Часть 2
25 апреля 2026 г., 11:15
Белый Берег встретил жгучим морозом. Холодно. Ветер обжигал, швырял в лицо пригоршни колючего снега, выбивал слёзы из прищуренных глаз. Цицеро трясся на козлах, кутаясь в тонкий плащ.
Путнику впереди было теплее. Он шёл неспешно, ведя в поводу понурую лошадь. Притороченный к седлу широкий лоток с перевязью, набитые седельные сумки, плотный плащ на меху.
Бродячий торговец. Добрый путник.
— Спасибо, Матушка… — Цицеро повернулся, коснувшись пальцами ящика. Всмотрелся в дорогу позади. Ни души.
— Какая удачная встреча! — шут резво спрыгнул с повозки и развёл руки, как при встрече старого друга.
Торговец уже давно обернулся на скрип повозки, но всё равно вздрогнул от пронзительного голоса.
— Да хранит тебя Зенитар, — норд чуть прищурился, растянул потрескавшиеся от мороза губы в улыбке. — Хочешь чего прикупить? У меня тут всякая мелочь — есть ленты и пуговицы, да крепкие нитки…
Цицеро широко улыбнулся, подходя ближе. Удар был быстрым. Кинжал вошёл под рёбра мягко, почти без звука. Лоточник открыл рот, но Цицеро усилил нажим, чуть повернув лезвие в брюхе.
— Нет-нет-нет… — шут откинул полу его плаща в сторону, чтобы не испачкать. — Цицеро нужно другое.
Он ещё секунду вглядывался в искажённое от боли лицо, а затем ловко расстегнул застёжку плаща. Торговец выпустил поводья, и лошадь нервно заржала, учуяв запах крови. Цицеро оттолкнул тело, успел поймать повод.
— Хорошая лошадка… Добрая лошадка… — шут отскочил, выпустив рукоять. — Дрянная скотина!
От удара лошадь поднялась на дыбы, истошно заржав. Рванулась, но через пару скачков упала, задёргала копытами. Через минуту она затихла.
Цицеро не терял времени, обшарив карманы торговца. Затем снял сумки с лошади, отшвырнув мешающий деревянный лоток подальше в снег. Нужно было поторопиться, пока на дороге не появился кто-то ещё. Забросив всё в повозку, он хлопнул по морде свою лошадь. Та стояла, опустив голову, не обращая внимания ни на запахи, ни на звуки. Привыкла.
Шут передёрнул лопатками и обернулся. Мёртвый торговец лежал на боку, тараща остекленевшие глаза. На лице застыло глупое, удивлённое выражение, будто он никак не мог поверить в то, что умер.
— Цицеро путешествует тайно, — шут присел перед трупом на корточки, оттягивая начавшее застывать веко.
Лезвие чуть задержалось, прежде чем войти в глазное яблоко.
— Нельзя подсматривать за Матушкой… — он брезгливо отёр кинжал об одежду торговца.
* * *
Цицеро проверил завязки мешка: дёрнул, натянул, провёл пальцами по узлам. Тяжёлый. Горючее масло, сушёное мясо и рыба. Небольшой мешок с сухарями. Свечи. Много свечей. Он довольно прищёлкнул языком, потирая замёрзшие руки. — Это знак. Знак! Матушка помогает бедному Цицеро. Посылает ему помощь… Он плотнее завернулся в потрёпанный плащ на волчьем меху, поднял воротник, утонув в нём почти с головой. Хороший плащ, хоть и ношеный. Цицеро он был лишь чуть длинноват. И в нём теплее. Гораздо теплее. — Ленты и пуговицы… — передразнил шут, кривя губы. — Золото пригодилось больше. Звонкие монетки! Он подкинул кошель на ладони, и остаток монет звякнул глухо, приятно. — Добрый путник получил по заслугам, — прошептал он довольно. — Цицеро получил, что хотел. Бубенцы звякнули, когда он раздражённо мотнул головой. — Но данмер ушёл… Цицеро помнит. Рассвело, но солнце так и не показалось из-за белой пелены. Повозка тронулась дальше. Колёса скрипели, уминая выпавший за ночь снег, оставляя за собой две тёмные полосы на белом. — Там нам не помешают, Матушка, — голос шута звучал нежно, почти ласково. Выражение лица стало мягким, он чуть обернулся, протянул руку к ящику под сеном, погладил доски кончиками пальцев. Он едва не завяз, объезжая Данстар по широкой дуге. Небо чистое, ни облачка. Плохо. Цицеро предпочёл бы снегопад — снег замёл бы следы, спрятал, укрыл. Впрочем, уже неважно. Чёрная дверь задала вопрос: — Что есть величайшая иллюзия жизни? Цицеро напрягся. — Невинность, брат мой, — он почти прошептал это, боясь ошибиться. Но тёмный провал дохнул запахом пыли и камня. Холодного, старого, давно не знавшего живых. Убежище. Убежище ото всех. Пальцы проворно пробежались по пряжкам, долой ремни. Доски подцепить кинжалом и — прочь. Дерево жалобно скрипнуло, поддаваясь. Осталось самое главное. — Матушка, ты же поможешь бедному Цицеро, правда? Он прошептал это в самые створки, касаясь губами холодного металла. Секрет. Их общий секрет. Пальцы вцепились в резные стенки, напряглись. Вместилище Матери Ночи, огромный металлический гроб, дрогнуло. И сдвинулось. Легко. Почти невесомо. Как будто кто-то помог. Шут поставил его вертикально, захлестнул ремнём, перехватывая концы. А потом привычно наклонил, подставляя спину, принимая тяжесть на плечи. И сделал первый шаг к новому дому. Вот бы удивился случайный свидетель! До смерти бы удивился. Шут окинул взглядом снежные холмы. Ни следа. Ни души. Чёрная дверь закрылась за его спиной с глухим стуком.* * *
Apocalyptica — Bittersweet
Прошёл месяц с момента его появления в заброшенном убежище. Или два. Цицеро не помнил. Вначале всё шло хорошо. Он оставил гроб с Матерью у входа, закрыв дверь. Решил осмотреться, проверить всё. Нельзя нести Матушку в неизвестное место вот так сразу. И был прав. Первый страж появился из пустоты. Проявился в дверном проёме светящейся полупрозрачной фигурой. Цицеро вздрогнул, его кинжал свистнул, покидая ножны. Но призрак застыл. — О… — Шут замер, шаря по сторонам взглядом. Если появятся ещё, ему придётся несладко. Разве что можно покружить вокруг гроба, порадовать Матушку пляской. Страж посмотрел на гроб своими бесплотными глазами и перевёл взгляд обратно на Цицеро. Тот кашлянул, прочищая горло. — Цицеро не вор! Цицеро — Хранитель. Верный слуга… — он сместил вес, готовясь к атаке. Но страж убрал оружие. Коротко поклонился и шагнул назад, растворяясь в воздухе в призрачно-голубых искрах. Их было много. Души мёртвых братьев и сестёр, оставшихся служить в убежище даже после смерти. Выходили прямо из стен. Кивали, признавая своего. Исчезали. Цицеро добрался до пролома в стене большого зала. Пушистый ковёр инея, наросты льда на стенах. По ногам тянет сквозняком, там явно есть проход наружу. — Ещё один выход? — он нахмурился, почесал подбородок, цепляясь отросшей щетиной за перчатку. — Нужно проверить. Задержался на краю. Запах — животный, тяжёлый — ударил в ноздри. — Саблезуб? Хм… Может быть, огр? Нет-нет-нет. Здесь их не может быть, — загнутым носком сапога он тронул старую кость, отодвинув к стене. Дальше. Через узкий проём, к виднеющейся пещере. Следы. Не от лап. Когтей. Больших когтей. Обломки, ледяное крошево. Цицеро напряжённо вслушался, приоткрыв рот. Облизнул губы. И нырнул в проход.* * *
Нервный смех гулко звучал в коридоре. Бубенцы вторили эхом. Цицеро сидел, привалившись к стене. Истерично смеялся, судорожно втягивая воздух. И никак не мог разжать пальцы на рукояти кинжала. — Тварь! — крикнул он в узкий пролом, где на мгновение показался грязно-белый мех. Тролль. Огромный, вонючий тролль. Хорошо, что проходы узкие, шут не ожидал встретить столь серьёзного противника. Чуть не попался. — Цицеро не поймать! Не сжевать! — он встал на ноги. Камень быстро вытягивал тепло из тела. Поправив колпак, плюнул в сторону проёма. — Опасный путь. Цицеро не справится без огня. Но нельзя рисковать Матушкой… Он вспомнил об одной двери наверху. Запертой. Все гробницы похожи. Всегда есть запасной путь. Для нападения. Для отступления. — Та дверь… Да-да, ведёт напрямик. Нужно только открыть её. Он двинулся дальше, осторожнее, на случай, если впереди есть кто-то ещё. Но до самого последнего зала встречались только призраки. И нашёлся коридор с дверью, забитой доской. Хранитель с нетерпением рванул старые доски. Матушка не должна долго ждать.* * *
Прошла неделя, как он обустроился на новом месте. Или две. Цицеро не помнил. В убежище время текло иначе: тягуче, как смола. Или не текло вовсе. Он протирал гроб ежедневно. Тряпка скользила по доскам, выскребала пыль из щелей. Пальцы находили трещины, за которые можно было зацепиться ногтями. Он смазывал Матушку ядовитым, пахучим маслом. Отслеживал малейшие изменения на высохшем пергаменте кожи. Пахло смертью. Или жизнью. Он уже не различал. Он говорил с ней. Каждый день. Сначала шёпотом, потом в полный голос. — Доброе утро, Матушка! Чудесное утро! В самый раз, чтобы ты заговорила! Голос звенел в пустоте, натыкался на стены, возвращался эхом. Насмешливым, пустым. — Цицеро может завести беседу первым. Ты же ответишь мне? Милая, милая Мать Ночи... Он прижимался лбом к холодному металлу. Ждал. Ничего. Свечи догорали. Он забывал зажигать новые. Сидел в темноте, слушал. В ушах звенело. Или это тишина звенела? Он не знал. Дни отмечал в дневнике. Перечёркивал. Чернил не было — он пробовал писать кровью. Но кровь текла неохотно, приходилось с силой выдавливать её из пальцев. А резать вены означало ослабить себя. Нельзя. Мать нуждается в нём, в его защите, в его вере. Он начал писать углём, но тот пачкался, крошился. Цицеро злился, выдирал страницы, комкал, бросал в угол. Потом собирал, расправлял, прятал обратно.* * *
Цицеро садился на пол, прислонялся спиной к гробу. Закрывал глаза. Слушал. В убежище было пусто. Внутри было пусто. Тихо. Слишком тихо. А потом в один день тишина стала невыносимой. Он не выдержал. Сначала сорвался на шёпот, но шёпот быстро перерос в голос, голос — в крик. — Ты обещала! — орал он в пустоту. — Ты обещала, что заговоришь! Крик срывался на хрип. Он падал на колени перед гробом, вцеплялся пальцами в резные дверцы. Ногти царапали металл, ломались, оставляя тонкие кровавые полоски. — Цицеро ждал! Цицеро служил! Цицеро... — голос его ломался, переходил в вой. — Цицеро устал! Он бил кулаками по крышке. Раз, другой, третий. К полоскам добавились пятна. — Ненавижу! — закричал он, вскакивая. — Ненавижу тебя! Ненавижу этот гроб! Ненавижу эту тишину! Бубенцы на колпаке дребезжали в такт его шагам, и он сорвал его, бросил на пол. Придавил камнем, чтобы не слышать издевательский звон. — Ты сделала это нарочно! — кричал он, останавливаясь перед гробом. — Ты заманила Цицеро сюда! Ты хотела, чтобы он был один! Чтобы он страдал! Облизнулся, чувствуя соль на губах — слёзы или кровь, неважно. — Почему? — прошептал он. — Почему ты молчишь? Тишина. Он упал на колени. Подполз ближе, прижался лбом к камню. Плечи дрожали. — Прости, — прошептал он. — Прости, Матушка. Цицеро не хотел. Цицеро не хотел кричать. Цицеро... Цицеро просто хочет слышать. Хоть что-нибудь. Хоть шёпот. Он замолчал. Долго сидел так, не двигаясь. — Цицеро — дурак, — сказал он. Голос ровный, чужой. — Цицеро сам придумал. Цицеро сам поверил. Ударил лбом о камень. Раз. Другой. — Дурак. Дурак. Дурак. Сел, обхватив колени руками. Уставился в темноту. — Цицеро не Слышащий, — шёпот прервался всхлипом. — И никогда им не станет. Он поднялся рывком, пошатнувшись, покрутил головой в поисках колпака. Тот лежал чуть в стороне. Бубенцы звякнули что-то печальное, когда Цицеро отвалил камень и поднял колпак, отряхивая его от грязи. — Нам пора, Матушка, — Цицеро смотрел перед собой остановившимся взглядом. Слёзы высохли, оставив чистые дорожки на щеках. — Мы поедем в Фолкрит. В новую семью. Он впервые за долгое время отправился к выходу. По пути царапнул иней у ледяного пролома, сунул в рот. Царапин было много. Цицеро не считал.* * *
Reach — The Law
Дорога. Леса, горы, снег. Встречные путники отводили глаза, увидев его улыбку. Ни один не заговорил. Он спал в повозке, прямо на ящике, ел на ходу. Ни одной остановки дольше чем на пару часов, ни малейшей задержки. Когда показались сосны Фолкрита, он выдохнул. — Ну вот, Матушка. Почти приехали. Цицеро нужно… подготовиться. И впервые за долгое время он свернул с дороги, делая остановку не для сна. Убежище. Чёрная дверь глубоко в расщелине. Цицеро легко спрыгнул на землю, поправляя колпак. Он как следует подготовился — вычистил сапоги и как следует выбил дорожную пыль из куртки и колпака. Провёл по гладко выбритому подбородку, кивая собственным мыслям. Пора. Пришло время познакомиться с новой семьёй. Внутри — огни факелов, дым, запах стали и старого камня. Новые братья и сёстры смотрели, ждали. Светловолосая женщина стояла впереди. Глава. Астрид. Она скрестила руки на груди, окинула его взглядом льдисто-голубых глаз с ног до головы, не торопясь. — Значит, это ты и есть Хранитель. Цицеро поклонился резко, театрально, чтобы бубенцы прозвенели погромче. — Да-да! Бедный Цицеро, слуга Матери Ночи! Рядом с Астрид стоял здоровенный норд: ручищи упёрлись в бока, лицо угрюмое. Глаза жёлтые, звериные, и пахнет от него как от зверя. Голос оказался ему под стать, низкий, рычащий. — Выглядит как бродячий шут. Цицеро повернул к нему голову. Улыбнулся шире. — Потому что он и есть шут. Но хороший шут. Тот фыркнул. Астрид вздохнула, махнула рукой, показывая дорогу. — Сначала занесём гроб. Холодный металл оттягивал руки. Шли медленно по каменным коридорам, вглубь убежища. Цицеро не усердствовал, придерживал край гроба кончиками пальцев. — Осторожно, осторожно, — шептал он с улыбкой. — Матушка не любит тряску. — Так неси нормально, — прорычал норд сквозь зубы. Остальные двое лишь переглянулись между собой. Поставили в комнате в глубине убежища, в комнатке, выбранной Астрид — маленькой, каменной, с низким сводом. Цицеро вошёл, обвёл недовольным взглядом пыльные шкафы, паутину в углах. Дёрнул щекой. Витраж с изображением Ситиса бросал разноцветные блики на пол. — Выходите, — сказал он. — Цицеро сам. Они молча вышли, лишь косматый норд пробормотал что-то себе под нос. Шут остался наедине с гробом. Провёл пальцами по крышке — от края до края, медленно, как гладят спящего. — Мы на месте, Матушка. Новая семья. Посмотрим, какие они. Постоял. Зажёг свечи. Послушал тишину. — Цицеро скоро вернётся.* * *
В общем зале стояла напряжённая тишина. Все ждали. Астрид стояла у стола, жестом подозвав шута ближе. — Слушайте, — сказала она. — Это Цицеро. Хранитель Матери Ночи, невесты Ситиса, родившей от него пятерых сыновей. И убившей их в его честь. У неё плохо получалось скрыть насмешку. Или она не скрывала её вовсе. Улыбка застыла на губах Цицеро, как приклеенная. Глава убежища коротко кивнула в сторону норда: — Арнбьорн. Мой муж. Тот скрестил руки на груди. — Назир. Редгард в тюрбане лениво наклонил голову, не поднимаясь из-за стола. — Визара. Аргонианин стоял у стены, сложив руки. Жёлтые глаза смотрели внимательно, хвост неподвижен. Цицеро задержал на нём взгляд на секунду дольше. — Фестус Крекс. Лысый старик с тонкими губами громко хмыкнул, не поднимаясь. Тёмно-красная роба висела на нём мешком. — Габриэлла. Темноволосая данмерка склонила голову — холодно, вежливо. Под стать своей улыбке. — И Бабетта. Маленькая девочка сидела на столешнице, болтала ногами, рассматривая нового брата красными, как подсохшая кровь, глазами. Улыбалась, слишком широко и острозубо для обычного ребёнка. Вампирша. Чудесно. Цицеро пробежался взглядом по лицам, запоминая каждое накрепко. — О-о! — всплеснул он руками. — Какая прекрасная компания! Он поклонился с широкой улыбкой, прижимая ладонь к груди. — Цицеро рад! Очень рад! Арнбьорн фыркнул, даже не думая прятать недовольство. — Рад он. Посмотрим, что ты из себя представляешь. Цицеро повернул голову к нему. Уголки губ дёрнулись. — Конечно. Наклонился чуть ближе, понизил голос — так, чтобы слышали все. — Цицеро тоже будет смотреть. Выпрямился, проведя пальцами по краю колпака. — Ведь семья должна узнать друг друга, да? Золотистые глаза блеснули в свете факелов. — Поближе. Тишина затянулась на секунду. Назир отвёл взгляд первым. Астрид усмехнулась и кивнула в сторону коридора. — Ладно. Покажу тебе комнату. Цицеро с готовностью развернулся, сделал шаг… и остановился. Обернулся через плечо. — А комната… для Цицеро? Астрид покачала головой. Она явно что-то задумала. — Там уже живёт один из наших. Отсыпается. Думаю, поладите. Цицеро наклонил голову, вглядываясь в её лицо. — Поладите… — повторил он, пробуя слово на вкус. И улыбнулся, словно действительно был доволен. — Цицеро всегда рад соседям. Он согнулся в поклоне, приглашая её идти первой. И двинулся следом, пританцовывая. В тишине зала кто-то выдохнул. Фестус проворчал: — Весёленькое будет соседство.* * *
Тело ныло. Все мышцы, даже те, о которых я и не подозревал. Я слегка потянулся и согнулся от боли, стрельнувшей в левую лопатку. Тренировка с Визарой выжала меня подчистую. Аргонианин не просто бил — он учил. Но от этого не легче: руки дрожали, плечи горели, в голове звенела пустота. Я рухнул на кровать, даже сапоги не снял. Полежал, глядя в потолок, и вспомнил: кто-то приедет сегодня. Важный. С Матерью Ночи, которая молчит. Ищут Избранного, который услышит её. Плевать, не моё дело. Я усмехнулся и подложил подушку под голову. Астрид сказала: всем собраться в общем зале. Я кивнул и забыл. Не вижу смысла приходить: у меня всего пара контрактов выполнена. Новичок. Почти никто. Назир сказал прямо: пока я не выполню хотя бы десяток, то и запоминать меня нет смысла. Тот ещё говнюк. Я зевнул и прикрыл глаза. Время ещё есть. Опоздаю — всё равно никто не заметит. Полежу пять минут. Проснулся резко, как от окрика. Или просто дёрнулся во сне. Память услужливо подсунула воспоминание о встрече. Хранитель, drah'har os. Астрид мне голову оторвёт. Точно оторвёт. В животе ёкнуло. Насколько же я опоздал? Тусклый свет сочился сквозь щели. Утро или вечер, не понять, сколько проспал. Подъём. Руки сами потянулись к одеялу — расправил, дёрнул за углы, чтобы ни складки. Встряхнул кистями, чтобы сбросить внезапную дрожь, проверил вещи ещё раз. Куртка на спинке стула, пояс с ножнами рядом. Всё на месте. Всё аккуратно. Одна из немногих привычек, что остались из прошлого. Мысль пришла некстати. Липкая, как паутина: а что, если этого Хранителя поселят в эту комнату? А меня выселят. В общую спальню, к остальным. Меня передёрнуло. Нужно идти. Сказать… Что сказать? «Я не хочу»? Не пойдёт. Астрид плевать на мои желания. Нет, нужно выйти, показать, что не прячусь. Что я свой. Я с раздражением убрал прядь, упавшую на лицо, и шагнул к двери. Застыл, услышав голос Астрид в коридоре — уверенный и спокойный, как всегда. — …прекрасное место для тебя. Тихо, спокойно. Подальше от остальных, всего один сосед. Двое. Шаги Астрид я узнал сразу, а вот другие… Почти беззвучные, в каком-то странном ритме, которому вторит металлический звон. Очень знакомый звон. Подождите-ка… Дверь распахнулась. Колпак. Бубенцы. Рыжие волосы. И глаза — светло-карие, почти жёлтые, с золотистыми крапинками. Те самые. Шут с дороги у Вайтрана. Он смотрел на меня. Не мигая. Золотистые искры в глазах вспыхнули, когда он дёрнулся ко мне. Узнавание. Я увидел это в его глазах. Ту же секунду полного ступора. Астрид перевела взгляд с меня на него. — Вы знакомы? Я не ответил. Он — тоже. Он медленно наклонил голову к плечу. Бубенцы издали ещё один тихий звон. Ни слова. Только взгляд. Жёлтый. Горячий. И улыбка — нет, не улыбка. Намёк на неё. То, что будет улыбкой через секунду. Я медленно втянул воздух, чувствуя, как внутри всё сводит. Воспоминания мелькнули перед глазами. Перчатки. Пирог. Патруль. Ночь. Стена. Рассвет. Я сделал огромный крюк, чтобы оторваться от странного шута с безумными жёлтыми глазами. А он нашёл меня через два месяца, в убежище. В моей комнате. Хранитель гроба Матери Ночи. Мой новый сосед. N'chow.
