Семь ужинов с Малфоем

Прошло две недели после той ночи в кафе с горьким шоколадом, а они до сих пор делали вид, что ничего такого не случилось. То есть как — делали вид. Гермиона ловила себя на том, что то и дело засматривается на его руки. Как он поправляет манжеты, как держит палочку, какие у него длинные пальцы, с аристократическим маникюром. Драко, в свою очередь, повадился торчать у её стола по вечерам. Якобы обсудить отчёты. На деле просто стоял рядом, прихлёбывал свой дурацкий кофе из термоса и молчал. И это было до ужаса неловко. И до неловкости приятно. Но вслух не произносили ни слова. Ни он, ни она. Как будто между ними натянулась какая-то невидимая струна, и оба боялись её задеть. А потом этот рейд в Хайгейте всё испортил. Вернее, всё пошло наперекосяк с самого начала. Наводка оказалась левой, зельеваров набилось в подвал вдвое больше обещанного, и драпали они зло, отчаянно, как крысы из горящего трюма. Гермиона с Драко перекрывали левый фланг, отрезали путь к чёрному ходу, когда один из беглецов — лысый такой, с бешеными глазами — запустил в неё колбой. Она даже понять ничего не успела. Просто услышала, как Драко выкрикнул её имя — не «Грейнджер», а «Гермиона», сдавленно так, испуганно, — и рванулся к ней. Но не успел. Колба разлетелась прямо перед ней, обдав руку осколками и какой-то обжигающей мутью. Правую. Ту самую, которой она держала палочку. Дальше всё было как в тумане. Она осела на пол, прижимая руку к груди. Драко матерился сквозь зубы — одной рукой придерживал её за плечи, другой связывал последнего зельевара. Гарри орал что-то в рацию, вызывал медиков. А Малфой, никого не слушая, сам тащил её к порталу и всю дорогу бормотал под нос что-то злое, отрывистое, на французском. Кажется, обещал кого-то убить. Может, даже не одного. В Мунго её осмотрели быстро. Пожилая медиведьма с усталым лицом покачала головой и выдала вердикт, от которого у Гермионы внутри всё оборвалось. — Зелье замешано на яде василиска, — сказала она. — Яд мы нейтрализовали, но магические каналы в руке повреждены серьёзно. Трое суток — никакой магии. Совсем. Даже простенький Люмос не зажигайте. Хотите сохранить руку — сидите тихо. — Но у меня отчёты, дела, расследования… — заикнулась было Гермиона. — Подождут, — отрезала медиведьма. — Рука ждать не будет. И хорошо бы, чтобы кто-то побыл рядом эти дни. Мало ли что. Драко, который всё это время мрачной тенью подпирал стену, молча кивнул. Гермиона хотела было возразить — мол, сама справлюсь, не маленькая. Но наткнулась на его взгляд и промолчала. В глазах у него стояло что-то такое, от чего все возражения разом вылетели из головы. До дома он вёз её на такси. На самом настоящем, маггловском, чёрном кэбе. Она даже спрашивать не стала, откуда он знает, как их вызывать. Просто откинулась на сиденье, прикрыла глаза и прижимала к себе забинтованную руку, которая ныла тупой, изматывающей болью. У двери она долго копалась с ключами. Левой рукой получалось плохо — пальцы не слушались, ключ выскальзывал. Драко молча забрал связку, отпер замок и посторонился, пропуская её вперёд. — Дальше я сама, — заявила она с порога. Он даже с места не сдвинулся. — Грейнджер, — произнёс он медленно, и в голосе его звякнул металл. — Будь добра, объясни, как ты собираешься есть. Готовить. Хотя бы чай себе заварить. Без магии. С одной работающей рукой. — Справлюсь как-нибудь, — буркнула она. — Пиццу закажу. — Три дня подряд давиться пиццей со сломанной рукой, — он скривился так, будто она предложила ему лично отведать соплей тролля. — Потрясающий план. Истинно министерского размаха. Она вспыхнула. — А у тебя есть вариант получше? — Разумеется, — отрезал он. — Сегодня в шесть вечера я приду. С нормальными продуктами. И приготовлю тебе нормальный ужин. Она открыла рот, чтобы послать его куда подальше с его заботой, но он уже развернулся и зашагал по коридору к лестнице. Шаги гулко отдавались в пустом подъезде. Пока она собиралась с мыслями, его и след простыл. В тот же день, без пяти шесть, в дверь позвонили. За окном лил всё тот же ноябрьский дождь — серый, унылый, зарядивший, кажется, на вечность. Гермиона, замотанная в старый плед, с книжкой, которую она безуспешно пыталась удержать одной рукой, поплелась открывать. На пороге стоял Драко Малфой. Без мантии. В простой чёрной водолазке и тёмных джинсах. Волосы, обычно уложенные волосок к волоску, растрепались от ветра и намокли под дождём. В руках он держал два бумажных пакета, из которых одуряюще пахло чем-то сырным, пряным и невероятно вкусным. — Ты правда пришёл, — вырвалось у неё. — Я всегда держу слово, Грейнджер, — он шагнул через порог, не дожидаясь приглашения. — Посторонись. У меня там пармезан, он ждать не любит. Она посторонилась. Драко прошагал на её крошечную кухню, сгрузил пакеты на стол и принялся выкладывать продукты с таким видом, будто занимался этим всю жизнь. Рис арборио в холщовом мешочке. Лук-шалот. Сливочное масло в вощёной бумаге. Банка с бульоном. Крошечный пакетик шафрана. Увесистый кусок пармезана. Бутылка белого вина. Гермиона привалилась плечом к косяку и молча наблюдала. — Ризотто? — угадала она. — Ризотто по-милански, — поправил он. — С шафраном. И не смотри на меня так, будто я притащил в твой дом живую жабу. — Я не… — Смотришь. Я же вижу. Она вздохнула. — Ладно, смотрю. Просто когда ты пёк тот пирог, у тебя мука по всей кухне летала, а масло приземлилось аккурат на портрет деда. И вот теперь ты заявляешься с ризотто. Откуда, скажи на милость, такие таланты? Он замер с луковицей в руке. Потом усмехнулся — не зло, а как-то задумчиво, уголком рта. — После той эпической битвы с яблочной шарлоткой я подумал: если уж я умудрился не угробить десерт и даже написать на нём извинения, значит, не всё потеряно. И начал учиться. — Сам? — Не совсем, — он взялся за нож и принялся резать лук — тонко, почти прозрачными полукольцами. — После войны я купил небольшую квартиру в маггловско-волшебном квартале Уилтшира. Хотелось начать с чистого листа. Без домовиков. Без фамильных портретов, которые отпускают ехидные комментарии из-за плеча. Только я и эта проклятая маггловская плита. — И как успехи? — Первые две недели я питался исключительно горелыми тостами и яичницей, которую постыдился бы предложить даже бродячей собаке, — признался он, не оборачиваясь. — А потом ко мне неожиданно нагрянули гости. — Гости? — Поттеры. Оба. Понимаешь, после войны Гарри неожиданно проникся ко мне чем-то вроде сочувствия — его вечный комплекс спасателя, видимо, не давал ему покоя при мысли, что где-то существует несчастный, которого он ещё не облагодетельствовал. Мы как-то незаметно… сблизились. Насколько это вообще возможно между нами. И вот однажды вечером они с Джиневрой заявились без предупреждения. Застали меня в разгар кулинарного побоища. Кухня была в муке, в раковине громоздилась гора немытой посуды, а я стоял посреди этого великолепия с лицом полководца, проигравшего битву при Гастингсе. Гермиона прыснула, представив картину. — И что Поттеры? — Гарри, благослови его Мерлин, попытался изобразить участие. Предложил помыть посуду. А Джиневра… — он хмыкнул. — Джиневра оглядела масштаб катастрофы, от души расхохоталась, а наутро прислала мне совой книгу. «Итальянская кухня для тех, кто ни черта не умеет». Маггловское издание. С дарственной надписью: «Малфой, ты, конечно, тот ещё кретин, но даже кретины имеют право на съедобный ужин. Дерзай». — Джинни? — не поверила Гермиона. — Подарила тебе кулинарную книгу? — Представь себе. С тех пор я, собственно, и практикуюсь. Гермиона покачала головой, всё ещё пытаясь уложить в сознании эту картину: Джинни Уизли, ныне Поттер, вручает Драко Малфою кулинарную книгу с издевательской надписью. А Гарри Поттер стоит рядом и предлагает помыть посуду. Мир определённо свихнулся. — Она мне ничего не рассказывала, — заметила Гермиона. — Джиневра умеет хранить чужие тайны, когда хочет, — пожал плечами Драко. — Впрочем, теперь ты в курсе. Он отвернулся к плите и вдруг полез в карман. Достал аудиокассету. — А это ещё зачем? — удивилась Гермиона. — Музыка, — сухо пояснил он и огляделся. Заметил на полке её старый магнитофон, который она таскала за собой ещё с университетских времён, шагнул к нему, вставил кассету и нажал кнопку. Из динамиков полилась музыка — томная, тягучая, с низким женским голосом на французском. Гитара перебирала струны мягко, почти лениво, голос звучал с хрипотцой, как будто певица только что проснулась и ещё не успела выпить кофе. На ум приходили ассоциации с чем-то старым, уютным — например, с маленьким джаз-клубом где-нибудь в окраинах Парижа. — Что это? — спросила Гермиона, невольно заслушавшись. — «Sympathique», — ответил он, помешивая лук в сотейнике. — Группа Pink Martini. Я наткнулся на неё случайно, в одной маггловской кофейне, когда в очередной раз провалил готовку и зашёл утопить горе в эспрессо. И знаешь, что забавно? Песня-то совсем не про любовь. — А про что? — Про гедонизм, — он бросил на неё короткий взгляд через плечо. — Про то, что жизнь — дрянь, но хотя бы можно получать от неё удовольствие. Содержание примерно такое: «Je ne veux pas travailler» — «Я не хочу работать». «Je ne veux pas déjeuner» — «Я не хочу обедать». «Je veux seulement l'oublier et puis je fume» — «Я хочу только забыться, а потом я курю». Комната — как клетка. Любовь пахнет миллионом роз, но это ничего не меняет. И вообще — отвяжитесь все, я не собираюсь быть милой. Гермиона слушала, как заворожённая. В песне и правда слышалась усталость — сытая, ленивая, почти декадентская. Красивая, но с надломом. Как сам Малфой в те первые годы после войны. — И тебе это понравилось? — улыбнулась она. — Мне это показалось честным, — пожал плечами он, всыпая рис в сотейник. Тот зашипел, впитывая масло. — Я тогда чувствовал себя примерно так же. Снаружи — жив, деньги есть, крыша над головой. А внутри — выжженная земля. И только когда начинаешь что-то делать руками — месить это чёртово тесто, резать лук, мешать ризотто, — становится чуть легче. Будто заземляешься. Возвращаешься в себя. Он плеснул в рис вина, и по кухне поплыл сложный, глубокий аромат. — Имя на запотевшем стекле? — с любопытством спросила Гермиона. — Что ты сказал? Драко замер. На секунду — всего на одну секунду — его рука с деревянной ложкой остановилась. Потом он снова принялся мешать рис, но как-то чуть более сосредоточенно, чем требовалось. — Не помню, — сухо обронил он. — Малфой. — Грейнджер. — Ты пробормотал что-то на французском. Я слышала. «Je t'écrirai ton nom sur toutes les fenêtres». Что это значит? Он не ответил. Только плечи едва заметно напряглись, а кончики ушей — она была почти уверена — слегка порозовели. — Малфой! — Возможно, тебе послышалось, — отчеканил он, не оборачиваясь. — Шафран требует моего безраздельного внимания, уж извини. И он демонстративно уткнулся в кастрюлю, всем своим видом показывая, что дальнейшие расспросы бессмысленны. Гермиона хотела было настаивать, но передумала. Вместо этого устроилась поудобнее, поджала под себя ноги и стала просто смотреть, как он готовит. Как его длинные пальцы обхватывают ручку сотейника. Как он пробует рис, чуть хмурясь. Как щедро трёт пармезан, не жалея. И думала о том, что Малфой, оказывается, бывает вот таким — уязвимым, заботливым, прячущимся за колкостями и показной занятостью. Дождь шумел за окном. В магнитофоне крутилась кассета, допевая последний куплет про нежелание работать и про то, что жизнь — дерьмо. А на кухне пахло шафраном и сливочным маслом. И всё это вместе складывалось во что-то до странности правильное. Во что-то, чего Гермиона не чувствовала уже очень, очень давно. Когда ризотто было готово и они съели его подчистую, Драко убрал тарелки в раковину, вымыл посуду, и вернулся на диван. Сел на другой конец, вытянул ноги, прикрыл глаза. Он казался усталым, но каким-то умиротворённым. — Спасибо, — сказала Гермиона. — За ризотто. И за то, что пришёл. И за музыку. И за то, что рассказал. — Не за что, — отозвался он, не открывая глаз. — Мне самому было… приятно. Готовить для тебя. Слушать с тобой музыку. Сидеть вот так, в тишине. Она хотела что-то ответить, но глаза сами собой закрылись, и она провалилась в сон. Ей снилось что-то тёплое, золотистое, пахнущее шафраном. И будто кто-то пишет её имя на запотевшем окне — медленно, аккуратно, красивым почерком. Букву за буквой. H-e-r-m-i-o-n-e. Проснулась она от тишины. Кассета кончилась и щёлкнула, вставая на автопаузу. За окном было темно, дождь всё моросил. Гермиона обнаружила, что лежит на диване, укрытая пледом, а голова её покоится на чём-то твёрдом и тёплом. Она скосила глаза. Плечо Малфоя. Он сидел всё в той же позе, но теперь она полулежала, привалившись к нему, а его рука — осторожно, почти невесомо — лежала у неё на талии. Будто он боялся пошевелиться и разбудить. — Ты не ушёл, — прошептала она. — Ты заснула, — ответил он так же тихо. — Я не хотел тебя будить. Кассета кончилась только что. Она помолчала, слушая его размеренное дыхание. — Знаешь, а я ни о чём не жалею, — произнёс он вдруг. — Ни о том, что пришёл сегодня. Ни о том, что стоял у плиты и готовил это замысловатое ризотто. Ни о том, что ты уснула у меня на плече. Она подняла голову и посмотрела на него. В полумраке лицо его казалось резким, будто высеченным из мрамора — острые скулы, прямая линия носа, тени под глазами. Но взгляд был полон восхищения. — Я тоже ни о чём не жалею, — сказала она. — Вообще. Он медленно, очень медленно наклонился и коснулся губами её лба. Едва-едва. Словно спрашивал разрешения. — Тогда, может, завтра я сделаю пасту? — спросил он. — Карбонару. Без сливок, как положено. И принесу ещё кассет. У меня целая коллекция накопилась за время готовки. Она улыбнулась. — Приходи. Только учти: я дегустатор придирчивый. — Знаю, Грейнджер. Я уже курсе. И он остался. Ни через час не ушёл, ни через два. Так и сидел на диване, прижимая её к себе, пока дождь за окном не стих, и ноябрьская ночь не сменилась робким, серым рассветом. Утром на журнальном столике она нашла записку. Изящным каллиграфическим почерком, как в старинных книгах, было написано следующее:

«Грейнджер.

Ризотто в холодильнике. Разогрей в микроволновке — я с ней освоился, не смотри так. Вечером буду с пастой. Не спорь.

P.S. Твоё имя на латыни — Hermione. От Hermes — вестник богов. И от hermeneia — толкование. Ты всегда всё верно толковала. Кроме моих чувств. Но теперь ты знаешь.

P.P.S. Строчки про имя на запотевшем стекле я придумал. Их не было в песне. Я пробормотал их, потому что не решился признаться сразу. И потому что это красиво.

— М.»

Она перечитала четыре раза. Потом аккуратно сложила записку и убрала в ящик стола — туда, где уже лежала коробка из-под чая с другими его посланиями. И улыбнулась, как дурочка. Как самая счастливая дурочка во всём Лондоне. Конец третьей истории.