Сложность 20

      Съемная комната, даже вернее будет сказать, квартира, которую Астарион с командой сняли у Алана на неопределённый срок буквально за бесценок, отличалась изысканным убранством: впечатляющих размеров общий зал с обеденным столом, мягкими диванами и камином, ковром из шкуры медведя, фортепиано и повсюду расставленными растениями в горшках. Светлые стены, увешанные живописными полотнами в позолоченных рамках, высокие окна с шёлковым тюлем и красными бархатными занавесками. У каждого была своя спальня, а в отдельной комнате удачно расположилась ванная. Они заселились только вчера и, привыкшие за столь длительное время жить в палатках, медленно адаптировались к цивилизованной жизни в шумном городе.       Астарион сидел в общем зале у разожженного камина с закрытыми глазами: локоть на подлокотнике кресла, ладонь поддерживает лоб. Он ждал и томился… Да что греха таить, его будоражил образ, возникший в его мыслях: маленькое тельце охотницы, бездыханно лежащее на его руках. Ей всё равно суждено покинуть этот мир, так пусть он окончит её жизнь и напьётся вдоволь, не спеша. Останется только сочинить легенду и урегулировать вопрос, что делать с телом.       Последние недели эльфа столь кардинально отличались от предшествующих двухсот лет его рабской жизни, что он даже с усмешкой благодарил судьбу за чёртов вампиризм и отсутствие такой необходимой для остального отряда функции, как сон. Он в перерывах между путешествиями и битвами постоянно размышлял над тем, какие задания выполнять дальше, и часто единолично принимал важные решения: кого спасти, кого обокрасть, кого убить…       Их призматический дружочек оказался не так прост: выяснилось, что он использует силу какого-то гита, долгие годы закованного в артефакте. После не самого лёгкого боя к ним наведался Восс, наплёл Лаэзель что-то про свою неживую королеву и попросил Астариона посодействовать — освободить принца Орфея, «настоящего наследника».       Губы вампира дёрнулись в ироничной полуулыбке из-за всё ещё непривычного для его заострённых ушей слова «попросил»: в последнее время его часто о чём-то просили, а не приказывали, грозя расправой, не мучали, или тыкали лицом в дохлую, отдающую гнильём крысу.       Так вот, по причине последних событий голос разума, именуемый Императором, будучи категорически против освобождения гита, подталкивал компанию к скорейшему посещению коронации эрцгерцога Горташа. Но душа Астариона лежала к замку его бывшего хозяина.       Его крайне интересовал контракт Касадора с Мефистофелем, подробности о котором ему поведал Рафаил, после успешного убийства Юргира. Хитрый камбион говорил загадками, но эльфу было предельно ясно, что Касадор желает провести чёрную мессу, вознестись и лишиться всевозможных уязвимостей. Астарион, в свою очередь, желал этого сам, поэтому прикидывал, как наиболее выгодно для всей их разношёрстной компании расставить приоритеты, чтобы никто больше не «свинтил» от него. Ему нельзя было терять людей, терять защиту…       Тихонько вздохнув, эльф убрал руку от лица. Где-то рядом Лаэзель сначала просто заговорила, а теперь ещё и начала точить свой кинжал; эти звуки мешали думать и основательно действовали ему на нервы, словно писк комара над ухом. Минтара лежала на соседнем диванчике, закинув руки за голову, сверлила взглядом потолок и слушала взволнованную речь гитьянки. Гейл сидел с другой стороны, в своём любимом углу, уткнувшись в книгу при свете ночника. А Шэдоухарт… бедненькая, глушила вино, рассматривая незажжённую тёмно-фиолетовую свечу. Вокруг диванов бегали друг за другом Шкряб и детёныш медвесыча, под молчаливым присмотром Иссохшего. Изабель с Девой Эйлин не было видно (похоже, они наконец уединились в одной из спален).       Астарион непроизвольно прислушался к разговору:       — … мечтала стать кит'раком, — Лаэзель не отрывалась от своего занятия, снова проводя лезвием по точильному камню: — Я верила Влаакит всю жизнь. А теперь Восс сказал, что она иир'врах. Что она порабощает нас, — кинжал замер в её руке, и она уставилась на лезвие так, будто видела его впервые. — Цк'ва.       Минтара чуть повернула шею и перевела взгляд с потолка на гитьянку. Последняя часто злилась и давала волю эмоциям. Однажды они с Шэдоухарт поцапались так, что чуть не перерезали друг другу горло. Все со временем привыкли к характеру Лаэзель, но сейчас её лицо казалось угрюмее обычного. Голос дроу прозвучал ровно и жёстко:       — Боги не прощают, девочка. — Паладин сделала короткую паузу и затем добавила: — Ллос вычеркнула меня без разбирательств, а я ведь предала её не по своей воле: Орин впихнула в меня эту гадость, промыла мозги и убила моих людей. Но Паучьей Королеве плевать.       — Но я никого не предавала, — с ядом в голосе бросила Лаэзель, и её пальцы сильнее сжались на рукояти.       — Батюшки, какой свирепый святой лягушонок, — негромко усмехнулся Астарион. — Все мы кого-то предали и ещё как следует предадим, — разглядывая пламя в камине, ощутил затылком колючий взгляд гитьянки. Он зря ходил по этому краю.       — Не слушай его, Лаэзель. Ну так, зачем тебе такая богиня?       — Поддерживаю Минтару, — подал голос Гейл, врываясь в разговор. Он не отрывался от книги, лениво перелистывая страницы, будто не читал, а просто разглядывал буквы от нечего делать. — Но этот Восс может недоговаривать. Ты не думала об этом?       Лаэзель нахмурилась и взяла паузу перед ответом. Повертела кинжал в руке, оценивая свою работу, недовольно поджала губы.       Вампир и все присутствующие знали — конечно, знали, — что она об этом думала не единожды. Также всем было кристально ясно, что её бесила неопределённость и вероятность того, что всё, к чему она стремилась, было напрасно. Она привыкла быть воином и действовать по чужой указке, а теперь ей придётся самой выбрать сторону. Всем рано или поздно приходится делать такой выбор.       — Восс — кит'рак. Он не стал бы лгать.       Было изумительно, что она не видела лица Астариона, закатывающего глаза в немом смехе. Иначе бы завязалась драка.       — Никто не может знать наверняка, — Гейл наконец поднял глаза от книги и посмотрел на Лаэзель. — Конечно, если один из самых высокопоставленных последователей богини говорит, что она плохая, значит, он тоже своего рода предатель, — он склонил голову набок, словно объяснял прописную истину ученику. — Но, по-моему, эта история про Орфея весьма правдоподобна, а Королева-лич в высшей степени ужасна.       Минтара медленно и лениво приподнялась на локтях. Светлые волосы упали на оголённые плечи, а красные глаза сверкнули в полумраке.       — Надо же, дайте полюбоваться, а волшебник-то умеет думать. Жаль, что к своей Мистре он этот талант не применяет.       — Я применяю, — возмутился Гейл. — Просто мои выводы тебе не нравятся. Но позволь напомнить: это твоя Ллос требует убивать возлюбленных! Так что, может быть, не тебе меня обвинять в слепоте?       Минтара невесело улыбнулась и снова откинулась на подушку.       — Нет больше моей Ллос, а твои выводы — пустой самообман. — она облизала губы и разрешила себе немного надавить на волшебника: — Мистра добрая, да? Но ты либо сам сдохнешь, выполняя её приказ, либо она…       Гейл захлопнул книгу, прерывая едкие предсказания дроу. Звук вышел резкий, и не принимавшая участия в их разговоре Шэдоухарт вздрогнула, выронив бутылку. Последняя чудом не разбилась, но остатки вина разлились на деревянные половицы.       — Прошу прощения, — бросил он ей через плечо, не оборачиваясь, и снова повернулся к дроу. В его голосе совершенно отсутствовало раздражение. — Вообще-то, это я виноват, и я признаю это, как бы мне ни было стыдно. Я проявил гордыню: хотел больше, чем заслуживал. И я получил шанс искупить вину. — Он отложил книгу и откинулся на спинку кресла, скрестив руки на груди. — В этом и разница между мной и тобой, Минтара. Ты винишь богов, а я виню себя.       — О, конечно! Конечно. Очень благородно, в твоём стиле. Самоотверженно помрёшь с мешком дерьма на шее, который она на тебя повесила.       Гейла позабавило такое сравнение, и он решил воспользоваться этим, чтобы немного сместить курс спора:       — Ллос вешала на тебя мешки?       — Несчётное количество раз. Все мы — игрушки в их грандиозных планах. — Минтара вновь закинула руки за голову. — Твоя драгоценная прародительница магии, когда ты наконец сдохнешь, просто найдёт себе нового дурачка. Может быть, даже покрасивее тебя.       — Сильно сомневаюсь, — Гейл позволил себе лёгкую усмешку. — Найти кого-то столь же талантливого, умного и красивого будет для неё непростой задачей!       Минтара фыркнула и помотала головой на подушке.       — Ты неисправим, волшебник.       Лаэзель снова принялась за заточку — будто этот ритуал был единственным, что удерживало её от чего-то большего. Она прикусила острым клыком нижнюю губу и приготовилась уже что-то снова сказать сопартийцам, но её прервал Астарион. Длительное время безмолвно слушавший эльф вдруг встал с кресла и манерно поправил манжеты:       — Всё, с меня хватит. Вы меня утомили! Я пошёл.       — Куда это? — не слишком заинтересованно спросила дроу, но от замашек полководца так просто не избавиться.       — Э-э… перекусить, — бросил он, не оборачиваясь.       — Ты вчера покусал трёх гитов и уже умудрился проголодаться? — Гейл перелистнул страницу и посмотрел на удаляющуюся спину эльфа. — Мы в центре Нижнего города, а не в лесу.       Астарион на секунду замер у двери, а затем обернулся через плечо и одарил его ленивой, чуть хищной улыбкой.       — Не будь таким букой. Я знаю, где искать. Не скучайте без меня, сладкие.       Он ждал этого момента уже час. Не когда на него снизойдет гениальная мысль о будущих путешествиях и не когда его спорщики угомонятся, а когда стихнут звуки в соседней комнате. Плеск воды, шаги, шёпот молитвы, тихий скрип кровати, а потом — тишина. Малышка Джосселин Блэкторн уснула.       Вскрывать замки Астарион научился ещё в детстве, а отточил этот навык до идеала на «службе» у Касадора, поэтому замочная скважина легко поддалась. Дверные петли не скрипнули: Алит заботился о любимой таверне.       Внутри комнаты царил сумрак, гулял легкий сквозняк: свет луны лился через приоткрытое окно, падая на кровать серебром. На мягкой перине, укрытая одеялом, лежала его жертва. Вампир приближался медленно, используя скрытность, и перехватил кинжал в руке поудобнее, чтобы без промедлений одним резким движением лишить полурослика жизни. На языке уже чувствовался фантомный вкус горячей крови, которой он обязательно насытится после содеянного. Он жадно сглотнул вязкую слюну. Император был прав: ему нельзя рисковать. Нельзя играть с охотником.       Астарион занёс оружие над головой и…       ◆ Проверка на восприятие. ✔ Успех.       …так и замер, впиваясь рубиновыми глазами в то, что не сходилось с ожидаемым.       В лунном свете, разметав по подушке огненные волосы, лежала полуэльфийка. Светлая, чуть тронутая солнцем кожа, усыпанная веснушками, тонкие черты лица, длинные ресницы, алые губы. Она была... жуть как прекрасна. Лежала словно невинная овечка, одной рукой несильно сжимая амулет на своей вздымающейся от каждого вздоха груди, а вторая рука свисала с кровати.       «Это не полурослик», — пронёсся факт в голове Астариона, который пытался переварить увиденное.       «Тем более, убей её, — раздался голос Императора. — Ты не знаешь, на что она ещё способна!»       «Она пахнет, — Астарион был не в силах оторвать взгляд от спящей. — Ты чувствуешь этот запах? Он… божественный».       «Астарион...»       Но эльф уже не слышал иллитида: он был загипнотизирован звуком бьющегося, ничего не ожидающего, сердца, запахом жасмина и кожи.       «Я просто... чуть-чуть попробую», — убеждал он скорее себя, нежели Императора.       Опустившись на колени у кровати, он взял её запястье: тонкое и хрупкое, с голубыми венами под кожей. Где-то на уровне инстинктов ощутил, как её расслабленное спящее тело проваливает проверки. Какое упущение для настоящего охотника. Довольно улыбнувшись, эльф обратил внимание на подрагивающие ресницы девушки. Он понятия не имел, какая она на самом деле, но видел в ней пламя жизни, той жизни, по которой он так скучал.       Больше он не мог сдерживать себя, жажда захватила его больной разум, он наклонился и вонзил острые клыки.       Вкус её крови тут же взорвался на языке фейерверком — сладкий, густой, пьянящий нектар. Амброзия. Ничего подобного он не пробовал за двести лет. Кровь зверей была пресной, врагов — горькой. Кровь полуэльфийки ощущалась словно лунный свет, обращённый в жидкость.       «Остановись, — потребовал хранитель, прорываясь в затуманенные мысли Астариона. — Убей её».       Он игнорировал иллитида и пил, пока голова не закружилась от удовольствия, а по венам не разлилось давно забытое, почти человеческое тепло. С огромным усилием он заставил себя оторваться. Девушка не проснулась. Только чуть нахмурилась во сне, когда он провёл языком по ранке, запечатывая её.       «Ты ужасен и сошёл с ума, — констатировал Император. — Она охотник. Если ты не лишишь её жизни сейчас, она придёт за тобой».       «Да брось. Она никогда не узнает, кто я. И даже если узнает — будет поздно».       Астарион облизнулся и уже собирался уходить, но тут его взгляд упал на письмо с печатью, лежащее на столе. Он осторожно раскрыл его и пробежал глазами по грубовато выведенному чернилами тексту:       Уважаемый господин Шварц!       Мне давно известно, что в вашей гильдии есть отличные охотники. А у меня есть весьма прибыльное для вас дело.       Отправляю к вам своего человека с этим посланием, потому что этот разговор не для бумажных переписок и от моих действий зависит множество жизней.       Сейчас мы остановились на окраине Ривингтона, убедительно прошу вас посетить наш лагерь.       Буду ждать вас, и да хранит вас Селунэ. Ульма       А внизу, на полях, витиеватым почерком было несколько дополнений карандашом:       В лагере гурцев воняет.       Ульма просила привести к ней живым (слово было подчеркнуто дважды) вампирское отродье Астариона Анкунина.       В архивах числится пропавшим без вести городским судьёй, родные о нём говорить не желают. Ранее охотникам не попадался.       Подозреваю, что это отродье убило Гандрела. Похоронила его недалеко от болот, нужно сообщить его семье.       Каждый день я будто всё ближе и одновременно всё дальше от этой твари. Бесит.       «Ха. Смотри-ка, дорогуша, как интересно получается… и снова гурцы», — заметил Астарион.       «Они и убьют тебя», — устало заключил хранитель.       «Это мы ещё посмотрим, кто кого убьёт, осьминожка».       Император не ответил. Астарион убрал письмо на место и совершенно с другого ракурса посмотрел на спящую. Ему теперь не хотелось её убивать, может, он придёт к ней завтра или послезавтра? Вот только… он обратил своё внимание на её инвентарь и непринужденно открыл его. Оружие, капканы, склянки с зельем здоровья, какой-то старый гримуар, запасные трусы в сердечках, порошки и свиток с заклинанием… шестого уровня?!       «Мм, плохая девочка», — думал Астарион, разглядывая описание дорогущей бумажки, которая подчиняла волю любой нежити на час.       Этого времени предостаточно, чтобы отвести его в Ривингтон «на поводке». Если он хотел… поразвлечься, то нельзя было давать такое внушительное преимущество полуэльфийке, всё ещё блаженно спящей на мягкой перине. Утром она проснётся и ни о чём не будет подозревать. А он обязательно посетит её следующей ночью.       Астарион схватил свиток и потянул...       ◆ Попытка воровства. ✔ Критический успех.       Затем вампир, довольный всем содеянным, выскользнул в коридор так же бесшумно, как вошёл. Джосселин спала, даже не подозревая, что этой ночью была на волосок от смерти, но…       Через несколько минут после ухода отродья что-то странное начало происходить во Вратах Балдура. Множество вёртких существ спустились с небес и рассредоточились по домам. Одно из них медленно проплыло в приоткрытое окно комнаты Джосселин и приблизилось к её левому уху…