ИМЕНА ОГНЯ

Трое всадников мчались по равнине так, словно за ними гнались все балроги Ангбанда. Келегорм, Куруфин и Карантир не обменивались ни словом, но в их глазах застыл одинаковый, хтонический ужас. Ожоги на руках пульсировали в такт их бешеному сердцебиению, напоминая о неудаче, но в ушах все еще звенел голос Тингола. — Он сумасшедший, — наконец выдавил Карантир, когда они остановились у ручья, чтобы остудить руки. — Он превратился в безумного лесного тролля. Жениться на гномке? Маэдрос убьет нас только за то, что мы принесли эту весть. — Он угрожал разбить Сильмарилл, — тихо проговорил Куруфин, глядя на свои почерневшие пальцы. — Он не шутил. В его глазах не было света Амана, там была пустота и холодный расчет. Он уничтожит камень, если мы нападем. Он уничтожит нашу Клятву. Келегорм содрогнулся, вспоминая, с каким пренебрежением Тингол бросил сокровище на стол.— Мы должны рассказать остальным, — сказал он, с трудом запрыгивая в седло. — Но как сказать Маэдросу, что для спасения камня кому-то из нас придется… — он не договорил, его лицо исказилось в гримасе отвращения. Они пришпорили коней, уносясь к Химрингу, неся с собой самую позорную и нелепую весть в истории Первой Эпохи. * * * В Химринге стояла такая тишина, что было слышно, как в камине потрескивают дрова. Маэдрос Высокий стоял у окна, его единственная рука крепко сжимала подоконник. Позади него, в тени огромного стола, сгрудились остальные братья. Амрод и Амрас переглядывались с плохо скрываемым страхом. Маглор нервно перебирал пальцами по струнам лютни, но инструмент молчал. Маэдрос обвел взглядом присутствующих, и его голос прозвучал подобно удару молота. — Это вы двое нарвались! — он полоснул взглядом Келегорма и Куруфина. — Вы действительно оскорбили Лютиэн, и теперь нам всем за это платить. Тингол не просто взбешен, он издевается над нами, и у него на это есть все основания. — Повтори еще раз, — медленно, словно каждое слово весило фунт свинца, произнес Маэдрос. — Что именно сказал Тингол? Келегорм, чьи руки всё еще были забинтованы и пропитаны целебными мазями, сглотнул. Его лицо, обычно дерзкое и красивое, сейчас выражало крайнюю степень унижения. — Он сказал… что отдаст Камень. При условии, что один из нас женится на гномке. И только когда у неё родится дитя, Сильмарилл будет передан младенцу в качестве дара. — На гномке? — Маглор издал звук, средний между смешком и всхлипом. — Тингол? Который ненавидит Наугрим больше, чем орков? Он издевается над нами. Это ловушка. — Это не просто ловушка, — Куруфин подал голос из угла, его глаза лихорадочно блестели. — Он обещал разбить камень на наковальне, если мы попытаемся взять Менегот силой. Маэдрос, он не блефовал. Он смотрел на Сильмарилл как на кусок битого стекла. Он назвал нас падальщиками и припомнил нам всё — Альквалондэ, Лосгар, даже твое спасение Фингоном. Он знал такие подробности, будто сам стоял за нашими спинами все эти годы. Маэдрос обернулся. Его лицо было бледным, в глазах горел огонь Клятвы, смешанный с ледяным отчаянием. — Клятва требует вернуть камни, — прошептал он. — Клятва не говорит, какими жертвами. Но это… это позор, который не смыть и в Палатах Мандоса. Куруфин поспешно отступил на шаг, выставив ладони перед собой. — Я женат! — выпалил он, и в его голосе сквозило почти постыдное облегчение. — У меня есть сын, мой долг перед родом исполнен. Я в этом не участвую. Маэдрос даже не посмотрел на него. Его тяжелый, обвиняющий взор переместился на Келегорма, который до этого момента стоял, гордо выпрямившись. — А ты… — Маэдрос сделал шаг к брату. — Ты зачем Тинголу сказал про бороды его внуков? Ты хоть понимаешь, что ты сделал? Ты ударил его по самому больному, и теперь он вывернул это против нас так, что тошно даже Валар. Келегорм, которого братья звали Турко, внезапно побледнел. Вся его дерзость испарилась, сменившись подлинным, первобытным ужасом. Он представил условие короля — гномку с крутым нравом и густой бородой — и его затрясло. — Я не буду… — прохрипел он, отступая к стене. — Я лучше брошусь на меч! Слышишь, Маэдрос? Я прямо сейчас это сделаю, но я не коснусь бороды в брачную ночь! Маэдрос устало махнул рукой, пресекая начавшуюся истерику. — Кончай паясничать, Турко. Твое геройство нам сейчас не поможет. Штурмовать Менегот — значит уничтожить Сильмарилл, Тингол ясно дал это понять. У нас нет выбора. Маэдрос обвел взглядом оставшихся холостых братьев. — Значит, будем тянуть жребий. На шестерых. Я. Маглор. Келегорм. Карантир. И вы, близнецы. Один из нас должен пойти в Ногрод или Белегост, найти там… госпожу из достойного дома и… совершить это. Ради Сильмарилла. Ради Клятвы. — Маэдрос, ты старший, — заикнулся Карантир, но под тяжелым взглядом брата осекся. — Нет, я просто к тому, что я и так веду дела с гномами. Я их знаю. Но жениться? У них же бороды! Они поют про золото и камни даже во сне! — Жребий, — коротко бросил Маэдрос. — Больше нет путей. Маэдрос достал короткий кинжал и положил его на стол. Рядом он положил шесть небольших кожаных ремешков. Один из них он подрезал с края. — Тяните, — приказал он. — Кто вытянет короткий, тот отправляется к Наугрим. И да помогут нам Валар, если они еще слушают наши имена. Братья подходили к столу по одному. Воздух в зале стал тяжелым, как перед грозой. Первым подошел Карантир — потный, с дрожащими пальцами. Он вытянул длинный ремешок и бессильно осел на скамью, закрыв лицо руками. За ним последовали близнецы — оба остались «в безопасности», хотя их лица были серыми от напряжения. Остались трое: Маэдрос, Маглор и Келегорм. На столе лежали три ремешка. — Если это буду я, — прошипел Келегорм, — я выкраду ее и запру в самой далекой башне. Но я сделаю это ради отца. Он протянул руку и вытянул… длинный. Маэдрос и Маглор посмотрели на два оставшихся ремешка. Маэдрос, бледный, с мертвыми глазами, в которых горела Клятва, ухватился за край кожи — его пальцы даже не дрогнули — и резко дернул. Ремешок оказался длинным. В зале воцарилась тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием. На столе остался последний кусок кожи. Тот самый, короткий. Маглор, лучший певец среди эльдар, чьим голосом заслушивались сами Валар, медленно протянул руку и коснулся его. — Я, — едва слышно произнес Маглор. — Это выпало мне. Он поднял короткий обрывок, и на мгновение в его глазах отразилась вся скорбь мира. Величайший Певец Нолдор, который пел о свете Амана и чистоте звезд, теперь должен был отправиться в подгорные чертоги, чтобы связать свою жизнь с той, кто никогда не видела неба и чьи песни сводились к звону металла о камень. — Маглор… — Маэдрос хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Как утешить брата, которому суждено стать героем самого нелепого и унизительного сказания в истории их народа? — Не надо, — Маглор поднял руку, останавливая его. — Клятва ведет нас. Если ценой за Сильмарилл станет моя песня, заглушенная гномьим топотом, — пусть будет так. По крайней мере, я смогу воспеть это… если найду подходящие рифмы для «бороды» и «наковальни». Келегорм прикрыл рот рукой, пытаясь скрыть то ли нервный смешок, то ли стон ужаса. Карантир же, мгновенно придя в себя от облегчения, уже начал рассуждать вслух: — В Ногроде есть дочь у Азагхала. Или у его главного казначея. У нее, говорят, самые густые бакенбарды в синих горах и приданое в три тысячи золотых слитков. Маглор, тебе понравится. Гномы ценят хорошую музыку… особенно если в ней поется про руду. Маглор посмотрел на брата так, что тот мгновенно замолчал. Великий певец медленно встал, подошел к своей лютне и одним резким движением оборвал струну. Тонкий, жалобный звук пронесся под сводами Химринга. — Готовьте посольство, — сказал он, глядя в пустоту. — И найдите мне самого терпеливого учителя гномьего языка.