвался сквозь невидимые стены и не подглядел за тем, что лежит за ними. И что теперь? Телефон жужжит на столике, и Сатору сразу же бросает палочки, чтобы проверить уведомление. Оно из группового чата, в котором состоят ещё двадцать девять студентов и Сугуру. [12:34] звездочёт: Всем добрый день. Надеюсь, что вы наслаждаетесь экскурсией! Напоминаю, что в ближайший час вы можете просто походить и посмотреть всё, что хотите. В листе рефлексии есть пункт, где вам нужно будет провести анализ экспоната на свой выбор. Пожалуйста, воспользуйтесь этим часом для выполнения данного задания. Мы продолжим экскурсию в 13:45. Сатору пару секунд просто смотрит на имя отправителя, а потом отодвигает тарелку и встаёт. Он потягивается, пытаясь расслабить мышцы и избавиться от тревожного ощущения. У него пока нет желания заполнять лист рефлексии, а вот бесцельно побродить – это именно то, что ему сейчас нужно. Гул кафе уходит на задний план, когда Сатору выходит в широкие коридоры музея, где сквозь высокие окна льётся полуденное солнце, раскрашивая деревянные полы сияющими узорами. Сатору уходит в выставочные залы. Экспонаты, мимо которых он проходит, смешиваются в одно пятно: картины в приглушённых оттенках, изящная керамика под стеклом, скульптуры невероятных силуэтов и форм. Его взгляд проходится по всему этому без особого внимания. Даже когда он проходит мимо зала естествознания, ничего не цепляет его так, как это обычно делает наука. Сатору, едва заинтересованный, наклоняется и рассматривает насекомых, прицепленных на иголки, и фотографии бактерий под микроскопами, а потом уходит, так ничем и не привлечённый. Завернув за угол, Сатору оказывается в более тихой части музея. По периметру комнаты на одном уровне висят картины в позолоченных рамах с орнаментами. Сатору медленно проходит мимо каждой из них, окидывая поверхностным взглядом, и ищет полотно, которое зацепит его внимание настолько сильно, чтобы он смог написать о нём. Пейзажи превращаются в портреты, цвета – в фигуры, смыслы – в шум. Однако спустя пару минут его внимание привлекает картина рядом с дверью в другой зал. Она немного криво повешена, словно её тут быть не должно, но она всё равно требует посмотреть на себя. Краски на ней глубокие и насыщенные: багровый цвет режет по фону из тёмно-лилового и кромешно-чёрного. По центру стоит словно надломанный силуэт. Его голова откинута назад так, что на ум кроме агонии ничего больше не приходит. Сатору подходит ближе, и детали становятся резче и чётче с каждым его шагом. Лицо человека на картине не прорисовано, но мучения на нём ни с чем не спутать. Он вскидывает руки и выворачивает пальцы, будто в попытке ухватиться за что-то, до чего не может дотянуться, а тело скручивается вовнутрь. Мазки, нанесённые с явной агрессией, довершают хаотичное и тяжёлое ощущение… боли. Сатору взглядом обводит размытые очертания силуэта. Его агония будто распространяется за пределы тела, заполняет полотно и разливается в окружающем картину пространстве. Чем дольше Сатору смотрит, тем больше ему кажется, что картина притягивает его в свой хаос, и он падает в неё. Сатору громко глотает, в горле пересохло. Вот что значит хотеть чего-то настолько сильно, что оно разрушает тебя? Пытаясь дотянуться, добровольно превращаться в ничто, даже если этот вес уничтожает тебя изнутри? Спустя долю секунды после зарождения этой мысли, Сатору мотает головой и поспешно проходит мимо картины в соседний зал. Однако легче не становится, потому что его глаза моментально падают на профессора, стоящего напротив картины в центре комнаты. Сатору запинается об свои же ноги, а сердце начинает тонуть в зыбучих песках.

Сугуру

По молчаливым просторам полотна растягиваются бескрайние приглушённые краски: мрачный серый оттенок и резкие ломаные мазки бледно-голубого. Это такие оттенки, которые шепчут о бурях, что уже прошли, но оставили небо скорбящим и в синяках. По центру стоит одинокая фигура, силуэт которой вырисовывается на фоне слабейшего подобия света, наклонённый… нет, придавленный чем-то. На табличке с названием, висящей рядом, написано простое: «Одиночество». Сугуру склоняет голову, изучая фигуру. Она не двигается, но и не падает, застыв в парадоксе движения и его отсутствия. Ему вспоминаются дни, что он проводил, наматывая круги по углам квартиры, пока в голове нескончаемо крутились мысли, слишком запутанные, чтобы разобрать их, но слишком настойчивые, чтобы игнорировать. Наверное, ничего особо не поменялось, но… – Вам нравится? Сугуру моргает, вырванный из забытья слишком знакомым голосом. Ему не нужно поворачиваться, чтобы понять, кто это. У Годжо есть невероятная способность проскальзывать в пустоты жизни Сугуру, будучи туда даже незваным, словно он солнечный свет, льющийся сквозь щели между неплотно задёрнутыми шторами рано утром. И это всегда происходит в моменты, когда Сугуру меньше всего этого ожидает, когда ему спокойно и он пытается отключиться от беспорядка, коим является его жизнь. Мягкие шаги, шуршание одежды, и вот Годжо уже стоит прямо рядом с Сугуру. Он делает это так быстро и легко, будто это задумано самой судьбой. В голове начинают проноситься воспоминания их мимолётного столкновения, но он подавляет их. – Тут есть… о чём подумать, – тихо отвечает Сугуру спустя мгновение. – Это Вы так замаскировали фразу «она мне не нравится»? Сугуру позволяет себе совсем-совсем слабо улыбнуться. – Она очень даже нравится мне. Просто от неё веет одиночеством, – он лениво показывает рукой на картину. – Видите, свет едва дотягивается до человека, а пейзаж и вовсе его поглощает. Это больше, чем просто одиночество. Скорее изоляция. И от неё ещё веет необратимостью, словно что-то было утеряно. Годжо ничего не говорит. Сугуру ждёт от него какой-нибудь бестактный комментарий или откровенную фразу, от которой Сугуру придётся вновь справляться с чувством вины, но вместо этого Годжо подходит ближе к картине, чтобы получше её рассмотреть. – Может быть и так, – наконец говорит Годжо, но голосом тише привычного. – Но это не значит, что не может быть по-другому. – В плане? – Посмотрите на свет. Да, он не сильный, но он есть. Чем-то похож на свет звезды. Сугуру кусает щеку, чтобы не дать ещё одной глупой улыбке прорваться. Годжо, по-видимому, при любой удобной возможности связывает вещи и явления с космосом. Это… обаятельно. В определённой странной манере. – Вы знаете, как много времени нужно свету большинства звёзд, чтобы достичь нас? Тысячи, иногда миллионы лет. К моменту, когда мы его увидим, звезды уже может и не существовать. Она сгорает. Но всё же, её свет продолжает искать путь сюда. К нам. Сугуру не отводит глаз от Годжо, весь внимание. – Этот человек, – продолжает Годжо, – не просто окружён темнотой. Да, он пойман в ней, но вот это сияние? Оно пытается достичь его, прямо как свет звёзд. Может, он чувствует себя потерянным, может, он чувствует себя незначительным, но свет – это доказательство, что он не в полном одиночестве. Это как… напоминание, что что-то всё ещё пытается связаться с ним даже сквозь невообразимые расстояния. Сугуру вновь обращает взор на картину, чтобы взглянуть на неё под новым углом. В его интерпретацию просачиваются слова Годжо и рассеивают мрачность, что Сугуру видел до этого, и превращают её во что-то, похожее больше на надежду. Слабое сияние теперь ощущается намеренным и настойчивым, а позу человека запросто можно принять за терпеливое ожидание. – Я и не смотрел на это с такой стороны. Годжо пожимает плечами. – В космосе, да и в мире в целом, ничего никогда не является абсолютно статичным. Всё всегда двигается. Так что, может быть и эта картина не про одиночество или что-то такое, а про мгновение перед изменениями, которые ещё не видно за горизонтом. Про переход в новое. Сугуру смотрит на Годжо, и не просто быстрым взглядом как раньше, а по-настоящему смотрит. Обычно неизменное озорство заменило вдумчивое выражение лица, а бушующие воды его глаз улеглись и осторожно лижут песок на берегу. Сугуру удивлён, но он не до конца понимает почему. Годжо умён, полон красок и жизни, и из всех людей, смотрящих на что-нибудь, на первый взгляд лишённое надежды, именно он должен быть тем, кто находит там весь возможный свет. Годжо встречается с ним взглядом и улыбается, привычно приподнимая уголок губ: – Что? – Да просто… это очень хорошая интерпретация. Я впечатлён, Годжо-сан. Правда.

Сатору

Весь мир стал мягким, неустойчивым и тошнотворно сладким. Настолько, что Сатору всерьёз волнуется о том, как бы его не вывернуло прямо на начищенные туфли Сугуру. Его руки потяжелели, их колет, и он не может ими управлять. На ноги некомфортно давит, а может и наоборот, им слишком свободно, и поэтому он переминается на них, чтобы ощущение ослабло. «Я впечатлён». «Я впечатлён». «Я впечатлён». Несмотря на слова всех окружающих его людей, Сатору никогда не считал себя впечатляющим, и он определённо не намеревался впечатлять сейчас. Всё, что он сделал – это озвучил своё мнение о картине. Он не сделал ничего настолько изумляющего, но похвала Сугуру пускает по его венам так много серотонина, что на несколько секунд ему кажется, будто он левитирует, опьяневший гордостью. Он – порция мороженого в знойный летний день, беспомощно тающее под открытыми лучами солнца. Он говорит себе, что это просто слова, которые изначально говорят с намерением подбодрить студентов и сделать их увереннее, что подобные фразы – это токены в обмен на очки самооценки. Он говорит себе, что Сугуру уже сам провёл этот впечатляющий анализ картины, потому что Сугуру умный и вдумчивый. Он говорит себе, что Сугуру сказал это без какой-либо задней мысли. Однако, когда тёмная глубина его глаз не даёт Сатору сдвинуться с места, он моментально начинает сомневаться в этой философии. Сатору мягко улыбается и опирается на стену рядом с картиной. Что-то, похожее на уверенность, прорезает к нему путь. – Не удивляйтесь Вы так, профессор. К тому же я просто использую все те знания, которым Вы меня учили в течение семестра. Астрофизика достаточно сильно связана с остальными немного более бесполезными вещами в нашей жизни, чем я думал. Губы Сугуру изгибаются, и смех вырывается быстрее, чем он успевает его остановить. Звук мягкий, низкий и обнажённый, и воздух из лёгких Сатору выбивает ещё до того, как у него появляется шанс защититься. Он слышит своё сердцебиение в ушах, а кровь рьяно несётся по телу. Абсолютно импульсивно Сатору продвигается по стене, чтобы быть на чуть-чуть ближе к Сугуру. Он кидает быстрый взгляд в сторону входа. Они в полном одиночестве. «Будь осторожен. Будь очень осторожен». Прочистив горло, Сатору спрашивает: – Какие у Вас планы на завтра? Вопрос ощущается достаточно невинным, когда вылетает изо рта, но как только он повисает в воздухе, пульс Сатору резко подскакивает, а паника вгоняет в него свои когти. «Почему я так обыденно это произнёс? Или это звучало не слишком обыденно? Он не думает, что я зову его на свидание? А я зову его на свидание? Боже, зачем я вообще спросил это?» Улыбка Сугуру становится слабее, отступая за привычный щит апатии. – Завтра? Я не знаю. Скорее всего, просто буду читать дома. – О, окей, – отвечает Сатору на одном выдохе. «Не делай этого. Не делай этого. Не делай этого. Просто замолчи и закрой тему. Ему станет мерзко, и он разозлится, а потом доложит администрации университета, а потом мама с папой запретят мне продолжать учиться на астрофизике, а потом моя жизнь так и закончится. Но… но если я нравлюсь Сугуру, то, может быть, нам стоит поговорить об этом, или-или…» – Вы в порядке? – уклончиво спрашивает Сугуру. – Вы как будто сейчас упадёте в обморок. Несмотря на то, насколько сильно ему сдавило горло, несмотря на то, как его язык, кажется, отказывается подчиняться и формулировать связную речь, несмотря на каждую мысль, что кричит ему остановиться, Сатору давит дальше. «О боже. О боже. О боже. Что ты, блять, делаешь?» – Я просто, знаете, я-я думал, что, может быть, типа, если Вы не… если у Вас нет никаких дел, мы можем, эм, я не знаю, я просто… – Годжо-сан, – перебивает Сугуру тоном, в котором безошибочно угадывается предупреждение. Брови нахмурены, красивые – что? – черты лица исказились неодобрением. «Сука. Он ненавидит меня. Он определённо ненавидит меня». – Я ценю то, что Вы хотели мне предложить, но я сомневаюсь, что это было бы приемлемо. Слова бьют сильнее, чем Сатору ожидал. Сугуру должен оставаться вежливым, но сквозь стену льда в словах видно отчаянное желание сделать так, чтобы Сатору отступил. Сатору сразу же порывается сгладить обстановку и поднимает руки, будто пытаясь реальными движениями отмахнуть напряжение. – Нет-нет! Я не подразумевал ничего, эм, ничего странного или непрофессионального или… что там ещё может быть. Просто, ну как бы, в качестве… коллег? Типа… того? Сатору стыдно от того, как он заикается. Это жалко. Ещё хуже и тяжелее становится из-за того, что ему вдруг стало страшно. Он чуть не позвал на свидание Сугуру – своего профессора. Какого хуя он творит? Как он здесь оказался? Зачем он вообще открыл рот? Почему он подумал, что это хорошая идея? – Я знаю, что Вы пытаетесь сказать, – медленно говорит Сугуру, словно пытаясь добиться того, чтобы каждое слово полностью осело в голове Сатору. – Но я думаю, что будет лучше, если наши взаимодействия останутся в пределах аудитории. Вы понимаете меня? Сердце Сатору переворачивается прямо посреди своего бешеного темпа, и на одно короткое мучительное мгновение он решает попробовать снова и объяснить всё, что без остановки крутилось в его голове с фестиваля. Например, «я вполне уверен, что Вы мне нравитесь» или «я вполне уверен, что я нравлюсь Вам» или «может быть, было бы круто, если бы мы встречались». – Да-да, конечно. Полностью. Я понимаю, – «Но я нравлюсь Вам. Я знаю, что нравлюсь. Я вижу это». – Просто… я думал, что Вы можете… В зал входит группа студентов, от которой разносится шёпот разговоров, без проблем распространяющийся по всему пространству. Сатору видит напряжение в очертании челюсти Сугуру, видит дискомфорт, вырезанный на каждой черте лица и проявляющийся в том, как он переминается с ноги на ногу. «Я заставил его чувствовать себя дискомфортно» – вдруг понимает Сатору. Но разве им не стоит поговорить об этом? Разве им не стоит взглянуть в глаза друг другу и вот этому между ними? – Наслаждайтесь оставшимся свободным временем, Годжо-сан, – заканчивает Сугуру. Сатору даже толком не предоставляется возможность попрощаться, потому что Сугуру уже идёт мимо него в следующий зал. Как бы сильно он ни хотел пойти вслед, Сатору стоит и наблюдает за уходящим силуэтом, пока не остаётся в одиночестве. – Блять, – бормочет Сатору под нос. Он поднимает руки и закрывает ими глаза, пряча лицо от мира. Теперь он точно дошёл до конечной. Он не может поверить в то, что он собирался позвать на свидание своего преподавателя. Как он дошёл до этого? Что он вообще ожидал от Сугуру, каких слов? Понятное дело, что Сугуру должен был ему отказать. Порыв позвать его появился из воздуха, и ко всему прочему, Сатору всё ещё просто Сатору. Он всё ещё студент, и, раз уж на то пошло, от других он ничем не отличается. Сугуру один раз сказал, что впечатлён, а ему, блять, и хватило, чтобы набраться откуда-то смелости. – Какой же ты тупой, какой же ты тупой… Остаток дня проходит размыто. Сатору не сталкивается с Сугуру взглядами и не пытается подойти ближе, чтобы коснуться с ним руками. Если честно, он удивлён, что его ещё не выгнали. В поезде до дома тихо. Едва слышная вибрация рельс в идеале должна успокаивать, но она никак не помогает беспокойным мыслям Сатору. Он сидит, сгорбившись и стиснув телефон с открытыми «Сообщениями». Дисплей гаснет под большим пальцем. «Просто скажи что-нибудь. Просто извинись. Спокойно, дружелюбно и ненавязчиво. Это легко». Сатору кажется, будто он только что приземлился на Венере, потому что на лёгкие невероятно сильно давит атмосфера. Он открывает чат с Сугуру и пару раз проводит языком по нижней губе, потерянный в мыслях. Курсор в строке сообщений осуждающе мигает на него. Черновик [17:02] Я: Здравствуйте. Простите, если сделал ситуацию неловкой сегодня. Я не имел в виду ничего неправильного или странного. Спасибо за чудесную экскурсию. Он смотрит на сообщение целую минуту, пока его палец дрожит над кнопкой «Отправить». «А если после этого станет только хуже? А если он подумает, что я просто опять действую ему на нервы?» Сатору стучит ногой под ритм сердцебиения, пока в груди разрастается тревога. Но прежде чем в голове успевает появиться ещё больше мыслей, он уже нажимает «Отправить» и сразу же блокирует экран. Телефон летит на соседнее сидение – мера предосторожности в случае, если отправленное сообщение отравит его или телефон внезапно решит взорваться. Шум от тихого стука колёс наполняет неуютную тишину, пока Сатору смотрит в окно. Отражение слабое, но он всё равно видит тяжёлую усталость в отражающемся взгляде. Особенно хорошо прочерчены морщины между бровями. Минуты ползут медленно. Мысли проходятся по каждому худшему сценарию, по каждой возможной реакции. Ему не надо было открывать рот. Ему надо было сдержаться. Ему не надо было пытаться вынести на свет то, что между ними происходит. О чём он вообще думал? Нормально себя вести больше не умеем, блять? Звук пришедшего уведомления оглушает даже на фоне грохота поезда. Сатору хватает его и быстро вводит пароль. [17:07] звездочёт: Ничего страшного. Хороших Вам выходных. Несколько секунд Сатору просто смотрит на сообщение, слова которого расплываются, пока его окатывает волна облегчения. Сатору откидывается на спинку и не может сдержать улыбку, даже несмотря на чувство ужаса, вцепившееся со всех сторон. Он буквально позвал своего преподавателя на свидание, и если этого недостаточно, чтобы на него написали докладную и создали ему проблем, значит, Сатору был прав. Он нравится Сугуру. Он сильно нравится Сугуру, раз уж ему позволили что-то настолько безрассудное. Он закусывает нижнюю губу и поднимает телефон, чтобы снова напечатать сообщение. Если он уже так далеко зашёл, в принципе, можно и… [17:08] Я: 🙂

Сугуру

Не стоит. Он ещё сегодня ответил отказом на самое наглое предложение Годжо, что вообще было за два месяца, и вот это только подаст двусмысленные сигналы. Ему правда, правда не стоит. То, что ему стоит сделать, так это поменять номер телефона. Вот именно по этой причине он старается не увлекаться людьми. По этой причине он остаётся в стенах своей квартиры, частично по этой причине всегда носит наушники. Ощущать что-либо наподобие страсти, влечения, любви – это не что иное, как проклятие. Сугуру не может позволить ему властвовать над собой. Сугуру годами его избегал, держал этот яд на расстоянии вытянутой руки, но вот оно, снова тут как тут. Из-за него одно только касание человека, с которым он не должен даже связываться, кружит ему голову. Из-за него становится сильно сложнее говорить «нет» на предложение, явно подразумевавшее свидание. Из-за него невозможно устоять от глупого ответа на сообщение, которое, он уверен, только запутает происходящее ещё больше. Он просто не может сдержаться, не может справиться с желанием, которого не должно быть. Подобные проклятия не оставляют тебе свободу воли. Сугуру мог отказывать Годжо раньше, но в этот раз он так просто не выберется. [17:10] Я: 🙂 Сугуру смотрит, как оно отправляется. Сугуру заполняет голову музыкой, чтобы потопить свою собственную слабость. Сугуру пытается делать вид, что он не допустил ошибку, что он не несёт на плечах огромный багаж вины, куда бы он ни пошёл. Сугуру напоминает себе, что он лучше, что ему нужно быть лучше. Вечером Сугуру не может уснуть и несколько часов лежит, вперив взгляд в потолок, и думает о Годжо Сатору. О его касаниях. О его улыбке. О его тепле, совсем мимолётном, но остающимся так надолго, что Сугуру не может перестать проигрывать заевшую пластинку воспоминания. Сугуру не хочет думать о Годжо Сатору, но в конце концов, он проклят. Он падает, и невредимым вернуться он не сможет. Именно это и есть проклятие.