Моя весна

✧

   Оставшиеся часы смены Олег провел в подвешенном состоянии. Время, обычно летевшее за работой незаметно, сегодня тянулось словно патока, стекающая с ложки. Волков обслуживал клиентов — пару студентов, забежавших за вечерним кофе, пожилого мужчину, купившего багет к ужину, молодую женщину с коляской, взявшую какао и эклер — но делал он это механически, на автопилоте. Его руки привычно двигались: пробить чек, принять оплату, налить напиток, улыбнуться и пожелать доброго вечера. Когда наконец наступил час закрытия, и последний клиент покинул пекарню, Олег домыл последнюю чашку, тщательно, до блеска вытер ее льняным полотенцем и поставил на полку к остальным. Проверил, плотно ли закрыты дверцы холодильников, все ли розетки выключены из сети. Затем подошел к окну и, потянувшись, выдернул штепсель гирлянды. Маленькие теплые огоньки, так уютно освещавшие витрину весь вечер, разом погасли, и пекарня погрузилась в полумрак, освещаемый лишь тусклой лампой у входа. Волков снял с крючка свое черное пальто, застегнул его до самого горла, подняв воротник, и обмотал шею красным шарфом. В последний раз окинул взглядом опустевший зал, задержавшись на столике у окна, за которым еще несколько часов назад сидел Сережа, и толкнул входную дверь. Выйдя на улицу, он развернулся, вставил ключ в замочную скважину, дважды провернул до щелчка и перевернул табличку с «Открыто» на «Закрыто».  И да, Олег Волков совершенно не понимал намеков.  Не умел считывать то, что лежало не на поверхности, а между слов и жестов. Ему и в голову не приходило, что Сережа оставил свой номер вовсе не для того, чтобы перевести какие-то жалкие чаевые за круассан и кофе. Что этот жест — завуалированное, робкое, но приглашение к диалогу. Способ получить заветный номер самого Олега, не спрашивая его вживую, лицом к лицу.   Олег же, с его прямолинейным, солдатским складом ума, воспринял все буквально.  Клиент хочет оставить чаевые. Клиенту неудобно, что он не сделал этого наличными. Клиент предлагает способ это исправить. Значит, надо дать ему такую возможность. В конце концов, он ведь работает в пекарне, и чаевые — это часть его заработка. Отказываться было бы глупо. Хотя, положа руку на сердце, Олег совершенно не хотел брать с Сережи никаких денег. Ни чаевых, ни платы за кофе, ни за круассан. И если бы это было уместно, если бы не выглядело дико и не подрывало дружелюбный имидж заведения, Волков бы с радостью делал для него хоть по десять круассанов с двойным шоколадом в день. Совершенно бесплатно. Но выбирать себе любимчиков среди клиентов было бы непрофессионально. Это портило бы атмосферу, теплого, но все же делового гостеприимства, которую так старательно создавала Татьяна Михайловна. Олег не имел права ставить одного посетителя выше других, как бы сильно ему этого ни хотелось. 

✧

   Когда Олег спустился в метро и ступил на эскалатор, уходящий в недра московской подземки, его первым, почти инстинктивным желанием было нащупать в кармане пальто пачку сигарет. Пальцы сами собой сжались вокруг прямоугольного картонного блока, и он едва не вытащил его, прежде чем осознал, что стоит на эскалаторе, и курить здесь, мягко говоря, не принято. Он мгновенно пожалел, что не задержался на улице, чтобы сделать пару торопливых, глубоких затяжек, выпустить дым в промозглое небо и хоть немного снять гудящее напряжение, что поселилось в груди и не желало уходить. Вообще курил он не так часто.  В армии это было скорее дорогим ритуалом, способом скоротать редкие минуты затишья, чем физической потребностью. Но за последние дни, сам того не замечая, он зачастил. Сначала одна сигарета перед сменой, потом еще одна после, потом, глядишь, и в перерыве между парами. Олег зашел в полупустой вагон, пахнущий чужими духами, и, прислонившись плечом к холодной металлической стойке у двери, нащупал в кармане пальто сложенную салфетку. Она была на месте. Он провел по ней пальцами сквозь ткань, словно проверяя, не исчезла ли она. Волков решил, что напишет Сереже позже, когда вернется в квартиру. Хотя, положа руку на сердце, он понятия не имел, что должен написать.  Волков вытащил из другого кармана свой старенький складной телефон и раскрыл его. Экран засветился тусклым, чуть синеватым светом, высвечивая список пропущенных событий. Несколько звонков от Вадима — этого следовало ожидать. И целая вереница непрочитанных сообщений, львиная доля которых, судя по иконке, тоже принадлежала Дракону. Но среди этого вороха уведомлений затесалось одно, подписанное коротким именем «Володя». Олег, не раздумывая, открыл его первым. «Чтоб не потерять. Встретимся завтра на пересменке?»  Олег улыбнулся краешком губ. Володя не грузил, просто хотел увидеться, возможно, перекинуться парой слов перед тем, как один уйдет с утренней смены, а другой заступит на вечернюю. Волков быстро, почти не задумываясь, нацарапал большим пальцем по кнопкам ответ: «Да, завтра может чуть пораньше приду»   Отправив сообщение, он на секунду задержал взгляд на экране, а затем, глубоко вздохнув, словно перед прыжком в ледяную воду, открыл чат с Вадимом. Сообщения посыпались на него лавиной. Дракон, судя по времени отправки, начал бомбардировать его еще часа два назад и с тех пор не унимался. «Ну что, он приходил?» Потом следующее.  «Я думаю, что он там учится где то. Кто в здравом уме будет на университете кофе пить за триста рублей?» Прошло ещё пол часа.  «Ну что?» «Олежа?» И еще десяток подобных, однотипных, полных нетерпения и какой-то щенячьей одержимости сообщений. Олег читал их, чувствуя, как в груди закипает раздражение. Вадим был невыносим. Он словно превратил поиски черноволосого в главную миссию своей жизни, и Олег, волей случая оказавшийся в эпицентре этой миссии, должен был теперь отдуваться за двоих. Он набрал короткий, сухой ответ, надеясь, что это хоть ненадолго утолит информационный голод Дракона: «Его сегодня не было, только Сергей» Отправил. И уже через секунду, словно Вадим и впрямь сидел, уставившись в экран телефона и гипнотизируя его взглядом, пришел ответ: «Твой рыжий который?» Олег моргнул, перечитывая сообщение. «Твой». Всего одно слово, короткое притяжательное местоимение, но оно резануло его, заставило на мгновение замереть, уставившись в светящийся экран. Они даже знакомы не были толком. Но отчего-то эта формулировка, брошенная Вадимом с его обычной бесцеремонностью, отозвалась внутри странным, теплым эхом, которое Олег поспешил заглушить. «Да, Алтана не было» Написал он, делая особый упор на последнем предложении, чтобы перенаправить внимание Дракона в нужное русло и заставить его отстать от темы Сережи. Но Вадима было не так просто сбить с курса. «Завтра последняя смена перед двумя выходными да? Надо будет как то вычислить его, понять где учится, например. У нас сделка. Помоги мне, Поварешкин» Олег стоял в полупустом вагоне метро, держась одной рукой за холодный поручень над головой, а другой сжимая телефон. Два месяца бесплатной аренды в обмен на содействие в этой дурацкой, авантюрной охоте на черноволосого парня с косичками.

✧

    Когда Олег наконец добрался до квартиры, поднявшись пешком по лестнице на пятый этаж, он чувствовал себя выжатым словно тряпка. Усталость была не столько физической, сколько какой-то нервной, скопившейся за весь этот бесконечно длинный день.  Он только поднес руку к дверному звонку, как дверь распахнулась сама собой, словно Вадим стоял по ту сторону, прижавшись ухом к замочной скважине и дожидаясь его шагов на лестничной клетке. Дракон предстал перед ним во всей своей красе, облаченный в спортивный костюм «Адидас». Кофта на молнии, которая была демонстративно расстегнута до самого низа, открывая вид на рельефные мышцы пресса. Он распахнул дверь с таким галантным, утрированно-церемонным жестом, словно перед ним стояла не суровая фигура Олега, а хрупкая фарфоровая кукла, которую он намеревался лично проводить на кухню. — Оделся бы хотя бы нормально. — Буркнул Олег, перешагивая порог и даже не удостоив друга взглядом. Волков сразу же свернул в коридор, направляясь к своей комнате, и на ходу принялся освобождаться от верхней одежды. Сначала скинул с плеча тяжелый вузовский рюкзак, набитый учебниками, который с глухим стуком приземлился на край незастеленной кровати. Затем, присев на корточки, стащил с ног промокшие кроссовки, оставив их сиротливо стоять у порога комнаты. Следом полетело и черное пальто — он начал стягивать его с плеч, намереваясь просто бросить на спинку стула или кровать, но не успел. Вадим, следовавший за ним по пятам словно тень, проявил несвойственную ему прыть. В его движениях не было и намека на джентльменство, скорее расчетливая угодливость подлизы, который что-то задумал. Он ловко вырвал пальто из рук Олега, намереваясь, видимо, собственноручно повесить его на плечики в шкафу — жест, который должен был символизировать его исключительное расположение и готовность к дальнейшим переговорам. Дракон встряхнул тяжелое пальто, расправляя лакированную ткань, и в этот момент из глубокого кармана, описав в воздухе короткую, невесомую дугу, выпорхнула бумажная салфетка. Она плавно, словно осенний лист, спланировала на потертый паркет и замерла у ног Вадима, исписанной стороной вверх. Он, скорее всего, не обратил бы на нее никакого внимания. Мало ли какого мусора набирается в карманах за день? Но его взгляд случайно метнулся к лицу Олега, а глаза Волкова, обычно холодные и отстраненные, в этот момент округлились с таким выражением почти детского, панического ужаса, словно из кармана выпала не бумажка, а, по меньшей мере неразорвавшаяся граната. Вадим присвистнул.  Быстро, одним движением, закинул пальто в шкаф, даже не потрудившись повесить его на вешалку, и, наклонившись, подхватил салфетку с пола свободной рукой. Олег стоял напротив, прислонившись плечом к дверному косяку своей комнаты и скрестив руки на груди. Он смотрел на Вадима выжидающе, исподлобья, и не делал ни малейшей попытки отобрать свою собственность. Во-первых, это выглядело бы жалко. Во-вторых, он боялся, что в процессе борьбы хрупкая бумажка может порваться, и тогда номер, выведенный аккуратным почерком превратится в бесполезный набор цифр. Вадим быстро пробежался глазами по написанному. Его губы беззвучно зашевелились, проговаривая слова, а затем растянулись в ту самую, наглую ухмылку, от которой Олегу всегда хотелось то ли закатить глаза, то ли дать ему подзатыльник. Он присвистнул еще раз, на этот раз громче и выразительнее.  — Емае... — Протянул он, качая головой с деланым восхищением. — Пока я туда-сюда ношусь, ты уже вон че... — Он неопределенно покрутил салфеткой в воздухе, словно это был вещественный трофей. — Ну, ты написал ему или нет? Олег перевел на него взгляд, полный такого искреннего, неподдельного недоумения, словно Вадим только что спросил, не хочет ли он отрастить крылья и улететь в теплые края. — Нет? — Ответил он, и в его голосе звучала не столько неуверенность, сколько утверждение, что написать было бы совершенно излишним действием. Вадим упер руки в бока, отчего полы его расстегнутой кофты разошлись еще шире, и уставился на Олега как на умалишенного. — Тебе че, мальчики не нравятся? — Начал он, и в его тоне прорезались те самые, скабрезные, пошловатые нотки, которые Олег так не любил. — Да он со стороны, если приглядеться, может и на ба... — Нет. — Резко оборвал его Олег, не дав договорить. Голос его прозвучал жестче, чем он хотел, но слушать дальнейшие рассуждения Вадима о внешности Сережи было выше его сил. Он выдохнул и добавил, уже спокойнее, почти сбивчиво. — То есть... я не собираюсь брать с него чаевые. Мне деньги не нужны. Вадим, услышав это, откровенно прыснул. Смех его был громким, раскатистым, и он, не сдерживаясь, ухватился руками за живот, сгибаясь пополам и чуть ли не всхлипывая от хохота. Олег стоял, прислонившись к косяку, и смотрел на это представление с каменным лицом, ожидая, когда же его друг успокоится и соизволит объяснить причину своего бурного веселья. Наконец, отсмеявшись и вытирая выступившие в уголках глаз слезы, Вадим выпрямился и, все еще улыбаясь, но уже более снисходительно, посмотрел на Олега. — Да он же снимает тебя, дубина. — Сказал Дракон, и в его голосе звучала усталая мудрость человека, повидавшего  сексуальную жизнь, в отличие от Волкова. — Он твой номер хочет, вот свой и оставил. Это ж классика. Обычный клиент, если б хотел чаевые оставить, просто ушел бы. Или, если уж такой принципиальный, картой бы оплатил и сказал: «Добавьте сто рублей к сумме». Что такого-то? А этот специально написал… — Он поднес салфетку к глазам, снова вчитываясь. — «Напишите мне». Не позвоните, заметь, а «напишите». Он боится спугнуть, вот и оставил лазейку, а ты, как баран.  Дракон, закончив свою лекцию, принялся ногтем ковырять что-то в зубах, всем своим видом показывая, что он сказал все, что думал, и теперь дело за малым — чтобы Олег, наконец, включил мозги. Слова Вадима, грубые и бесцеремонные — ударили Волкова, словно обухом по голове. Он и не думал об этом в таком ключе. Даже в голову не приходило. Сережа оставил номер не для чаевых. Сережа оставил номер, потому что... хотел, чтобы Олег ему написал. Потому что попросить напрямую было страшно или неловко. И эта мысль, простая и ошеломляющая одновременно, заставила его сердце забиться быстрее, а к щекам прилила предательская краснота. Он резко выдохнул, прогоняя наваждение, и перевел взгляд на Вадима, который все еще стоял с самодовольным видом, поигрывая салфеткой в пальцах. — Ладно. — Выпалил он, чувствуя, что нужно срочно сменить тему. — Слушай, я выясню, где учится твой этот... дружок. Только отвали от меня, а? С этими словами он решительно шагнул к Вадиму, выхватил салфетку из его пальцев, а затем, уперевшись ладонью в широкую спину друга, ощутимо, но без злобы подтолкнул его в сторону выхода из комнаты. Вадим, послушно сделав пару шагов, оказался в коридоре. Олег, не теряя ни секунды, захлопнул дверь перед его носом и, нащупав задвижку, запер ее изнутри. С той стороны послышался приглушенный, довольный смех и удаляющиеся шаги.

✧

   Было около десяти вечера, когда Олег наконец заставил себя подняться с пола, на котором просидел, прислонившись спиной к двери, добрых полчаса, бессмысленно вертя в пальцах сложенную салфетку.  Сначала душ. Горячие, почти обжигающие струи воды хлестали по напряженным плечам, покрытым редкой россыпью родинок и старыми, едва заметными шрамами. Он стоял под водой долго, упершись руками в кафельную стену и опустив голову, позволяя воде стекать по лицу. После душа Олег тщательно, до скрипа, почистил зубы, глядя в мутноватое зеркало над раковиной на свое отражение — мокрые, потемневшие от воды волосы, прилипшие ко лбу, острые скулы, усталые глаза. Нужно постричься. Затем прошел в комнату, где на спинке стула висел подготовленный пиджак для завтрашних занятий в вузе — он заботливо расправил его, провел ладонью по темной ткани, смахивая невидимые пылинки, и повесил ровно, чтобы не помялся. Оделся он в то, что попало под руку: простые серые боксеры и старую, слегка выцветшую футболку с принтом оскаленной волчьей морды — дурацкую, купленную когда-то на рынке еще в Питере, но удивительно мягкую и удобную. Забравшись в постель, Волков укрылся одеялом до подбородка и уставился в белый потолок, по которому от фонаря за окном ползли бледные, размытые тени ветвей. Сон не шел. Он ворочался с боку на бок, перекладывал подушку то так, то эдак, пытался считать про себя овец, потом — дыхательные упражнения, которым научился еще в армии для быстрого успокоения. Ничего не помогало. Тело устало, но мозг отказывался отключаться, упрямо прокручивая одни и те же кадры.  То, что сказал Вадим, засело в голове занозой и не давало покоя. Олег не знал, что чувствовать. Его словно разрывало на две половины. Одна половина — та, в самом темном и потаенном уголке души, куда он редко заглядывал — отчаянно, почти по-детски хотела, чтобы слова Дракона оказались правдой. Но вторая половина, рациональная и привыкшая к суровой реальности, твердила: не обольщайся. Сережа — добросовестный, вежливый человек, который, возможно, просто спешил куда-то, не имел при себе наличных, но чувствовал себя неловко, уходя без чаевых. И нашел вот такой, окольный, странный способ исправить ситуацию. Мало ли какие у людей бывают принципы? Олег резко сел на кровати, отбросив одеяло в сторону. В комнате было темно, он начал шарить свободной рукой по прикроватной тумбе, на ощупь пытаясь найти телефон. Пальцы наткнулись на холодный пластик, и он, схватив старенькую раскладушку, откинул крышку. Экран засветился, осветив его лицо снизу, делая черты еще более резкими. Обычная черная раскладушка с маленьким цветным экраном и физическими кнопками, которые от долгого использования уже начали стираться. Кроме пары примитивных игр вроде «Змейки», стандартных звонков и встроенного мессенджера, там ничего не было. Никаких тебе приложений, соцсетей, красивых обоев. Олег, глядя на этот архаизм, в очередной раз подумал, что определенно нужно будет купить новый телефон с зарплаты. Зажав в одной руке телефон, а в другой — заветный клочок салфетки, Волков принялся медленно, боясь ошибиться, вбивать цифры в поисковую строку мессенджера. Набирал он кнопками, и каждая цифра сопровождалась коротким писком. Наконец, последняя цифра была введена, и он нажал кнопку поиска. Экран на мгновение замер, а затем высветил единственного найденного пользователя. Олег поднес телефон ближе к глазам, вглядываясь в светящийся в темноте экран. — Сергей Разумовский... — Прошептал он едва слышно, куда-то в пустоту своей темной комнаты, словно пробуя это имя на вкус. Мессенджер был самым простым, тем, что предустановлен на большинстве бюджетных телефонов. Он позволял оставить короткое текстовое описание и прикрепить один маленький, зернистый аватар. Но даже в этом скромном формате профиль Сережи выделялся. На аватаре была его фотография. На снимке он выглядел чуть моложе, может быть, на год или два. Он стоял на фоне величественного здания МГУ, залитого солнцем, и был одет в длинную, роскошную фиолетовую шубу. Разумовский улыбался в камеру широко и открыто.  Олег перевел взгляд на текстовое описание под аватаром. Оно было лаконичным, по-деловому четким, но содержало всю необходимую информацию: «Сергей Разумовский. АйТи-разработчик, 3 курс МГУ, 20 лет» Олег вздохнул, чувствуя легкий укол собственной неполноценности. Они были почти одногодками, но ему, Олегу, уже исполнился двадцать один год. Олег потратил один год на армию, а второй на подготовку к вузу. А Сережа, судя по всему, после школы пошел по прямой, проторенной дорожке: поступил, учится, уже на третьем курсе престижного вуза, и работает. У него была цель, траектория, будущее. А у Олега? Университет, куда он пошел только ради матери, работа в пекарне, съемная комната в квартире друга. Что он мог предложить такому человеку, как Сергей Разумовский? Волков тряхнул головой, отгоняя непрошенные мысли.  Прошло несколько минут, в течение которых он просто разглядывал чужой аватар, пытаясь запомнить каждую деталь. Потом вспомнил, зачем вообще зашел в мессенджер. Не просто же поглазеть. Он должен был... что? Написать? Позвонить? Взгляд Олега упал на собственный профиль. На фоне аккуратного, живого профиля Сережи его собственная страничка выглядела уныло, словно заброшенный дом. На аватаре стояла какая-то старая фотография питерского пейзажа — серое небо, шпиль Петропавловской крепости. В описании значилось: «Олег Волков, 19 лет». Описание, которое он не обновлял очень давно. Волков почувствовал острый прилив стыда и чего-то похожего на панику. Если Сережа зайдет посмотреть, это он увидит? Нет, это не годилось. Он быстро переписал цифру «19» на «21» — теперь возраст хотя бы соответствовал действительности. Затем принялся шарить по фотопленке телефона в поисках хоть какого-то своего снимка. Фотографий было катастрофически мало. Точнее, почти не было. Олег не любил фотографироваться, считал это пустым занятием. В памяти телефона нашлось от силы пять или шесть изображений: пара старых, смазанных кадров еще со школьных времен, где он стоял с одноклассниками на фоне школьного крыльца, и несколько фото, снятых Лерой на работе. Лера, в отличие от него, любила запечатлевать моменты и часто щелкала его исподтишка, когда он, по ее словам, выглядел «особенно эстетично». Выбирать было не из чего. Олег остановился на одном из снимков, сделанных Лерой пару недель назад. На фото он был запечатлен со спины, стоящим у кофемашины в пекарне. Он был вполоборота, и свет падал так, что подчеркивал рельеф его широких плеч, обтянутых черной футболкой, и линию челюсти. На поясе был повязан фирменный льняной фартук с вышитым золотистым колоском. Посмотрев на свой обновленный профиль и мысленно поставив себе галочку за выполненный минимум, Олег снова вернулся к контакту Сережи. Палец завис над кнопкой «Написать сообщение», и Олег почувствовал, как его обычно твердая, уверенная рука начинает предательски дрожать. Мелкой, противной дрожью, как у новобранца перед первым прыжком с парашютом. Он набрал несколько слов, стер их, набрал снова, опять стер. Буквы на маленьких кнопках расплывались перед глазами, а большой палец то и дело соскальзывал, нажимая не на те символы. Он чувствовал себя полным идиотом. Статус «Онлайн» у Сережи в профиле был скрыт. Олег не мог знать, в сети ли он сейчас, видит ли его попытки или уже спит, уткнувшись носом в подушку где-то в своей квартире, за много километров отсюда. Ведешь себя как мальчишка — пронеслось в голове, и Олег мысленно отвесил себе звонкую, отрезвляющую пощечину. Трясешься над каким-то сообщением в допотопном мессенджере, словно школьник перед первым свиданием. Почему? Олег сам не знал ответа. Просто смотрел на рыжие волосы на аватаре и чувствовал, как внутри все сжимается в тугой, горячий узел. Глубоко вздохнув, Волков заставил себя прекратить эту бесконечную череду удалений и набрал короткое, простое сообщение, не дав себе времени на раздумья: «Здравствуйте, вы просили написать вам. Я из пекарни» И, не глядя больше на экран, резко нажал кнопку «Отправить». Маленький конвертик на экране дернулся и исчез, подтверждая, что сообщение ушло адресату. Пути назад не было. И только когда экран погас, возвращая комнату в темноту, в голову Олега, словно запоздалый экипаж, ворвалось сразу несколько отрезвляющих, колючих мыслей. Он не представился. Сережа, конечно, может зайти в его профиль и увидеть имя, а может и вообще видел его на бейдже в пекарне, но все равно. И Что за официальный, холодный тон? Словно он составляет рапорт командиру, а не пишет человеку, который, возможно (только возможно), хотел с ним познакомиться. И вообще, время на часах то уже пол-одиннадцатого ночи. Сережа наверняка уже спит, восстанавливая силы после долгого дня. А ты чем занимаешься, Олег? Сидишь в темноте, в одних боксерах и дурацкой футболке с волком, пялишься в телефон и трясешься над каждым словом, как пацан? Если бы в комнате сейчас горел свет, то лицо Олега Волкова, скорее всего, выглядело бы так, будто его окатили ведром ледяной воды. Он в сердцах швырнул телефон куда-то в сторону прикроватной тумбы, даже не глядя, попал ли он на нее или упал на пол, и, застонав, принялся яростно тереть лицо обеими ладонями, словно пытаясь стереть с него это жгучее чувство стыда и неловкости. И в этот самый момент, когда он уже готов был провалиться сквозь кровать и пол, лишь бы не думать о том, что он только что натворил, тишину комнаты прорезал резкий, писклявый звук уведомления. Сердце Олега совершило кульбит, подпрыгнув к самому горлу, а затем рухнуло вниз с ускорением свободного падения. Он резко сел на кровати, нащупал в темноте телефон, схватил его и поднес к глазам, уже предвкушая, как увидит на экране имя «Сергей Разумовский». Но экран высветил другое. Короткое и явное «Вадик». Олег открыл сообщение, чувствуя, как волна разочарования, горького и липкого, накрывает его с головой. «Ты че не спишь? Шаркаешь там. Поспать дай». Это был всего лишь Вадим, который, видимо, проснулся от звука его шагов или скрипа кровати и решил высказать свое недовольство. Олег застонал в голос — на этот раз не от стыда, а от глухого, бессильного раздражения на самого себя.  Рука с зажатым в ней телефоном безвольно упала на кровать, и экран снова погас, погружая его в темноту. Олег лежал, глядя в потолок, и слушал, как за стеной Вадим, удовлетворившись отсутствием ответа, снова затихает, погружаясь в свой богатырский сон.

✌︎

   Сергей Разумовский чувствовал себя полным, абсолютным, беспросветным идиотом. Это ощущение накатило на него не сразу, а спустя ровно три секунды после того, как он, пулей вылетев из теплой, пахнущей корицей и кофе «Долины», оказался на промозглой сентябрьской улице. Холодный ветер ударил в лицо, забираясь под воротник кожаной куртки, но щеки его пылали так, что он почти не чувствовал холода. Они горели огнем — тем самым, предательским, который всегда выдавал его волнение с головой, заливая краской и без того бледную, усыпанную веснушками кожу. Кто вообще, находясь в здравом уме и твердой памяти, оставляет свой номер телефона на бумажной салфетке?  Да еще и под таким дурацким, высосанным из пальца предлогом — чаевые! Господи, чаевые. Сережа мысленно застонал, поправляя сползающие с носа очки и быстрым шагом удаляясь от пекарни, за окнами которой еще горели теплые огоньки гирлянд. Можно было придумать что-то более правдоподобное. Или, на худой конец, просто попросить номер напрямую. Как нормальные люди делают.    Но нет, он, Сергей Разумовский, студент третьего курса МГУ, подающий надежды айти-разработчик, в вопросах обычной человеческой коммуникации был абсолютно, катастрофически беспомощен.  Особенно когда дело касалось красивых парней.  Особенно.  А Олег — тот бариста, высокий, широкоплечий, с суровым, но каким-то удивительно спокойным и располагающим лицом, — был именно таким. Красивым той особой, грубоватой красотой, которая не бросается в глаза с первого взгляда, но, раз увидев, уже не можешь забыть. И, Сережа был почти уверен, что Олег был очень добрым. И именно поэтому сейчас, шагая по мокрому тротуару к краю дороги, где он собирался поймать такси, Сережа чувствовал, как к пылающим щекам добавляется еще и липкий, холодный страх. Он сделал полную, непростительную глупость. Молодой бариста — Олег, кажется, так его звали, он видел имя на бейджике — наверняка уже прочитал его корявую записку, усмехнулся и подумал что-то вроде: «Понятно, еще один из этих». И теперь, чего доброго, в следующий раз, когда Сережа, ведомый глупой надеждой или привычкой, снова зайдет в «Долину», Олег просто сделает вид, что не узнает его. Или, что еще хуже, вежливо, но твердо попросит покинуть заведение. От этой мысли внутри все сжалось в тугой, болезненный комок. Он остановился у края тротуара, подняв воротник куртки и зарывшись подбородком в белый шерстяной шарф. Сережа чувствовал себя так, словно его, как гусеницу, которая только-только начала неуверенно расправлять свои крылья, кто-то взял и грубо, одним движением, расклеил обратно на составляющие — липкие, жалкие, никому не нужные части. Супер расклеенная гусеница.  Да, это было точное, хоть и горькое, описание его нынешнего состояния. Он вытащил из кармана куртки телефон — дорогой, с большим сенсорным экраном, и, не глядя, почти на автомате, открыл приложение такси. Палец скользнул по экрану, подтверждая адрес. 

✌︎

   Жил он в большом, комфортабельном жилом комплексе, расположенном в тихом, утопающем в зелени старых лип районе, всего в десяти минутах езды от главного здания МГУ. Это был один из новых, сияющих стеклом домов, которые словно выросли из земли за последние несколько лет, обещая своим обитателям безопасность, уют и безупречный вкус. Такси домчало его быстро, без пробок. Разумовский вошел в просторный, залитый холодным светом вестибюль с консьержем, который приветливо кивнул ему, узнавая, и, миновав лифт с зеркальными стенами, поднялся на свой этаж. Квартира, в которой он жил, была огромной трешкой с высокими, метровыми потолками, полами из белого мрамора, отражавшими свет, и стенами, выкрашенными в спокойные, пастельные тона. Ремонт здесь был новейшим, сделанным по последнему слову дизайнерской моды: встроенная техника, скрытые светильники, панорамные окна, выходившие на тихий внутренний двор. Все дышало дорогим, безликим комфортом, в котором не было ни единой черты, напоминавшей о том, что здесь живет двадцатилетний парень.  Сережа закрыл дверь своим ключом, и его встретила оглушительная, звенящая тишина. Как и положено. Внутри никого не оказалось, хоть стрелки часов уже перевалили за семь вечера. Впрочем, иного он и не ожидал. Его тетя, Марго, почти никогда не бывала дома в это время. Она пропадала на работе, которая занимала в ее жизни то самое место, которое у других людей занимают семьи, хобби или личная жизнь. Сережа видел ее лишь по выходным, да и то не всегда: часто она уезжала в командировки, на деловые встречи и на какие-то бесконечные совещания, которые длились до глубокой ночи.  Он привык жить один в этой стерильно чистой квартире, где каждый предмет стоял на своем месте, а эхо шагов разносилось по полупустым комнатам. Сергей привык к этому еще с детства. С того самого дня, когда ему было семь лет, и мир, казавшийся до этого устойчивым и понятным, рухнул в одночасье. Родители погибли в автомобильной аварии. Так было написано в официальных сводках и газетах, так говорили все вокруг. Но Сережа, даже будучи маленьким, испуганным мальчиком, знал каким-то внутренним, звериным чутьем, что эта авария была подстроена. Он не мог ничего сказать, не мог ничего доказать, и его тонкий, дрожащий голос тонул в море взрослых, уверенных, успокаивающих слов.  И он замолчал. По крайней мере на тот момент. Марго, сестра его матери, у которой за всю жизнь не было ни мужа, ни детей, ни даже, кажется, серьезных романов, забрала его к себе. Это был акт скорее родственного долга, чем душевного порыва. Она обеспечила его всем: лучшими нянями, лучшими школами, лучшими гаджетами, в которые он с головой погружался, спасаясь от гулкой пустоты слишком большой квартиры, даже если все это ему было не нужно. Сережа жил с ней, можно сказать, всю свою сознательную жизнь, но видел ее все так же редко, словно они были не семьей, а соседями по огромному, дорогому дому, чьи графики почти не пересекались. Его детство прошло в компании экранов, клавиатур и приходящих женщин, которые менялись каждые полгода, не успевая стать чем-то большим, чем просто обслугой. Общаться с кем-то еще — с ровесниками, одноклассниками — ему не особо-то и хотелось. Там было слишком громко, слишком много непредсказуемых переменных и слишком мало логики. Хоть сейчас он и поплатился за это, из-за чего в вузе Разумовскому пришлось резко налаживать связи и вспомнить об Алтане, которого он видел на редких встречах в Питере, когда Марго брала его с собой. Но даже так, в мире кода все было иначе: четко, понятно, подвластно его контролю. И он выбрал этот мир, добровольно заточив себя в башню из бетона, где единственными собеседниками были мониторы и строки программ. Комната Сережи разительно отличалась от всей остальной квартиры. Если остальное пространство было создано для того, чтобы впечатлять гостей и соответствовать статусу, то эта комната была его личным убежищем, коконом, сотканным из его собственных, никому не навязанных предпочтений. Здесь не было холодного минимализма. Здесь царил живой, чуть хаотичный уют. Вдоль одной из стен высились книжные полки из темного, почти черного дерева, уставленные плотными рядами книг. Чего там только не было: потрепанные тома энциклопедий по информатике и программированию, соседствовавшие с альбомами по искусству эпохи Возрождения, русская классика в старых, еще советских изданиях, доставшихся от матери, и стопки современных романов в мягких обложках, которые он проглатывал за одну ночь, спасаясь от бессонницы. Кровать, стоявшая у окна, была застелена постельным бельем глубокого, насыщенного фиолетового цвета, подушки были разбросаны в художественном беспорядке, а у изголовья сиротливо притулился плюшевый то ли волк, то ли просто собака с одним глазом-пуговицей — единственная игрушка, оставшаяся с детства.  Центральное место занимал большой, массивный рабочий стол из светлого дуба, на котором высился новенький компьютер — предмет его гордости и главный рабочий инструмент. Системный блок с прозрачной стенкой, сквозь которую просвечивали разноцветные провода и вентиляторы, два широких монитора, установленных под удобным углом, механическая клавиатура и кожаное кресло, в котором можно было просидеть, не разгибаясь, долгие часы. На стене над мониторами висела большая пробковая доска, утыканная разноцветными стикерами с какими-то формулами, заметками, напоминаниями и распечатанными схемами. Сережа, все еще ощущая на плечах невидимую тяжесть, первым делом скинул с плеча тяжелый рюкзак, который с глухим стуком упал куда-то в угол. Разбирать его сейчас не было ни сил, ни желания. Он быстро, почти машинально, прошел в ванную комнату, смежную со спальней. Там, стоя под горячими струями воды, он попытался смыть с себя липкое чувство стыда и неловкости, которое, казалось, въелось в поры. Не помогло, но хотя бы тело стало чистым. Выйдя из душа, он на ходу собрал влажные, потемневшие от воды рыжие волосы в низкий, небрежный хвост, перехватив их простой черной резинкой. Несколько непослушных коротких прядей у лица выбились и тут же прилипли к влажной коже, обрамляя его осунувшееся лицо. Он переоделся в свою любимую домашнюю одежду — фиалкового цвета шелковую пижаму, состоявшую из свободных брюк и рубашки на пуговицах.  Опустившись в свое кресло, Сережа по привычке коснулся пальцем кнопки включения на системном блоке. Компьютер тихо загудел, оживая, и оба монитора засветились мягким, настраиваемым светом. Он откинулся на спинку кресла, поджав под себя одну ногу, и уставился на экран, где загружалась его рабочая среда.  Уже около года Разумовский посвящал каждую свободную минуту, а их у него было предостаточно — своей главной, сокровенной разработке. Он хотел создать социальную сеть. Но не просто очередной клон того, что уже существовало, не бездушную платформу для обмена фотографиями еды и котиков. Он задумывал нечто большее, нечто принципиально иное. Его социальная сеть должна была стать пространством, где у каждого пользователя — абсолютно у каждого, вне зависимости от его статуса, популярности или количества подписчиков — был бы голос. Настоящая, неограниченная свобода слова, без страха быть забаненным за неугодное мнение или неосторожную фразу. Он хотел создать алгоритм, который не подсовывал бы людям то, что хотят видеть рекламодатели или модераторы, а давал бы им реальную, нефильтрованную картину мира. Ну и чтобы на аватар можно было ставить больше одной картинки.

✌︎

   Спустя два часа, когда стрелки на электронных часах, висевших над дверью, неумолимо приблизились к десяти вечера, Сережа с удивлением и нарастающим раздражением обнаружил, что не продвинулся в своей работе ни на миллиметр. Строки кода на мониторах, еще недавно казавшиеся такими понятными и послушными, теперь выглядели чуждыми, словно написанными на незнакомом языке. Он перечитывал один и тот же фрагмент раз за разом, пытаясь уловить логику, но мысли его, словно своенравные птицы, улетали прочь.  И виной всему, причиной этого творческого ступора, был он. Высокий, широкоплечий парень с черными, чуть вьющимися на кончиках волосами, которые он, кажется, никогда не укладывал, позволяя им лежать в естественном, слегка небрежном беспорядке. С загорелой, словно он только вернулся откуда-то с юга, кожей, резко контрастировавшей с бледностью самого Сережи. С внимательными, темными глазами, которые смотрели спокойно и прямо, без тени насмешки или осуждения. И с улыбкой — мимолетной, едва заметной, но оттого еще более ценной, которую Сережа успел увидеть, когда попросил двойной шоколад. Сережа беззастенчиво, с оттяжкой, шлепнул себя раскрытой ладонью по лицу. Звук получился хлестким, неожиданно громким в тишине комнаты, и на бледной, усыпанной веснушками щеке тут же проступил розоватый след. Он поморщился — не столько от боли, сколько от жгучего, почти физически ощутимого стыда. И почти сразу же, словно из темного угла комнаты, раздался знакомый, вкрадчивый, ледяной голос. Тот самый, который всегда приходил в моменты сомнений и слабости, чтобы растоптать любую, даже самую робкую надежду. — «Естественно, он не напишет тебе. А ты что думал? Будете теперь за ручки ходить?» Сережа зажмурился, словно от удара. Голос был прав. Груб, циничен, но прав. С чего он вообще взял, что этот парень, такой уверенный, такой спокойный и явно пользующийся популярностью, обратит свое внимание на него? На бледного, вечно уставшего, неловкого айтишника, который не умеет даже номер телефона попросить по-человечески, а пишет записки на салфетках. Он выставил себя посмешищем. И Олег, скорее всего, просто выбросил эту салфетку, даже не дочитав, и забыл о странном рыжем клиенте через минуту после того, как за ним закрылась дверь. Он резко сдул выбившуюся из небрежного хвоста рыжую прядь, которая щекотала лоб, и принялся надоедливо, почти яростно чесать голову обеими руками, взъерошивая и без того спутанные, слегка мокрые волосы. Этот жест всегда помогал ему немного сбросить напряжение, переключить физическое ощущение, заглушить внутренний голос. Не помогло. Голос затих, но оставил после себя вязкую, свинцовую тишину и ощущение собственной никчемности. Сережа повернулся в своем кресле на колесиках, отталкиваясь ногой от пола, и потянулся к дальнему краю стола, где среди вороха распечаток и пустых чайных кружек стояла небольшая желтая пластиковая банка. Без этикетки, самая обычная. Он открутил крышку, и внутри тихо звякнули таблетки. Достал одну — маленькую, круглую, белого цвета, и не глядя, привычным движением закинул ее в рот. Взял со стола стакан с прохладной водой, сделал большой глоток, чувствуя, как таблетка скользнула по пищеводу. Он вернулся в исходное положение, снова уставившись в мониторы с открытым кодом. Руки привычно легли на клавиатуру, пальцы коснулись прохладных клавиш. Нужно было работать. Работа — единственное, что у него получалось хорошо, единственное, что было подвластно его контролю.  Сережа глубоко вздохнул, заставляя себя сосредоточиться, и его пальцы начали медленно, неуверенно набирать первые за этот вечер осмысленные строки. Где-то на границе сознания все еще маячил образ высокого парня с черными волосами и спокойной улыбкой, но он усилием воли загнал его поглубже, в тот самый темный угол, откуда приходил таинственный голос. 

✌︎

   По прошествии еще получаса бесплодных попыток сосредоточиться на коде, желудок Сергея напомнил о себе протяжным, недовольным урчанием. Звук этот, гулким эхом разнесшийся по тихой комнате, вырвал его из состояния апатичного оцепенения, заставив осознать простую, физиологическую истину: он голоден. Неприлично голоден. Ну конечно. Если попытаться восстановить в памяти события этого длинного дня, то выходило, что питался он одним лишь сникерсом, торопливо проглоченным ранним утром перед парами, да тем самым латте с двойным шоколадом, который заботливо приготовил для него Олег. Даже мысль о еде снова возвращала его к тому парню. Разумовский поднялся со своего кресла, чувствуя, как затекшая от долгого сидения в одной позе спина отзывается тупой, ноющей болью. Он потянулся, разминая плечи, прогибаясь в пояснице, и сунул телефон, лежавший до этого на столе, в просторный карман фиалковых пижамных штанов. Когда он выпрямился и сделал первый шаг к двери, в глазах у него неприятно, предательски потемнело. Комната на мгновение поплыла, и он инстинктивно ухватился рукой за край стола, пережидая короткий приступ слабости.  Медленно, шаркая босыми ступнями по прохладному мраморному полу коридора, добрался до кухни — такой же просторной и стерильно чистой. Белые глянцевые фасады шкафов, сверкающая техника из нержавеющей стали, ни единой лишней вещи на столешницах. Сережа, продолжая одной рукой разминать затекшую шею, другой потянул на себя тяжелую дверцу огромного, многокамерного холодильника. Внутри царило унылое запустение, ярко свидетельствовавшее о том, что человек, отвечающий за закупку продуктов, в этом доме бывает крайне редко. Взгляду предстала полупустая картонная коробка с яйцами, одинокий, начавший морщиться огурец в ящике для овощей, пара помидоров, утративших товарный вид, и открытый пакет молока, источавший характерный, кисловатый запах. В самом дальнем углу, на тарелке, прикрытой пищевой пленкой, сиротливо лежало нечто, что, кажется, когда-то, на прошлой неделе, было отварной куриной грудкой, приготовленной для него Марго в один из ее редких порывов заботы. Сейчас это «нечто» выглядело подозрительно и аппетита не вызывало. Сережа брезгливо поморщился и поспешно захлопнул дверцу холодильника. Оставалась надежда на верхние шкафы. Сережа подошел к нужному шкафу, уперся одной рукой в холодную столешницу, поднялся на носочки и, вытянувшись во весь свой рост, нащупал на верхней полке знакомую картонную коробку. Хлопья. Самые обычные, несладкие, которые можно было есть прямо так, горстями, запивая водой или молоком. Он открыл коробку, запустил внутрь пальцы, извлек горсть сухих, хрустящих колечек и отправил их в рот. Желудок благодарно затих, получив хоть какое-то подобие пищи. В этот самый момент в кармане его пижамных штанов тихо, но отчетливо звякнул телефон. Сережа, продолжая жевать, вытащил его и бросил взгляд на засветившийся экран. Там высветилось новое сообщение от Дагбаева. Но взгляд Сережи зацепило не это. Чуть ниже, под ним, скромно притаилось другое, помеченное временем «почти час назад».  Сережа поперхнулся сухими хлопьями. Крошка попала не в то горло, и он закашлялся, судорожно хватая ртом воздух. Не веря своим глазам, он поднес телефон ближе, вглядываясь в имя отправителя.  Рука, державшая коробку с хлопьями, безвольно опустилась, и он, не глядя, сунул ее под мышку, прижимая к боку, словно величайшую драгоценность. Второй рукой он вцепился в телефон обеими ладонями. Забыв о голоде, Сережа, не отрывая взгляда от экрана, быстрым, почти бегущим шагом направился обратно в свою комнату.

✧

   Олег пролежал в кровати еще целый час, и час этот тянулся мучительно. Он переворачивался с боку на бок, взбивал подушку, натягивал одеяло до самого подбородка, потом сбрасывал его, потому что становилось душно, потом снова натягивал. Сон, желанный и ускользающий, не шел. Мысли, словно назойливые мухи, все ещё кружились в голове, не давая покоя. Волков уже отчетливо представлял, как проведет завтрашний день: на парах будет клевать носом, пытаясь разобрать монотонный голос преподавателя по товароведению, а потом, на вечерней смене, будет зевать так, что челюсть сведет, и запивать унылые, остывшие макароны безвкусным американо, сваренным на скорую руку. Олег лежал на животе, уткнувшись лицом в подушку и засунув руки глубоко под нее. Одеяло он натянул почти до самой макушки, оставив снаружи лишь спутанные темные волосы и кончик уха. Телефон, ставший за последние часы источником всех его тревог, тяжелым, немым грузом лежал на прикроватной тумбе, до которой можно было дотянуться, лишь развернувшись всем корпусом. Луна, висевшая где-то за окном, настырно светила сквозь узкую щель между неплотно задернутыми шторами, прорезая темноту комнаты тонкой, серебристой полосой, которая падала прямо на его лицо. Все было как-то неприятно, раздражающе.  Волков в очередной раз развернулся на бок, поджимая одеяло и сворачиваясь в позу эмбриона, когда тишину комнаты разорвал резкий, вибрирующий звук. Телефон. Опять Вадим, не иначе. Снова будет ныть или присылать дурацкие картинки. — Достал… — Выдохнул он куда-то в пустоту, и с тяжелым, раздраженным вздохом развернулся обратно, протягивая руку к тумбе. Пальцы нащупали холодный пластик, Олег схватил телефон и поднес его к лицу. Экран засветился, заставив его на мгновение прищуриться от яркого света. И в этот момент сердце, только что бившееся в вялом, раздраженном ритме, совершило кульбит и застряло где-то в горле. Вместо ожидаемого имени, сопровождаемого его дурацкой аватаркой — фото в зеркале спортзала, где Дракон, напыжившись, демонстрировал бицепс — на экране высветилось другое. Сережа.  Олег, не дыша, открыл сообщение. «Здравствуйте, я понял»  Всего три слова. Официальные, сухие, по-деловому лаконичные. Сережа ему ответил. Сережа написал ему. Но счастье, которое на долю секунды вспыхнуло где-то в груди яркой, теплой искрой, так же быстро улетучилось, осыпавшись пеплом разочарования куда-то вниз. Этот тон... Словно он отвечает не человеку, который, возможно, понравился ему, а курьеру, подтверждающему доставку. Строго, по факту, без единой эмоции. И явно не «хочет его снять», как выразился бы Вадим. Дракон ошибся. Все это была лишь его, Олега, глупая фантазия, раздутая из мухи слона. Олег прикусил нижнюю губу, чувствуя, как внутри все сжимается. Он начал набирать ответ. Пальцы, казалось, одеревенели и нажимали на кнопки с трудом. «Не нужно кидать мне чаевые. Я просто хотел…» — Он не успел дописать, не успел даже толком осознать, что именно хотел, потому что экран мигнул, и на нем появилось новое сообщение от Сережи, опередившее его недописанную мысль. «Куда вам кидать?» Олег мгновенно поник. Плечи его опустились, и он почувствовал, как последняя, крошечная надежда, теплившаяся где-то глубоко, гаснет, словно уголек, залитый водой. Он и впрямь хочет отправить чаевые. За хорошую работу. Просто добросовестный клиент, который чувствует себя неловко и хочет довести дело до конца. С одной стороны, Олег чувствовал странное, горькое облегчение — он снова убедился в собственной никчемности, в том, что такие, как Сережа, не обращают внимания на таких, как он, и это было привычно. Но с другой стороны, где-то под ложечкой засосало от откровенного, едкого разочарования. Он уже почти начал набирать длинный, неудобный номер своей карты какого-то питерского банка, который помнил наизусть, когда телефон завибрировал снова. «Хотя знаете, может быть лучше теперь я угощу вас кофе? Какое вам нравится?» Палец, занесенный над кнопкой с цифрой, дрогнул. Он перечитал сообщение раз, потом второй. Сережа предлагает угостить его кофе. Это что, приглашение? Мысли заметались в голове, словно вспугнутые волком зайцы. Он увидел, что внизу экрана снова замигал индикатор — собеседник начал что-то печатать. Сережа снова что-то писал, и, судя по тому, как долго не появлялось сообщение, это было что-то длинное, возможно, очередное саморазрушительное объяснение или попытка отыграть назад. Но Олег, повинуясь внезапному, неожиданному для самого себя порыву, твердо решил, что на этот раз опередит его. Он быстро, почти не думая, набрал ответ и нажал «Отправить», прежде чем Разумовский успел закончить свое сообщение. «Да, давайте. Я люблю американо» Олег смотрел на экран, затаив дыхание. Индикатор печати под сообщением Сережи исчез.   Они переписывались еще минут десять, и эти десять минут пролетели для Олега словно одно мгновение, наполненное сосредоточенным стуком его пальцев по маленьким кнопкам и напряженным ожиданием каждого нового сообщения. Они обсуждали, куда пойдут. Вернее, пытались обсуждать. Олег, отвечая на осторожные, чуть сбивчивые вопросы Сережи о том, какие кофейни ему нравятся в Москве, честно писал, что мало где бывал и почти не ходит по таким местам. Он не стал вдаваться в подробности, что он не местный и еще толком не освоился в этом огромном, гудящем городе. Это казалось лишним, каким-то ненужным грузом, который можно будет сбросить потом, при личной встрече, если она вообще состоится. Сережа, в свою очередь, тоже признался, что редко выбирается в кофейни, и в его сообщениях сквозила та же неуверенность. Они словно два слепых котенка, тыкались носами в темноте, пытаясь нащупать общую, нейтральную территорию. В итоге, после недолгих переговоров, договорились на послезавтра. В тот самый день, когда у Олега по расписанию будет свободный вечер, без пар и без смены. «Ну тогда, до встречи?» Набрал Олег, чувствуя, как с каждым словом напряжение в груди ослабевает, сменяясь каким-то новым, незнакомым ему ощущением.  Ответ пришел почти мгновенно.  «Да, спокойной ночи, Олег» Олег перечитал эти три слова несколько раз. Он не стал отвечать на это сообщение, решив, что точка уже поставлена и добавить больше нечего. Да и что он мог сказать? «Спокойной ночи, Сережа»? Он боялся, что все испортит.  Сердце его постепенно успокоилось, перестав колотиться где-то у горла, и вернулось к своему обычному, ровному ритму. Волков выключил телефон, и экран погас, погрузив комнату в полную, бархатную темноту. Луна за окном, словно удовлетворившись развязкой, спряталась за облако, и назойливая серебристая полоса на лице исчезла. Олег нащупал сброшенное в порыве эмоций одеяло, натянул его до самого подбородка, укутываясь в спасительное тепло. Веки, тяжелые от усталости и пережитого напряжения, наконец сомкнулись. Он заснул — быстро, крепко, без сновидений.

✧

   На следующий день Олег проснулся на удивление выспавшимся и в неожиданно хорошем, почти безмятежном расположении духа. Это было странное, почти забытое ощущение — когда тело не ломит от усталости, глаза открываются сами собой, а в груди, вместо привычной свинцовой тяжести теплится что-то легкое. Он даже не сразу понял, с чем это связано, но, когда память услужливо подсунула обрывки вчерашней ночной переписки — уголки его губ сами собой дрогнули вверх.  Пары в университете, обычно тянувшиеся мучительно, словно резина, сегодня пролетели на удивление быстро. Преподаватели бубнили что-то о технологических картах и санитарных нормах, а Олег сидел за своей задней партой, глядя в окно на серое, затянутое облаками сентябрьское небо, и мыслями был далеко. Он не заметил, как прозвенел звонок с последней лекции. Выйдя из здания вуза, он сверился с часами на стареньком телефоне и с удовлетворением отметил, что до начала его вечерней смены в «Долине» остается еще почти час. Когда он толкнул знакомую стеклянную дверь пекарни, колокольчик мелодично звякнул, и его встретила волна теплого, пряного воздуха, пропитанного ароматами корицы и свежемолотого кофе. Волков остановился на пороге, тщательно обтирая мокрые от утренней мороси кроссовки о жесткий входной коврик. Его взгляд упал на новую вешалку — деревянную, с резными крючками, которую Татьяна Михайловна, буквально сегодня утром притащила откуда-то и пристроила у входа. Олег скинул свое черное лакированное пальто, повесил его на свободный крючок и поправил шарф, небрежно свисавший с вешалки. Из-за двери, ведущей на кухню, показалась знакомая фигура Володи. Он стоял в проеме, держа в одной руке поднос с чистыми чашками, и, увидев Олега, приветливо махнул ему свободной рукой. Олег кивнул в ответ, потирая все еще холодные с улицы ладони, и направился в подсобку, к шкафчикам для персонала. За прошедшее время он обжился: теперь у него здесь была целая отдельная полка, которую ему заботливо выделили. На ней аккуратной стопкой лежали пара чистых, однотонных футболок, сменный фартук и небольшая косметичка с нужными вещами вроде провода для телефона. Он быстро переоделся, стянув через голову надоевшую за день рубашку и натянув мягкую, пахнущую кондиционером черную футболку. Заправил ее в брюки, поправил ремень, повязал поверх фирменный льняной фартук с вышитым золотистым колоском. Затем прошел к раковине, тщательно вымывая руки с мылом.  Выйдя в зал, он прошел за прилавок и, остановившись рядом с Володей, протянул ему раскрытую ладонь. Володя, поставив поднос на стойку, ответил крепким, коротким рукопожатием. Его лицо, обрамленное короткими пшеничными волосами было спокойным и приветливым, а полоски родимых пятен вокруг глаз придавали ему, как всегда, чуть удивленное выражение. — Можешь сегодня пораньше уйти, если хочешь. — сказал Олег, кивая в сторону выхода. — Я все равно уже тут, чего тебе сидеть лишние полчаса. Володя лишь махнул рукой, и в этом жесте сквозила не отмашка, а скорее благодарность и спокойный отказ. — Да нет, спасибо. — Ответил он, поправляя лямку фартука на плече. — За мной должны заехать. Так что я лучше дождусь здесь.  Олег кивнул, принимая ответ. Он не стал спрашивать, кто именно должен заехать. Володя был взрослым, двадцатичетырехлетним мужчиной, и его личная жизнь Олега не касалась. Мелькнула лишь мимолетная мысль: может, жена или девушка? С его травмой, постоянно трястись в переполненных автобусах и метро, наверное, и впрямь было неудобно. Хорошо, если есть кому подвезти. — Ну, ты сам смотри. — Бросил Олег, уже отворачиваясь к кофемашине, чтобы проверить уровень воды и зерен перед началом своей смены. Они болтали с Володей еще минут десять, и разговор их тек легко, непринужденно, словно они были знакомы не первую неделю, а долгие годы. Володя, прислонившись бедром к стойке и попивая остывший чай из своей кружки, расспрашивал Олега об учебе — не из вежливости, а с искренним, спокойным интересом. Как прошли первые пары, не сильно ли грузят, какие преподаватели попались. Олег отвечал коротко, но без обычной своей отстраненности: нормально, мол, терпимо, пока не заваливают. В свою очередь, Володя, оживившись, начал рассказывать о сегодняшних утренних клиентах. Олег слушал, и на его губах то и дело появлялась тень улыбки. С Володей было удивительно легко. Когда время начало неумолимо подбираться к трем часам дня — концу Володиной смены — Олег, как раз закончивший протирать витрину, заметил у входа в подсобку несколько картонных коробок. Это была утренняя поставка: зерна кофе, салфетки, бумажные стаканчики, сиропы. Володя уже было направился к ним, прихрамывая, чтобы отнести на склад, но Олег мягко, но настойчиво перехватил инициативу. Он не хотел, чтобы его друг, с его больной ногой, таскал тяжести. Это было негласное, само собой разумеющееся правило: Олег брал на себя все, что требовало физической силы, а Володя, не споря, уступал, занимаясь чем-то более легким. Так они и распределились. Олег, подхватив самую тяжелую коробку с банками сиропов, ушел в тесный склад, где принялся методично расставлять их на верхних полках стеллажа. Володя же остался у кофемашины, держа в руках самую легкую коробку — с плоскими пакетами молотого кофе. Он, чуть привстав на носочках и опираясь здоровой ногой о край тумбы, аккуратно, одну за другой, выставлял блестящие упаковки на полку над машиной. В этот момент над входной дверью мелодично звякнул колокольчик. Олег, занятый на складе, не обернулся, но услышал, как Володя, шумно выдохнув, поставил коробку на стойку и принялся отряхивать руки о фартук. В пекарню вошел высокий мужчина. Его кудрявые, густые волосы цвета темного шоколада были слегка взъерошены ветром, а одет он был в длинное, темно-зеленое, почти черное пальто из матово поблескивающей ткани, и нелепый, кричаще-желтый вязаный шарф, который резко контрастировал с его строгим, элегантным образом. Олег, выходивший в этот момент со склада, вытирая руки о фартук, замер на мгновение. Женя, кажется? Тот парень из компании Сережи. — Володь, ты что, опять таскал тяжелое? — Голос Жени прозвучал мягко, но в нем слышались отчетливые нотки беспокойства. Он потер переносицу двумя пальцами, словно у него внезапно разболелась голова, и быстрым шагом подошел к стойке, за которой стоял Володя. — Тебе со штифтом нежелательно… Он не договорил, заметив, что Володя держит в руках лишь легкую коробку с кофе, а основную тяжесть, судя по всему, взял на себя кто-то другой.  Олег, все еще стоящий в проходе, ведущем на склад, поймал на себе быстрый, оценивающий взгляд Евгения. «За мной заедут» — вспомнил он брошенную Володей фразу. Так вот кто за ним заехал.  Володя, заметив Олега, словно спохватился. Он быстро, чуть суетливо, зашел на кухню, скинул там свой фартук, повесив его на крючок, и, на ходу ополоснув руки под краном, вышел обратно в зал. Он встал рядом с Женей, чуть позади него, и, бросив быстрый взгляд на Олега, представил: — Это Женя. Мой… друг. Олег заметил крошечную, почти незаметную заминку перед словом «друг». Но он ничего не сказал, лишь шагнул вперед, вытирая ладонь о фартук, и протянул раскрытую руку Евгению. — Приятно познакомиться, Олег. Женя ответил на рукопожатие. Его ладонь оказалась мягкой, ухоженной, с длинными, тонкими пальцами — рука человека, не привыкшего к физическому труду. Он был чуть выше Олега, буквально на пару сантиметров, и смотрел на него спокойным, изучающим взглядом. — Евгений. — Представился он, и его губы тронула легкая, вежливая улыбка. Но брови его при этом чуть свелись к переносице — он явно вспомнил Олега, который обслуживал их компанию в тот первый вечер. Володя, видимо, решив, что процедура знакомства прошла успешно и атмосфера разрядилась, тут же засуетился. Он быстрым, чуть неровным шагом подошел к вешалке у входа, снял с крючка свою джинсовую куртку с капюшоном и принялся одеваться, словно куда-то спешил или хотел поскорее покинуть это место. Женя, попрощавшись с Олегом коротким кивком, направился к выходу вслед за ним. Уже у самой двери, обернувшись через плечо, Володя крикнул Олегу: — До завтра! И они вдвоем покинули пекарню. Олег проводил их взглядом через витрину, наблюдая, как они идут по мокрому тротуару, плечом к плечу, и Женя, кажется, что-то негромко говорит Володе, чуть наклонив к нему голову. 

✧

   Внутри пекарни было пусто. Последний утренний клиент ушел вместе с Володей пару минут назад, а до вечернего наплыва посетителей оставалось еще добрых два часа. Олег, окинув взглядом чистые столики и мирно гудящую кофемашину, решил, что можно позволить себе небольшую передышку. Он быстро накинул на плечи черное лакированное пальто, не застегивая, а просто запахнув полы, и вышел на улицу, звякнув колокольчиком. Отошел Волков на приличное расстояние от входа, как и просила Лера, чтобы запах табака не застаивался у витрины и не отпугивал гостей, но встал так, чтобы стеклянная дверь пекарни оставалась в поле зрения. Если вдруг кто-то зайдет, он успеет быстро затушить сигарету и вернуться за прилавок. Прислонившись затылком к холодной, шершавой плитке, которой был облицован фасад здания, он вытащил из кармана помятую пачку, прикурил и сделал глубокую затяжку. Взгляд его лениво блуждал по улице, скользя по мокрому асфальту. Туда-сюда, урча моторами, носились машины, разбрызгивая лужи. По тротуару спешили одинокие прохожие, кутаясь в шарфы и поднимая воротники. Где-то вдалеке, взявшись за руки, шла парочка — девушка в смешной вязаной шапке с помпоном и парень в длинном сером пальто. Они о чем-то тихо переговаривались и смеялись, не замечая ничего вокруг. Потихоньку небо над головой начали затягивать тяжелые тучи, обещавшие к вечеру новый дождь. Олег нахмурился, провожая взглядом уплывающую в сторону парка тучу, и уже собирался сделать очередную затяжку, как его взгляд случайно зацепился за знакомый силуэт в самом конце улицы. Там, у края небольшой парковки, притулившейся между жилым домом и старым сквером, стоял небольшой, видавший виды Форд темно-серого цвета. Машина была припаркована в самом дальнем углу, почти вплотную к кустам, и вокруг нее не было ни души, кроме двух фигур, только дошедших, судя по всему, до автомобиля. Первым показался Володя — его коренастая фигура в знакомой джинсовой куртке с капюшоном. Следом за ним, обходя машину спереди, шел Женя — высокий, статный.  Олег наблюдал за ними скорее с вялым, рассеянным безразличием, чем с настоящим интересом. Просто взгляд зацепился за знакомые силуэты, и он, затягиваясь сигаретой, лениво следил за их перемещениями. Женя, судя по оживленной жестикуляции, что-то активно, почти пылко доказывал Володе. Он стоял к нему вполоборота, и его руки то взлетали в воздух, то опускались, сжимаясь в кулаки. Володя слушал молча, опустив голову и засунув руки в карманы куртки. А потом Женя, резко оборвав свою речь, схватил Володю за ворот джинсовой куртки. Олег инстинктивно напрягся, подавшись корпусом вперед и ожидая удара — движение было резким, почти агрессивным. Но вместо того чтобы ударить, Женя, чуть пригнувшись, наклонился и прижался губами к его губам. Это был поцелуй.  Видно было плохо — фигуры перекрывал угол кузова — но даже слепому было бы понятно, что там произошло. Олег, забыв о том, что у него во рту зажата сигарета, судорожно вдохнул и тут же поперхнулся едким дымом. Он закашлялся, прижимая кулак к груди, а когда, наконец, откашлялся и выпрямился, вытирая выступившие на глазах слезы, Володя, чуть прихрамывая и опираясь на руку Жени, забирался на пассажирское сиденье. Женя, бережно поддерживая его под локоть, помог ему аккуратно поставить больную ногу в салон, а затем, убедившись, что Володя устроился удобно, захлопнул дверцу. Обойдя машину спереди, он сел на водительское место.  Через мгновение Форд заурчал мотором, выпустил из выхлопной трубы облачко серого дыма и, плавно тронувшись с места, выехал с парковки, скрывшись за поворотом. Олег остался стоять, привалившись плечом к холодной стене, с потухшей сигаретой в пальцах и совершенно пустой головой. Он не был шокирован в том смысле, в каком шокировало бы это, скажем, Татьяну Михайловну. Он не испытывал ни отвращения, ни осуждения — ему, по большому счету, было все равно, кто и с кем целуется.

✧

   Олег забыл об этом происшествии очень быстро. Уже через пару минут, вернувшись за прилавок и занявшись привычными делами. Он перестал прокручивать в голове увиденную у парковки сцену. В конце концов, в этом не было ничего такого, ничего из ряда вон выходящего. Просто это было... неожиданно. Он знал Володю всего ничего, но успел составить о нем вполне определенное, как ему казалось, впечатление: простой, спокойный парень, бывший тренер по плаванию, получивший травму и теперь работающий в пекарне. И вдруг — этот будто из другого мира Женя. Контраст был разительным, вот что сбило с толку. Единственная мысль, которая на мгновение задержалась в голове и вызвала слабый отголосок любопытства, касалась Сережи.  Ведь Евгений дружил с Сережей, они приходили в «Долину» вместе, сидели за одним столиком, о чем-то переговаривались. Значит, Сережа наверняка был осведомлен об их с Володей отношениях? И, судя по всему, ничего не имел против. Эта мысль, простая и очевидная, вдруг отозвалась где-то внутри теплым, успокаивающим эхом. Если Сережа спокойно относится к таким вещам, если для него это в порядке нормы, то... Олег оборвал себя, не дав этой мысли развиться. 

✧

   К восьми вечера, когда за окнами уже окончательно стемнело, а теплый свет гирлянд в витрине сделался особенно уютным, в пекарню, звякнув колокольчиком, закатился Вадим. Видимо, сентябрьские холода настигли даже его, вечно разгуливавшего с голым торсом и в расстегнутых кофтах. Сегодня Дракон был одет на удивление прилично. На нем был светлый, крупной вязки свитер с высоким горлом, плотно облегавший широкие плечи, темные джинсы и черная кожаная куртка, которую он, войдя, небрежно скинул и повесил на вешалку у входа, рядом с пальто Олега.  Оставшись в одном свитере, он вальяжной, хозяйской походкой прошествовал через зал, схватил свободный стул у одного из пустующих столиков и, как обычно, подтащил его почти вплотную к кассовой стойке, где в этот момент стоял Олег, делая вид, что занят важным делом — протирал и без того блестящую витрину. — Ну че, Поварешкин, как дела? — Спросил Вадим, плюхаясь на стул и складывая руки на столешнице, прямо на том месте, которое Олег только что протер. — Да ничего. Работаю, как видишь. — Парировал Олег, не поднимая глаз и намеренно начиная тереть витрину с удвоенным усердием, словно от этого зависела его жизнь. До закрытия оставался всего час. Вечерний поток клиентов уже схлынул, и в пекарне было тихо и пустынно. Только в самом дальнем углу, за круглым столиком у окна, сидела одинокая молодая пара — парень и девушка, увлеченно беседующие вполголоса и лениво ковыряющие ложечками один на двоих десерт. Они никуда не спешили, и Олег не собирался их торопить. Вадим, проследив за его взглядом, хмыкнул и, понизив голос до заговорщического шепота, снова повернулся к Олегу. И то ли судьба, капризная и непредсказуемая, решила именно сегодня расставить свои фигуры на доске самым причудливым образом, то ли это было просто случайное совпадение, каких в большом городе случается тысячи — но факт оставался фактом, что за двадцать минут до закрытия, когда Вадим, уже начавший откровенно скучать и ерзать на своем стуле, все же решив дождаться конца смены друга, чтобы по пути домой зайти в круглосуточный магазин и купить что-нибудь «пожрать», в кофейню забежал Алтан. Именно забежал — ворвался внутрь вместе с порывом холодного ветра, заставив колокольчик над дверью испуганно звякнуть. Выглядел он сегодня совершенно иначе, по-домашнему. Привычный строгий черный костюм, в котором он был прежде, уступил место простым, чуть потертым на коленях джинсам, а сверху на нем было надето объемное, разноцветное худи с каким-то абстрактным принтом, поверх которого висело длинное шерстяное пальто, накинутое на плечи. Волосы, всегда аккуратно заплетенные в тугие, змеившиеся по спине косички, сегодня были распущены и представляли собой пышную, непокорную копну иссиня-черных кудрей, которые торчали во все стороны, обрамляя его смуглое, точеное лицо и делая его похожим на взъерошенного, недовольного зверя. Вадим, который как раз в этот момент в очередной раз повернулся к Олегу, собираясь что-то сказать, заметил вошедшего краем глаза. Его лицо, только что выражавшее скучающее нетерпение, в одну секунду изменилось. Глаза округлились, рот приоткрылся, а затем он резко, почти судорожно, отвернулся обратно к стойке, пряча лицо в сложенных лодочкой ладонях и утыкаясь носом в столешницу. Олег, наблюдавший эту метаморфозу, приподнял бровь. — Я не при параде… — Прошептал Вадим одними губами, почти беззвучно, косясь на Олега с выражением панического ужаса в глазах. Его светлая макушка, торчащая над сцепленными на затылке пальцами, и выползающие из-под высокого горла свитера края татуировок на шее предательски выдавали его с головой.  Олег не смог сдержать короткой усмешки. Вот уж действительно, Дракон, гроза всех окрестных девиц и парней, обладатель непробиваемой самоуверенности, сейчас трясся, как осиновый лист, только потому, что не успел надеть свои лучшие перья перед объектом внезапно вспыхнувшей симпатии. — Здравствуйте. — Олег перевел взгляд на Алтана, возвращая своему лицу привычное, вежливо-нейтральное выражение. — Вечерний кофе? Дагбаев, скользнув быстрым взглядом по знакомой светлой макушке, сиротливо торчащей над столешницей, лишь чуть поджал губы — то ли от досады, то ли от с трудом сдерживаемого раздражения. Но ничего не сказал. То ли не хотел тратить время на пустые пререкания, то ли настроение у него сегодня было не то. Он подошел к кассе вплотную, засунув руки в карманы пальто. — Да, вишневый латте, пожалуйста. — Произнес он, и его голос прозвучал на удивление спокойно, даже мягко. В нем не было слышно той привычной, снисходительной надменности, которая сквозила в его интонациях в прошлые визиты. — И если можно, добавьте молока побольше. Олег молча кивнул, записывая заказ. — Десерт? Алтан лишь мотнул головой — коротко, почти резко, его пышные кудри качнулись, рассыпавшись по плечам. Он достал из кармана джинсов карту и молча приложил ее к терминалу, завершая транзакцию. Все это время Вадим сидел в своей странной, неестественно скрюченной позе, буквально сложившись пополам и уткнувшись лицом в сцепленные на столешнице руки. Он изо всех сил пытался изобразить из себя предмет интерьера, случайно задремавшего посетителя, да кого угодно, только не того парня в спортивном костюме, которого Алтан уже имел удовольствие лицезреть. Но когда Дагбаев, расплатившись и получив чек, отошел чуть вбок от кассы, ожидая свой заказ, его взгляд неизбежно упал на ту сторону стойки, где сидел Вадим. Вадим, почувствовав на себе чужой взгляд, медленно, словно его шея была деревянной, повернул голову в противоположную сторону, делая вид, что его чрезвычайно заинтересовал вид из окна. Алтан, глядя на этот жалкий маневр, лишь закатил глаза к потолку — жест, полный такого красноречивого, усталого презрения, что Олег, отвернувшись к кофемашине, едва сдержал новый смешок. Похоже, у Дракона не было ни единого шанса остаться неузнанным. В это время Олег делал кофе, прошло минуты две, не больше — ровно столько, сколько требовалось, чтобы намолоть порцию зерен, прогнать через рожок горячую воду и взбить молоко в плотную, глянцевую пену. Он действовал размеренно, не торопясь, Алтану, видимо, надоел этот фарс. Он стоял, прислонившись плечом к стене у окна, и его темные, почти черные глаза безо всякого выражения скользили по скрюченной фигуре Вадима, который продолжал изображать из себя предмет мебели. — Зачем ты прячешься? Голос его прозвучал все так же безучастно, ровно, почти лениво, но в нем не было той колючей, брезгливой надменности, которая так резанула Вадима в их первую встречу. Скорее, в нем слышалось усталое любопытство, смешанное с легкой, едва уловимой иронией. Олег, услышав этот вопрос, тихо присвистнул себе под нос и, сделав вид, что никак не может найти злополучный вишневый сироп, который на самом деле стоял прямо перед ним, развернулся и, толкнув дверь, скрылся в подсобке, оставив этих двоих наедине. У него не было ни малейшего желания становиться свидетелем или, упаси боже, участником этой сцены. Пусть сами разбираются. Вадим, кажется, совершенно не был готов к тому, что Алтан с ним заговорит.  Он вздрогнул, словно от удара током, и резко развернулся на своем стуле, уставившись на Дагбаева широко раскрытыми, почти испуганными глазами. Вся его обычная бравада и самоуверенность испарились без следа. Черноволосый, глядя на эту метаморфозу, лишь чуть наклонил голову набок, отчего его пышные кудри качнулись, и приподнял одну бровь — жест, полный такого снисходительного ожидания, что Вадиму стало совсем не по себе. — Я не прячусь. — Выдавил он наконец, заставляя себя смотреть прямо на Алтана, хотя взгляд его то и дело норовил соскользнуть куда-то в сторону. Он запустил пятерню в свои волосы, взъерошивая их еще больше.  — Прячешься. — Повторил Алтан, и в его голосе наконец начали проступать те самые насмешливые, почти игривые нотки, которых Вадим так боялся и ждал одновременно.  Дагбаев сделал один плавный, почти кошачий шаг вперед, сокращая расстояние между ними до минимума. Теперь он стоял почти вплотную к стулу Вадима, глядя на него сверху вниз. В его вишневых глазах плясали искорки, значение которых Дракон не мог разгадать. Вадим, чувствуя, как его щеки начинает заливать предательский румянец — он, Дракон, который никогда в жизни не краснел! — отвернулся, уставившись куда-то в сторону окна, сложил руки на бедрах в замок, сцепив пальцы так, что побелели костяшки. Замер в этой неестественной позе, не в силах ни встать и уйти, ни продолжить этот странный диалог. Алтан не торопил. Он просто стоял и ждал, чуть склонив голову, и от этого молчаливого ожидания Вадиму хотелось провалиться сквозь землю. — Растерял свою самоуверенность? — Повторил Алтан, и его голос, тихий и обволакивающий, прозвучал почти интимно. Вадим почувствовал, как внутри него борется два противоречивых чувства. С одной стороны — липкая, непривычная растерянность, вызванная этой неожиданной встречей. С другой стороны — азарт. Вадиму нравились игры. Он любил быть ведущим, а не ведомым, любил задавать тон и диктовать правила. И то, что сейчас какой-то черноволосый, кудрявый парень с надменным взглядом пытался загнать его в угол, заставляло кровь вскипать. Ему срочно нужно было взять ситуацию в свои руки, переломить ход этой странной партии в свою пользу. В этот момент из подсобки вернулся Олег. В руках он нес новую, запечатанную бутылочку вишневого сиропа — старую он, якобы, так и не нашел. Волков старался вообще не смотреть в сторону парочки, застывшей у кассы в напряженном молчании. Его движения были нарочито медленными: он аккуратно снял крышку с бутылочки, поставил ее на полку, затем взял уже готовый стакан с латте и принялся с преувеличенной тщательностью добавлять в него сироп, каплю за каплей, растягивая процесс до абсурда.  Вадим потом пристанет, если он не даст им достаточно времени, а Олегу меньше всего хотелось выслушивать претензии Дракона. На его возвращение никто не обратил ни малейшего внимания. Алтан стоял, чуть склонив голову и глядя на Вадима сверху вниз, а Вадим, словно зверь, почуявший перемену ветра, медленно, очень медленно начал подниматься со своего стула. Он распрямился во весь свой немалый рост — сначала выпрямил спину, затем поднялся, опираясь руками о столешницу, и, наконец, встал, развернув плечи. И вот тут Алтан на секунду замешкался. Его уверенность и насмешливая снисходительность дали крошечную, почти незаметную трещину. Ростом Вадим был значительно выше Дагбаева — сантиметров на пятнадцать, если не больше. И дело было не только в росте. Комплекция у Дракона была огромной: широкие плечи, рельефные руки, которые даже свободный свитер с высоким горлом не мог полностью скрыть. Он нависал над Алтаном, словно скала, и тому пришлось поднять подбородок, чтобы продолжать смотреть ему в лицо. — Не растерял. — Только и сказал Вадим. Голос его прозвучал низко, ровно. Он смотрел на Алтана сверху вниз, и в его светлых глазах снова загорелся знакомый, дерзкий огонек. В этот самый момент Олег, решив, что его затянувшаяся пантомима с сиропом достигла своего апогея — аккуратно поставил готовый стакан с вишневым латте на столешницу. Глухой стук картона о дерево прозвучал в тишине, как удар гонга. Алтан, словно очнувшись от наваждения, резко перевел взгляд на стакан.  Это был путь к отступлению. Он схватил стакан, сжав его пальцами с золотыми перстнями, и, не сказав больше ни слова, быстрым шагом направился к выходу. Колокольчик звякнул, и дверь захлопнулась за его спиной, оставив Вадима стоять посреди пекарни с видом победителя, который сам не до конца понял, что же он только что выиграл и выиграл ли вообще.  Дракон переводил растерянный взгляд с закрывшейся двери на Олега и обратно. В его глазах читался немой вопрос: Что это было? И что мне теперь делать? Олег, отставив пустую бутылочку из-под сиропа в сторону, молча посмотрел на друга, а затем выразительно кивнул головой в сторону выхода. Жест был красноречивее любых слов: Иди, догоняй, чего встал?

◇

   Вадим вылетел из кофейни, словно ошпаренный, даже не успев толком осознать, что именно он собирается делать или говорить.  Кожанка, схваченная с вешалки, болталась в его руке, хлопая рукавами на ветру. Алтан уже успел отойти на приличное расстояние — он направлялся в сторону парковки быстрым, размашистым шагом, одной рукой придерживая воротник пальто, чтобы хоть как-то укрыться от внезапно налетевшего ветра, а другой держа все еще горящий стаканчик с кофе.  — Эй, золотце, ты чего? — Крикнул ему вслед Вадим, и его грубый, хрипловатый голос почти утонул в нарастающем гуле автомобилей.  Алтан замер. Его спина, обтянутая черным шерстяным пальто, напряглась, а рука с зажатым в ней картонным стаканом застыла в воздухе. Он медленно, почти лениво, обернулся через плечо, и его темные, вишневые глаза вонзились в Вадима, словно два острых клинка. — Что? — Бросил он, и в этом недовольном, раздраженном взгляде было столько холода, что хватило бы заморозить целое озеро. Они стояли на пустой, залитой светом фонарей улице, разделенные всего парой метров мокрого асфальта. И в этот момент дождь, до этого лишь моросивший противной, мелкой дрожью, резко усилился, превратившись в самый настоящий ливень. Крупные, холодные капли забарабанили по крышам припаркованных машин, по асфальту, по плечам и головам. Вадим почувствовал, как его светлые волосы мгновенно намокают и прилипают ко лбу. Но его взгляд был прикован не к собственному дискомфорту.  Он смотрел на Алтана.  На его пышную, невероятно красивую копну черных кудрей. И мысль о том, что весь этот дождь сейчас безжалостно примнет их, превратит в жалкие, мокрые сосульки, лишит объема и жизни, вдруг показалась Вадиму до ужаса несправедливой. Ну чего такой красоте пропадать зазря? Он действовал, не раздумывая, подчиняясь какому-то внутреннему, первобытному импульсу. Подняв руки, он прикрыл ладонями собственную макушку, пытаясь хоть как-то спастись от потоков воды, и в два широких, решительных шага преодолел расстояние, разделявшее его и Алтана. Тот, услышав приближающиеся шаги, развернулся к нему всем корпусом, и теперь они стояли лицом к лицу, почти вплотную. Алтану пришлось задрать голову, чтобы встретиться взглядом с Вадимом, и в его взгляде, впервые за все время их странных, коротких встреч, промелькнуло что-то, кроме привычного раздражения и ледяного безразличия. Там, на самом дне, мелькнула искра — удивление, смешанное с настороженным любопытством. Дождь хлестал все сильнее, заливаясь за шиворот и стекая по лицам. Волосы Алтана, еще минуту назад такие пушистые и непокорные, уже начали тяжелеть и выпрямляться под натиском воды, темными прядями прилипая к смуглым скулам. Вадим постоял пару секунд, глядя на него сверху вниз и чувствуя, как его собственное сердце колотится где-то внизу. Дагбаев смотрел на него с немым вопросом, ожидая то ли объяснений, то ли очередной глупости. И тогда Вадим, не придумав ничего лучше, медленно, почти неуверенно, переместил свои ладони, которые до этого держал над собственной головой — он опустил их ниже, развернул и, чуть наклонившись вперед, накрыл ими голову Алтана, словно пытаясь соорудить над его драгоценными кудрями импровизированную, совершенно нелепую и бесполезную крышу от дождя. Его широкие ладони, с выступающими костяшками и следами старых мозолей, теперь покоились прямо над мокрыми черными волосами Дагбаева, и вода, стекавшая с них, капала Вадиму на свитер. Он стоял, ссутулившись, под проливным дождем, прикрывая его голову и чувствовал себя при этом последним, абсолютным идиотом. Но почему-то убрать руки не мог. Вадим никогда не был романтиком. Он и слова-то такого толком не понимал, считая его чем-то из разряда слезливых мелодрам, которые крутят по телевизору днем, пока он спит после ночной смены в охране какого-нибудь склада. В его мире все было просто и понятно. Если ему кто-то нравился — девушка, парень, без разницы — он говорил об этом прямо, без хождений вокруг да около. Они пару раз встречались, занимались сексом — грубым, жадным, без лишних нежностей, а потом расходились, не оставляя ни обид, ни привязанностей. Все было честно, без вот этих вот соплей и страданий. И это его более чем устраивало. Но сейчас, стоя под проливным дождем, ссутулившись и прикрывая своими огромными ладонями мокрую макушку этого колючего и надменного парня, Дракон почувствовал, как трещит и ломается старая, проверенная годами схема. Это был первый момент в его жизни, когда он не хотел завалить человека в постель после первой же встречи. Не хотел грубости, не хотел спешки, не хотел того животного, примитивного финала, который обычно венчал все его «отношения».  Почему-то хотелось не этого.  Алтана хотелось держать рядом, охранять, закрывать собой от дождя, ветра и от всего этого дерьма вокруг, будто он, Вадим, был огромным, неуклюжим драконом, а Алтан — бесценной принцессой, запертой в высокой башне. До одури нелепо. Но именно так он себя сейчас и чувствовал. Дагбаев расширил глаза, когда до него наконец дошел смысл этого странного, нелепого жеста. Его темные глаза, в которых только что читалось лишь раздражение и легкое любопытство, на мгновение распахнулись шире, и в них промелькнуло что-то, чему Вадим не смог дать названия. Растерянность? Дагбаев буркнул что-то себе под нос — какое-то короткое, неразборчивое слово, утонувшее в шуме дождя. И подняв свободную руку, смахнул со лба настырную каплю. Затем, все еще держа в другой руке стакан с вишневым латте, он произнес чуть громче, и в его голосе снова зазвучали знакомые, насмешливые нотки, но теперь к ним примешивалось что-то еще, более теплое и сложное: — Ну ты и дурак.  С этими словами он развернулся и пошел дальше, в сторону парковки, оставив Вадима стоять под дождем с поднятыми руками, которые теперь прикрывали лишь пустоту. Сердце Дракона колотилось быстрее, чем обычно Он смотрел вслед удаляющейся фигуре и как тяжелые, мокрые кудри, лишенные объема, печально висят вдоль спины.  Чувствовал, что если он сейчас ничего не сделает, не скажет, то потеряет что-то очень важное. Что-то, чего он никогда раньше не имел и даже не знал, что хочет иметь. — Мой номер! — Крикнул он в отчаянном порыве, и его голос, сорвавшийся на хрип, прорезал шум дождя. — Восемь-семьсот-девяносто-пять... Алтан, не сбавляя шага и не оборачиваясь, вдруг поднял вверх свободную руку с зажатым в ней айфоном. Экран телефона светился в темноте улицы, и Вадим, щурясь от дождя, заливающего глаза, увидел, как большой палец Алтана что-то быстро набирает на виртуальной клавиатуре.

✧

   С самого начала дня для Олега все пошло наперекосяк, словно сама вселенная решила испытать его нервы на прочность перед встречей, которая и без того вызывала в груди странное, тревожное волнение.  Первая неудача подстерегла его тогда, когда он, стоя на кухне с заспанными глазами, наливал себе кружку растворимого кофе — единственного, что нашлось в шкафу у Вадима. Рука дрогнула, и горячая, почти черная жидкость выплеснулась через край, залив белоснежную ткань рубашки, которую он с вечера заботливо повесил на спинку стула. Та самая рубашка, в которой он собирался идти на утренние пары, а после — встретиться с Сережей. Он смотрел на расползающееся по ткани коричневое пятно и чувствовал, как внутри закипает бессильное раздражение. Рубашка была безнадежно испорчена. Пришлось импровизировать. Олег порылся в своем скудном гардеробе, занимавшем всего две полки в шкафу, и извлек на свет первое, что попалось под руку и выглядело более-менее прилично. Черные брюки с четкой стрелкой и черная водолазка из тонкой, обтягивающей ткани, подчеркивавшая каждый изгиб его торса. Он натянул ее через голову, заправил в брюки и затянул ремень. И глядя на себя в мутноватое зеркало в ванной, решил, что сойдет. Хуже, чем в залитой кофе рубашке, точно не будет. Волосы он вымыл, а затем, поколебавшись пару секунд, потянулся к баночке с гелем, оставленной Вадимом на краю раковины. Он никогда не укладывал волосы — просто приглаживал их рукой или давал высохнуть, как получится. Но сегодня был особый день. Он выдавил на пальцы немного прозрачной, липкой субстанции, растер в ладонях и принялся аккуратно, почти неумело, зачесывать темные, чуть вьющиеся на концах пряди набок. Получилось, кажется, даже неплохо. По крайней мере, волосы не торчали в разные стороны, как обычно. Когда он вышел из ванной, на ходу застегивая на запястье старенькие часы с потертым кожаным ремешком, доставшиеся ему от отца, его взгляд упал на кухню. Там, развалившись на продавленном диване, сидел Вадим. Он был одет в те же спортивные штаны и какую-то растянутую футболку. С задумчивым видом тот переключал каналы на маленьком телевизоре, подвешенном на стене. В руке он держал свой телефон и, казалось, даже не смотрел на экран телевизора, а просто давил на кнопки пульта, уставившись в одну точку. — Не написал? — Спросил Олег, проходя мимо него в коридор. Вадим, не оборачиваясь, лишь мотнул головой. После вчерашней сцены под дождем он был сам не свой, словно заболел какой-то странной болезнью. Психической. Всю дорогу домой он молчал, лишь изредка бросая на Олега взгляды. А потом, уже в квартире, прожужжал ему все уши, в сотый раз пересказывая каждую деталь их разговора с Алтаном, и требуя от Олега то ли подтверждения, то ли опровержения своих теорий. Сейчас же он сидел, словно придавленный, и каждую секунду проверял телефон, хотя звук уведомлений был включен на полную громкость. Олег тяжело вздохнул. Ему было жаль друга, но сейчас его мысли были заняты совсем другим. Уже стоя в коридоре, накидывая на плечи черное лакированное пальто, и решив отказаться от шарфа, он сказал: — Ну, я пошел. Позвони, если что. Вадим в ответ лишь неопределенно махнул рукой, не отрывая взгляда от темного экрана телефона.

✧

   До кофейни, которую выбрал Сережа, Олег добирался с теми ещё приключениями.  Он и так вышел позже, чем планировал, а тут еще и метро, как назло, подвело — поезд задержали из-за какого-то «технического сбоя», а потом он сидел в душном вагоне, зажатый между чужими плечами и сумками, и чувствовал, как время, отпущенное ему на дорогу, неумолимо тает. А когда Олег наконец выскочил на нужной станции и побежал по эскалатору, перепрыгивая через ступеньки, на подходе к кофейне, перебегая через дорогу, он не заметил глубокую, залитую грязной дождевой водой лужу, притаившуюся у самого края тротуара. Его правый кроссовок с чавкающим звуком ушел в воду. Он замер на мгновение, чувствуя, как ледяная влага просачивается сквозь ткань, и как носок мгновенно намокает и прилипает к коже. Все шло коту под хвост. Он, Олег Волков, солдат, умеющий сохранять хладнокровие в самых экстремальных ситуациях, сейчас, перед обычной встречей в кофейне, чувствовал себя полным, беспомощным неудачником. Запыхавшись, и обтерев кроссовок о ковер, он толкнул тяжелую деревянную дверь кофейни и шагнул внутрь. Теплый, пряный воздух, пропитанный ароматами кофе и ванили, окутал его. И первое, что он сделал, быстро обшарив взглядом небольшой, уютный зал — это с облегчением, почти предательским, выдохнул. Сережи не было. Он опоздал, но Сережа опоздал еще больше. Олег, конечно, простил бы ему это без единой мысли. А вот себе — ни за что. Волков быстро скинул пальто на стоящую у входа деревянную вешалку, аккуратно повесил его, расправив, и, на ходу приглаживая волосы, прошел вглубь зала. Он выбрал дальний столик у окна, застеленный белоснежной скатертью, на которой сиротливо стояла нелепая хрустальная ваза с каким-то странным, желтым букетом — то ли мимозы, то ли чего-то на нее похожего. Он опустился на мягкий, обтянутый бархатом стул, вытянул под столом ноги, чувствуя, как в правом кроссовке все ещё противно хлюпает вода, и уставился в окно. Прошло минут десять после назначенного времени. Десять долгих, тягучих минут, в течение которых Олег успел трижды проверить телефон, дважды переставить вазу с желтым букетом, мешавшую ему видеть входную дверь, и один раз почти решиться написать Разумовскому, чтобы спросить, где он и все ли в порядке.  Палец уже завис над кнопкой вызова, когда входная дверь кофейни с мелодичным звоном распахнулась, и внутрь буквально ворвалась знакомая рыжая копна волос. Олег развернулся на стуле всем корпусом, забыв о телефоне и о дурацкой вазе. Сережа выглядел изумительно. Это было первое, что пронеслось в его голове, вытеснив все остальные мысли. Одет он был в коричневые, узкие брюки, подчеркивавшие его стройные, длинные ноги, и шелковую рубашку глубокого фиолетового цвета. Рубашка была заправлена в брюки и расстегнута на пару верхних пуговиц, открывая взгляду бледную, усыпанную веснушками кожу шеи и выступающие ключицы. Волосы его, как заметил Олег с какой-то странной, щемящей гордостью, немного укоротились. Другой бы, наверное, и внимания не обратил — подумаешь, пара сантиметров — но Олег, который, казалось, выучил каждую черту этого лица, пока стоял у барной стойки — заметил сразу. Срез стал более ровным, аккуратным, словно Сережа недавно подровнял концы.  Пальто Сергея, темно-серое, из мягкой шерсти, было расстегнуто и болталось на плечах, а грудь его тяжело, прерывисто вздымалась — видимо, он бежал от самой парковки или от метро. Очков на нем сегодня не было, и он, щурясь и близоруко моргая, обшаривал зал взглядом, пытаясь найти кого-то. Или что-то. Или, может быть, его. Олег, не отдавая себе отчета, привстал из-за стола и поднял руку вверх, чуть помахав ею — жест получился неловким, почти детским. Разумовский, наконец сфокусировав взгляд на его фигуре, замер на мгновение, а потом его губы растянулись в улыбке. Олег ощутил эту улыбку как приятный, оглушительный физический удар куда-то в солнечное сплетение, от которого перехватило дыхание.  Сережа быстрым, почти бегущим шагом направился к его столику. Он все еще тяжело дышал, и его щеки, обычно бледные, сейчас покрывал легкий румянец — то ли от бега, то ли от смущения. — Привет… — Выдохнул он, останавливаясь рядом со столиком и упираясь руками в бока, пытаясь отдышаться. Взгляд его при этом метался по сторонам, скользил по скатерти, по вазе с желтым букетом, куда угодно, только не на Олега. — Прости… там пробки… были… — Привет. — Ответил Олег, и его голос прозвучал на удивление ровно, спокойно, словно внутри него не бушевала сейчас целая буря. И в этот момент, глядя на запыхавшегося, смущенного, невероятно красивого Сережу, который стоял перед ним в расстегнутом пальто, не зная, куда деть руки и глаза, Олег вдруг почувствовал острое, непреодолимое желание что-нибудь сделать. Не сидеть же истуканом и не ждать, пока Сережа сам справится со своим пальто.  Он быстро поднялся со своего места и, обойдя Сережу, встал у него за спиной. Его ладони легли на плечи Разумовского — легонько, почти невесомо, лишь обозначая прикосновение. Он почувствовал, как Сережа на мгновение замер, как напряглись мышцы под его пальцами. А затем Олег, взявшись за края воротника, мягко потянул ткань пальто назад и вниз, помогая ему снять тяжелую, влажную от недавнего дождя одежду. Сережа замолчал на полуслове, так и не закончив свои сбивчивые извинения. Он чуть дернул плечами — не отстраняясь, а скорее от неожиданности, — но ничего не сказал, позволяя Олегу завершить жест. Олег помог снять пальто, встряхнул его, расправляя, прошел немного дальше, и аккуратно, бережно повесил на свободный крючок вешалки, где висело его собственное. Затем он вернулся к Сереже, который теперь стоял перед ним в одной лишь фиолетовой рубашке, все еще чуть взъерошенный и раскрасневшийся, и встретился с ним взглядом. — Кхм, спасибо. — Тихо, почти шепотом произнес Сергей, и его голос дрогнул, словно он сам не ожидал от себя такой реакции на простой, в общем-то, жест. Он быстро, словно спасаясь от неловкости, уселся за стол, заняв место напротив Олега. Олег последовал его примеру, и стул под его весом жалобно скрипнул, нарушив повисшую на мгновение тишину. На столе перед ними уже лежало меню — тяжелая, обтянутая темной кожей папка с тисненым логотипом кофейни. Оно было одно на двоих, и Сережа, недолго думая, развернул его боком, положив так, чтобы оба могли видеть страницы с перечнем напитков и десертов.  — Ты что-нибудь выбрал, пока ждал? — Спросил Разумовский, не поднимая глаз и делая вид, что чрезвычайно увлечен изучением списка чаев. — Нет. — Честно ответил Олег, и в его голосе не было ни тени лукавства или попытки казаться вежливым. — Я даже не смотрел без тебя, если честно. Сережа на мгновение замер, переваривая услышанное, а затем едва заметно кивнул, принимая этот ответ. Он повел указательным пальцем по строчкам меню, щурясь и чуть наклоняясь ближе к странице, чтобы разобрать мелкий шрифт. Олег, поддавшись импульсу, сделал то же самое, и их кисти, лежащие на столе, случайно соприкоснулись. Прикосновение было мимолетным, едва ощутимым — просто костяшки пальцев скользнули по чужой коже. Сережа отдернул руку так резко, будто его ударило током. Его щеки, и без того тронутые румянцем, вспыхнули еще ярче, и он на секунду замер, уставившись в одну точку на скатерти. Олег тоже замер, не зная, как реагировать. Но спустя пару томительных секунд, показавшихся вечностью, Сережа, словно передумав, медленно вернул руку на прежнее место, положив ее на край меню, но теперь сохраняя крошечное, едва заметное расстояние между своей кистью и кистью Олега. — Я, пожалуй, буду наполеон и… чай? — Произнес наконец Сережа, и его голос прозвучал вопросительно, словно он сам сомневался в собственном выборе. Если быть до конца честным, Олег тоже смущался. Глубоко, до дрожи в пальцах, до странной, вязкой тяжести в груди. Но так уж повелось с самого детства, что показывать свое смущение он совершенно не умел. Его лицо в моменты внутренней бури становилось еще более непроницаемым, черты застывали, словно высеченные из камня, а сам он замолкал еще сильнее, уходя в глухую, непробиваемую оборону молчания. И смущение это было вызвано не присутствием Сережи — нет, рядом с ним, как ни странно, Олегу было удивительно спокойно, несмотря на все волнение. Скорее, он терялся от незнания, как именно должен себя вести. Каковы правила этой игры? Что это за встреча? Дружеская? Или… что-то большее? Сережа сам пригласил его, но что он вкладывал в это приглашение? Олег не знал, и эта неизвестность сковывала его сильнее любых наручников. — Может быть, возьмем один на двоих? — Спросил он вдруг, и его голос прозвучал глухо, словно из-под толщи воды. Сережа поднял на него глаза, и его рука машинально потянулась к выбившейся рыжей пряди, заправляя ее за ухо. В этом жесте было столько непроизвольной, почти детской непосредственности, что у Олега снова что-то дрогнуло внутри. Оба они, увлекшись разглядыванием меню, чуть наклонились над столом, и теперь их лица оказались ближе друг к другу, чем, возможно, позволяли приличия. Сережа недоуменно склонил голову набок, ожидая пояснений. — Я имею ввиду чай. — Олег, чувствуя, как его уши начинают гореть, ткнул пальцем в соответствующую строку в меню. — Взять сразу чайник дешевле, чем по кружке каждому. Он сам не понял, зачем это сказал. На самом деле Олег не особенно любил чай. Мог выпить кружку обычного черного, без сахара и лимона, просто чтобы согреться или занять руки. Все эти травяные сборы, фруктовые купажи и прочие изыски проходили мимо него. Но ему вдруг отчаянно, до зуда в кончиках пальцев, захотелось попробовать то, что нравится Сереже. Узнать его вкус. Понять, что он выберет. Разумовский, кажется, наконец понял, что именно имел в виду Олег. Его напряженные плечи чуть опустились, а в глазах промелькнуло что-то похожее на облегчение. Он расслабился, и на его губах снова заиграла едва заметная улыбка. — Да, хорошо. — Сказал он просто, и в этом коротком согласии Олегу послышалось гораздо больше, чем просто принятие его практичного предложения. В итоге, после недолгих раздумий и осторожного вождения пальцем по строчкам меню, Олег остановил свой выбор на эклере. Он ткнул в него наугад, даже не вчитываясь в описание — просто потому, что надо было уже что-то выбрать, а слово показалось знакомым и безопасным. Сережа в это время заказал себе наполеон и, поколебавшись пару секунд над списком чаев, остановился на ягодном купаже с каким-то замысловатым названием, которое Олег тут же мысленно запомнил, сам не зная зачем. Когда заказ принесли — тяжелый, пузатый чайник, из носика которого поднимался ароматный пар, две изящные фарфоровые чашки на блюдцах, тарелка с высоким, слоистым наполеоном для Сережи и скромный, чуть приплюснутый эклер для Олега — они оба на мгновение замерли, словно не зная, с чего начать. Олег первым потянулся к чайнику и, стараясь не расплескать, разлил янтарную, пахнущую лесными ягодами жидкость по чашкам. Сережа благодарно кивнул, обхватив свою чашку ладонями, словно пытаясь согреться, хотя в кофейне было тепло. Олег взял свой эклер, поднес ко рту и откусил. Тесто оказалось сухим, резиновым, а крем внутри — приторно-сладким, с каким-то неприятным, химическим послевкусием. Он с трудом прожевал первый кусок, чувствуя, как внутри все сжимается от разочарования. На вкус эклер был, мягко говоря, не очень. Совсем не очень. Такой он бы сам ни за что не стал подавать в «Долине», где даже обычные синнабоны, приготовленные его руками, таяли во рту и пахли настоящей корицей, а не дешевым ароматизатором. Но он поймал себя на мысли, что это совершенно не важно. Сережа пригласил его сюда. Сережа сидел напротив, пил свой ягодный чай, чуть морща нос от горячего пара, и выглядел при этом так, словно сошел с обложки какого-то журнала, которые Олег никогда не читал. Чай, который выбрал Сережа, на вкус оказался самым обычным — чуть кисловатый, с отчетливым привкусом каких-то ягод, в которых Олег не разбирался. Не то чтобы ему не понравилось, скорее, он просто не привык к такому. Он привык к простому, черному, без затей. Но он послушно сделал глоток, потом еще один, запоминая этот вкус. Сережа любит ягодный чай. Они сидели в тишине уже минут пять.  Не в той гнетущей, неловкой тишине, которая заставляет ерзать и подыскивать слова, а в какой-то странной, уютной, почти домашней. Олег ковырял вилкой остатки своего эклера, отщипывая по крошечному кусочку, чтобы растянуть удовольствие — вернее, чтобы оттянуть момент, когда ему придется положить в рот очередную порцию резинового теста. Сережа рассеянно водил ложечкой по краю своей чашки, и его наполеон на тарелке оставался почти нетронутым — лишь самый уголок был аккуратно отломлен и лежал рядом, словно забытый. — Тебе не нравится? — Спросил вдруг Сережа, и его голос прозвучал негромко, без тени обиды или упрека. Просто вопрос. Они как-то незаметно, безо всяких обсуждений и церемоний, перешли на «ты». Это случилось само собой и Олег был этому только рад. — Нравится. — Выпалил Олег, и слово это сорвалось с его губ быстрее, чем он успел подумать. Он сказал это и понял, что смотрит при этом вовсе не на эклер. Его взгляд был прикован к Сереже — к его лицу, рыжим волосам, рассыпавшимся по плечам, к его тонким пальцам, обхватившим чашку. Разумовский прищурился, словно пытаясь разглядеть в его лице что-то, спрятанное за этой короткой, поспешной фразой. А потом он вдруг откинулся на спинку стула, выпрямив спину, и его взгляд упал на собственную, почти нетронутую тарелку с наполеоном. — Тут хреново, да? — Сказал он, и в его голосе не было ни злости, ни разочарования. Скорее, какая-то веселая, обреченная констатация факта. Разумовский прыснул смехом и потер переносицу двумя пальцами — жест, который Олег уже начал узнавать. Волков, глядя на него, не смог сдержаться. Его губы растянулись в улыбке, а из груди вырвался короткий, грубоватый смешок — низкий, бархатистый, совершенно ему несвойственный в обычной жизни. — Да… — Признал он, и это слово далось ему на удивление легко. — Но все не так плохо. С Сережей он собирался быть предельно честным. Это было его молчаливое обещание самому себе, данное где-то между вчерашней ночной перепиской и сегодняшним утром. Спустя буквально секунду, пока Олег еще переваривал собственное признание, Разумовский уже поднял руку, подзывая официантку. Жест вышел уверенным, почти хозяйским. — Можно счет, пожалуйста. — Сказал он подошедшей девушке, и та, кивнув, упорхнула в сторону барной стойки. Олег замер, чувствуя, как внутри все холодеет. Он все испортил. Сережа не доел свой наполеон, отложил ложечку и теперь хочет уйти. И виноват в этом он, Олег, со своей дурацкой честностью. Мог бы соврать, сказать, что эклер восхитительный, что чай — лучший в его жизни, что он в полном восторге от этого места. Мог бы улыбнуться и сделать вид, что все замечательно. А вместо этого он просто испортил Сереже аппетит и настроение на весь вечер. — Ты же еще не доел… — Выдавил Олег, глядя на тарелку Сережи с одиноким, отломанным уголком наполеона. — Это ничего, подожди. — Ответил рыжий, и в его голосе не было ни капли раздражения или обиды. Скорее, какое-то странное, заговорщическое предвкушение чего-то.  Когда подошла официантка с папкой для счета и терминалом, Сережа, даже не взглянув на итоговую сумму, приложил к экрану свою карту. Олег дернулся было, открыл рот, чтобы вклиниться со своим «давай я оплачу», но Разумовский уже убрал карту обратно в карман брюк и фыркнул, поднимаясь со стула. Он даже не посмотрел в сторону книжки для чаевых, что лежала на краю стола — той самой, куда обычно складывают купюры благодарные посетители. Олег резко поднялся со своего места, чувствуя себя понурым псом, которого отчитывают за провинность. Он поплелся вслед за Сережей к вешалке у выхода, на ходу натягивая свое черное лакированное пальто. Сережа делал то же самое — медленно, задумчиво, словно мысли его были где-то далеко отсюда. Лицо его оставалось отрешенным, почти мечтательным. — Прости. — Вырвалось у Олега, когда он, застегивая пуговицы, бросил быстрый взгляд на Разумовского. — Надо было просто… Он не знал, что именно надо было. Соврать? Промолчать? Сказать, что эклер вкусный? Он чувствовал себя виноватым, хотя толком и не понимал, в чем именно. Но договорить Волков не успел. Сережа, словно очнувшись от своих мыслей, вдруг оживился. Его взгляд, до этого блуждавший где-то по стенам, сфокусировался на той самой молоденькой официантке, которая принимала у них заказ и приносила счет. Девушка как раз проходила мимо, прижимая к груди блокнот и собираясь обслужить другой столик. — Мисс! — Окликнул ее Разумовский, и его голос прозвучал звонко, отчетливо, разносясь по всему залу. Официантка вздрогнула и обернулась. Сережа, не сводя с нее взгляда, почесал подбородок и вскинул руку в воздух с таким видом, будто говорил о какой-то совершенной обыденности. — Прошу, передайте своему начальству и повару, что готовят у вас хреново. В зале повисла звенящая тишина. Пара человек за соседними столиками повернули головы в их сторону. Кто-то тихо прыснул, прикрывая рот ладонью. Девушка-официантка замерла, ее глаза округлились, а блокнот она прижала к груди еще крепче, словно щит. Она явно не знала, как реагировать на столь откровенную, хоть и произнесенную с обезоруживающей вежливостью, критику. Сережа, казалось, не замечал произведенного эффекта.  Его лицо все еще хранило задумчивое выражение, словно он решал в уме какую-то сложную задачу. А потом, будто вспомнив о чем-то важном, он добавил, уже тише, но все так же отчетливо: — И чай послаще бы. После чего, не давая Олегу опомниться, он резко развернулся, схватил его за рукав пальто — нагло, крепко — и, толкнув входную дверь плечом, вытащил их обоих на улицу.  Когда тяжелая деревянная дверь кофейни захлопнулась за их спинами, отрезав их от теплого, пропитанного ароматами корицы зала, на Сережу обрушился холодный, колючий сентябрьский воздух. На улице уже стемнело, а ветер, словно изголодавшийся по теплу зверь, тут же вцепился в его распахнутое пальто, заставляя поежиться и инстинктивно втянуть голову в плечи. Разумовский принялся торопливо застегивать пуговицы, поднимая воротник повыше, чтобы хоть как-то укрыться от этого пронизывающего холода. И в этот самый момент Олег, стоявший рядом и все еще не до конца понимавший, что только что произошло там, внутри, вдруг заразился смехом. Смех этот вырвался из его груди неожиданно, словно прорвало какую-то давно сдерживаемую плотину. Он был громким, раскатистым, глубоким — тем самым бархатистым, низким смехом, который совершенно не вязался с его обычным, суровым и молчаливым образом. Сережа застыл. Его пальцы, сжимавшие верхнюю пуговицу пальто, замерли, а взгляд прикипел к лицу Олега. Он слушал его и чувствовал, как внутри него что-то странно теплеет, расцветает, несмотря на ветер и мелкую морось, оседающую на ресницах. Смех Олега был приятным. Удивительно, невозможно приятным. Его хотелось слушать еще и еще, хотелось стать причиной этого смеха, хотелось, чтобы он никогда не замолкал. Наконец, совладав с собой и застегнув пальто до самого горла, Сережа вынул изо рта длинную рыжую прядь, которую ветер, словно нарочно, швырнул ему в лицо, и, чуть нахмурившись, спросил: — Что смешного? Олег, все еще не в силах остановиться, ухватился рукой за живот, сгибаясь пополам и пытаясь отдышаться. Он-то, дурак, думал, что Разумовский расстроен, что он испортил ему вечер своей неуклюжей честностью, что тот хочет поскорее уйти и забыть об этой неловкой встрече. А оказалось… Оказалось, Сережа просто копил в себе это все, чтобы выплеснуть разом.  — Ты такой чудной, Серый. — Выдохнул Олег, выпрямляясь и вытирая выступившие от смеха слезы тыльной стороной ладони. Слова эти сорвались с его губ прежде, чем мысль успела окончательно сформироваться в голове. Он сам не заметил, как сократил его имя. Осознав, что ляпнул, он тут же осекся.  — То есть… Сережа. — Поправил он себя, чувствуя, как его щеки, и без того раскрасневшиеся от смеха, заливает еще более густой краской. Разумовский усмехнулся. Уголки его губ дрогнули, а в аквамариновых глазах, глядящих на Олега без очков, промелькнуло что-то теплое, почти нежное. — Серый так Серый. — Произнес он полушепотом, скорее себе самому, чем Олегу, словно пробуя это новое, неожиданно подаренное ему прозвище. Олег наконец разогнулся окончательно и шмыгнул носом — то ли от холода, то ли от смущения. Сережа, заметив это, нахмурился. Его взгляд скользнул по фигуре Олега, по его черному лакированному пальто, которое так и осталось расстегнутым.  — Холодно же. — Сказал он. — Почему не застегиваешься? Не дожидаясь ответа, он решительно шагнул вперед, сокращая расстояние между ними до минимума. Теперь он стоял почти вплотную к Олегу, так близко, что тот мог чувствовать исходящее от него тепло и легкий, едва уловимый запах какого то пряного парфюма. Сережа поднял руки и, ловко орудуя длинными, тонкими пальцами, принялся застегивать пуговицы на пальто Олега — одну за другой, сверху вниз. Движения его были быстрыми, сосредоточенными, а взгляд, прикованный к этим самым пуговицам, — серьезным и чуть нахмуренным, словно он выполнял какую-то чрезвычайно важную работу. Волков стоял, не дыша, боясь пошевелиться, и смотрел на Сережу сверху вниз. Смотрел на его рыжую макушку, на то, как ветер треплет его волосы, как они путаются и лезут ему в лицо, как его щеки, усыпанные веснушками, мгновенно розовеют от холода. Смотрел и чувствовал, как внутри него поднимается волна чего-то огромного, теплого, всепоглощающего, чему он не мог сопротивляться. И не хотел. Олег поднял руку, медленно, словно во сне, и легонько, едва касаясь кончиками пальцев, поправил выбившуюся рыжую прядь, заправив ее Сереже за ухо. Кожа за ухом оказалась теплой, нежной, и от этого прикосновения по его собственной руке пробежала дрожь. — Чудной. — Выдохнул он, и, спохватившись, одернул руку прежде, чем Сережа успел хоть что-то сказать или сделать. Разумовский, закончив с последней пуговицей, поднял голову и встретился с ним взглядом. В его глазах плескалось что-то сложное, непонятное. Но напряжение, повисшее между ними в воздухе, вдруг само собой рассосалось. Сережа отступил на полшага назад, поправил воротник собственного пальто и, глядя куда-то в сторону мокрой, уходящей вдаль улицы, тихо предложил: — Может… пешком?