Принцесса Лестрейндж

Дорога обратно на площадь Гриммо напоминала Гермионе затяжное падение в бездну, где единственной опорой была тяжёлая ладонь Сириуса на её плече. Магия Блэка окутывала их невидимым, колючим коконом, заставляя редких прохожих в предрассветном Лондоне отводить глаза. Когда массивная дубовая дверь дома номер двенадцать захлопнулась, отсекая шум внешнего мира, Гермиона почувствовала нечто странное. Дом... узнал её. Тени в углах прихожей, которые раньше казались хищными и враждебными, теперь плавно расступались, словно склоняясь в безмолвном поклоне. Старый особняк, пропитанный тёмной магией поколений, приветствовал свою истинную кровь. — Иди к себе, — тихо, но властно произнёс Сириус, снимая дорожную мантию. В его голосе не осталось и следа от привычной напускной весёлости; сейчас он выглядел как истинный Лорд Блэк, суровый и сосредоточенный. — Тебе нужно переварить это. Если Молли проснулась и решит устроить допрос с пристрастием — я возьму это на себя. Сегодня этот дом вспомнит, кто его законный хозяин. Гермиона кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Её горло сдавило спазмом, а в ушах всё ещё звенел сухой скрежет голоса гоблина: Гермиона Джин Лестрейндж. Она взлетела по лестнице, игнорируя скрип половиц. Ей жизненно необходимо было увидеть его. Она знала, что Гарри не спит — он всегда чувствовал её состояние, словно между ними натянутая струна. Когда она толкнула дверь в их импровизированную библиотеку, Гарри сидел в глубоком кресле у окна, безучастно глядя на тусклый рассвет. Увидев её — бледную, с лихорадочно пылающими глазами и трясущимися руками, — он мгновенно вскочил, отбросив старый снитч, который крутил в пальцах. — Гермиона? Мерлин, на тебе лица нет. Что сказал гоблин? Она не ответила. Дрожащим движением она выхватила палочку и наложила на дверь сразу три заглушающих заклинания, добавив к ним Запирающее. Сил почти не осталось. Она рухнула в кресло напротив него, и пергамент из Гринготтса, смятый и влажный от пота её ладоней, выпал на ковёр. — Прочти... — выдохнула она, закрывая лицо руками. — Просто прочти это, Гарри. Гарри нахмурился, поднял лист и начал вчитываться в каллиграфические строки, написанные кровью. Тишина в комнате стала осязаемой, давящей. Гермиона слышала только собственное прерывистое дыхание и шорох бумаги в его руках. Она видела, как его брови поползли вверх, как он замер, дойдя до имени Родольфуса, и как его пальцы судорожно сжались на строчке Мать: Беллатриса Лестрейндж. В этот момент Гермиона почувствовала, как по её щекам покатились первые крупные слёзы. Ужас, копившийся внутри с самой первой минуты в банке, прорвался наружу. Сейчас он оттолкнёт её. Сейчас он увидит в ней не лучшую подругу, а ту, чья мать выжигала на его теле шрамы, ту, чьи родственники убили его родителей. — Гарри... — всхлипнула она, и её голос сорвался на отчаянный крик, который удерживали только чары. — Гарри, пожалуйста, не молчи! Скажи хоть что-нибудь! Она подняла на него взгляд, полный такой нечеловеческой боли и мольбы, что Гарри вздрогнул. — Я так боялась! — рыдания сотрясали её тело, она уже не пыталась сдерживаться. — Всю дорогу обратно я думала только об одном: когда ты увидишь эти имена... ты откажешься от меня. Ты имеешь на это полное право! Я — плоть от плоти тех монстров, которые разрушили твою жизнь. Я — Лестрейндж, Гарри! Принцесса того самого склепа, который ты так ненавидишь! Я боялась, что ты посмотришь на меня и увидишь её. Увидишь Беллатрису в моих глазах, в моих волосах, в моей магии... Пожалуйста, не оставляй меня одну с этим! Она сжалась в кресле, закрыв голову руками, словно ожидая удара. Но вместо холодного презрения или яростного крика она почувствовала нечто иное. Тёплые, мозолистые ладони Гарри легли на её плечи, а затем он силой, но нежно, заставил её опустить руки. Он опустился на колени прямо на холодный пол перед ней, не обращая внимания на выпавший пергамент. — Посмотри на меня, Гермиона, — его голос был тихим, как шелест листвы, но твёрдым, как закалённая сталь. — Слышишь? Глаза в глаза. Она нехотя подняла затуманенный слезами взгляд. Зелёные глаза Гарри за стёклами очков светились не ненавистью, а глубоким, почти сверхъестественным спокойствием. В них не было и тени сомнения. — Ты считаешь меня настолько поверхностным? — спросил он, бережно вытирая слезу с её щеки. — Ты думаешь, что пять лет нашей жизни, всё, что мы прошли — от тролля до Министерства, — может перечеркнуть кусок бумаги? Ты — та, кто верила мне, когда весь мир называл меня лжецом. Ты та, кто не ушла, когда Рон повернулся спиной. Ты думаешь, мне важно, чьё имя стоит в графе «родители»? — Но они убили твоих... — прошептала она, давясь слезами. — Их убил Волан-де-Морт. И те, кто следовал за ним, — отрезал Гарри. — Но ты — не они. Кровь — это только возможность, Гермиона, а не приговор. Ты не Беллатриса. Ты — моя сестра. Понимаешь? Моя единственная настоящая семья. Если в твоих жилах течёт магия Лестрейнджей — значит, теперь это великая магия, потому что она принадлежит тебе. Ты наполнишь это имя другим смыслом. Гарри взял её за руки и крепко, до боли, сжал их в своих. — Я никогда не откажусь от тебя. Никогда. Слышишь? Даже если завтра все газеты напишут, что ты — Тёмная Леди, я буду стоять за твоим правым плечом и подавать тебе патроны... или палочку. Мы оба — подкидыши в этой войне, которыми пытаются играть другие. Теперь мы будем играть сами. Нас двое, Гермиона. И у нас есть Сириус. Гермиона уткнулась лицом в его плечо, и её рыдания наконец сменились тихим, облегчённым всхлипыванием. Груз, который должен был раздавить её, внезапно стал легче, разделенный на двоих. — У нас есть золото, Гарри... — прошептала она, немного успокоившись. — Такое количество, которое Дамблдору и не снилось. И родовые библиотеки. И замки. Сириус сказал, что я — Наследница. Мы больше не будем просить разрешения, чтобы защищаться. — Значит, так и будет, — Гарри усмехнулся, и в его глазах блеснуло нечто хищное, чего раньше никогда не было. — Мы покажем им всем, что случается, когда «Золотой мальчик» и «Принцесса Тьмы» перестают играть по правилам. Мы построим свой мир. И пусть только кто-то попробует нам помешать.