Каракал.

— Чонгук. — М? — Меня сейчас вырвет. Чонгук подскочил с кровати быстрее, чем когда-либо в жизни. Схватил Тэхёна под руку и практически донёс до ванной, где тот склонился над унитазом и выдал всё, что съел за ужином. И за обедом. И, кажется, за вчерашним завтраком. — Блядь, — простонал Тэхён, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Блядь, блядь, блядь. Чонгук сидел рядом на холодном кафеле, держал его за плечи и гладил по спине — медленно, размеренно, успокаивающе. — Тише, Киса. Это нормально. Доктор Ли говорила, что токсикоз — обычное дело. Организм перестраивается. Гормоны шалят. — Я не организм! — Тэхён поднял на него страдальческий взгляд. Глаза слезились, нос покраснел. — Я оборотень! У нас не бывает токсикоза! Это человеческая херня! Я должен был бегать по лесам и охотиться, а не блевать над унитазом! — Ну, технически, ты носишь нашего ребёнка. А я — человек. Может, это от меня передалось. Генетика. Тэхён уставился на него с выражением, не предвещавшим ничего хорошего. — Ты хочешь сказать, что это ты виноват в том, что меня выворачивает наизнанку каждое утро? И каждый вечер? И иногда днём? — Я... эм... возможно? — Чонгук нервно улыбнулся. — Чон Чонгук. Я тебя люблю. Очень люблю. Но если ты сейчас не принесёшь мне имбирного чая и солёных крекеров, я обращусь в Кису и буду блевать шерстью тебе на подушку. И в тапки. И в кроссовки. Те самые, за три тысячи долларов, которые я ещё не утопил. Чонгук исчез в ту же секунду. Через минуту он уже сидел рядом с кружкой горячего имбирного чая и пачкой крекеров. Тэхён взял кружку дрожащими руками, сделал осторожный глоток и немного расслабился. Желудок перестал бунтовать. — Спасибо, — пробормотал он, откусывая крекер. — Прости, что наорал. — Ты не орал. Ты страдал. Это разные вещи. — Чонгук приобнял его за плечи. — И ты имеешь полное право страдать. Ты носишь нашего ребёнка. Один. Я только смотрю и переживаю. Поэтому я готов стоять рядом с унитазом хоть каждый день. Хоть каждую ночь. Хоть круглосуточно. — Каждое утро, — поправил Тэхён, жуя крекер. — И иногда вечером. И пару раз днём. Особенно после запаха кофе. Кофе — мой враг теперь. — Я буду пить кофе на балконе. — И после рыбы. Рыбу я пока не могу. Даже лосося. Чонгук замер. Это было серьёзно. Тэхён, который мог есть лосося на завтрак, обед и ужин, отказывался от лосося. Беременность определённо меняла всё. — Я уберу весь лосось из холодильника, — пообещал он. — Не убирай. Я просто пока не буду его есть. Но хочу, чтобы он был. Для моральной поддержки. — Лосось для моральной поддержки. Понял. Будет. Тэхён слабо улыбнулся и прижался к его плечу. Они сидели на полу в ванной — Чонгук в одних боксерах, Тэхён в его футболке, оба взъерошенные и невыспавшиеся. Идеальное утро беременной пары. — Ты невозможный, — прошептал Тэхён. — Я знаю. Пей чай. И ешь крекеры. Нам ещё на работу. Точнее, тебе — отдыхать, а мне — работать за двоих. — За троих. Нас теперь трое. — За троих, — поправился Чонгук, и его губы растянулись в улыбке. — Привыкаю.

***

На восьмой неделе Тэхён проснулся в три часа ночи с непреодолимым желанием. Не просто желанием — жаждой. Всепоглощающей, животной, не терпящей возражений. Он сел на кровати резко, как по команде, разбудил Чонгука бесцеремонным тычком в бок и заявил: — Я хочу арбуз. С лососем. Солёным. И чтобы арбуз был холодный. Прямо из холодильника. И лосось холодный. И ещё солёные огурцы. Маленькие, хрустящие. И мороженое. Ванильное. Три шарика. Чонгук, который только что видел сон про спокойную жизнь без беременных оборотней — белый песок, море, тишина, — медленно открыл глаза и уставился в потолок. — Что? — Арбуз. Лосось. Огурцы. Мороженое. В три часа ночи. Сейчас. — Тэхён смотрел на него с абсолютно серьёзным лицом. — Тэхён... — Чонгук потёр лицо ладонями. — Где я возьму арбуз в три часа ночи? Сезон арбузов закончился где-то семь месяцев назад. На дворе весна. — Я не знаю. Но я хочу. Очень хочу. Мне кажется, если я не съем это прямо сейчас, я умру. И наш ребёнок умрёт. — Он сделал паузу и добавил с нажимом: — Ты хочешь смерти нашего ребёнка? Чонгук сел на кровати и уставился на него. — Ты сейчас манипулируешь мной с помощью нерождённого ребёнка? — Да. И что? — Тэхён скрестил руки на груди. — ...Ладно. Я поеду. В круглосуточный супермаркет. Может, у них есть арбузы. Или хотя бы замороженные. Или дыня. Дыня — почти арбуз. — И лосось. Солёный. Не копчёный. Солёный. Это важно. — Я помню. Арбуз, лосось, огурцы, мороженое. Ты — ходячий гастрономический кошмар. Ребёнок ещё не родился, а уже диктует меню. — Я — беременный оборотень. Привыкай. Чонгук оделся, чертыхаясь в темноте, и уехал. Тэхён остался сидеть на кухне, завернувшись в плед, и смотреть в стену. Желание никуда не делось — оно пульсировало где-то в животе, смешиваясь с лёгкой тошнотой и огромной любовью к альфе, который в три часа ночи поехал искать арбуз. Чонгук вернулся через сорок минут с пакетами. Вид у него был потрёпанный, но гордый. Арбуза не было — пришлось взять дыню. Лосось был — солёный, как просили. Огурцы были — маленькие, хрустящие, из банки. Мороженое было — ванильное, три шарика в стаканчике, уже начинало таять. Тэхён сидел на кухне, как королева на троне, и с нетерпением ждал. Когда Чонгук выложил добычу на стол, он нахмурился. — Это дыня. — Арбузов нет. Сезон кончился. Я объездил три магазина. В одном на меня посмотрели как на сумасшедшего. В другом предложили замороженную клубнику. В третьем — просто покрутили пальцем у виска. Дыня — лучшее, что я смог найти. Она сладкая. Холодная. Почти как арбуз. — Дыня — не арбуз. У неё вкус другой. И цвет. И запах. — Тэхён... — Чонгук устало опустился на стул. — Я сделал всё, что мог. Если хочешь, я завтра позвоню на рынок и узнаю, есть ли у кого-то прошлогодние замороженные арбузы. Но сейчас — только дыня. Тэхён вздохнул, но взял кусок дыни, положил сверху ломтик солёного лосося, добавил огурец, откусил и зажмурился. Прожевал. Задумался. Чонгук затаил дыхание. — Ну как? — осторожно спросил он. — ...Сойдёт. — Тэхён открыл глаза. — Но в следующий раз найди арбуз. Пожалуйста. — В следующий раз я закажу теплицу и буду выращивать арбузы круглый год. Специально для тебя. И для нашего ребёнка. — Вот это правильный настрой. — Тэхён доел своё странное блюдо, облизнулся и прижался к мужу. — Спасибо, Гук. Ты лучший альфа в мире. Самый терпеливый. Самый заботливый. Чонгук обнял его, уткнувшись носом в рыжие волосы. — Я знаю. Но больше не буди меня в три ночи ради арбуза. Договорились? — Не могу обещать. У меня вкусовые причуды. Доктор Ли говорила, это нормально. Гормоны. — Доктор Ли не говорила, что это будет арбуз с лососем и огурцами. Она говорила «необычные сочетания». — Это и есть необычное сочетание. — Это кулинарное преступление. — Это любовь. — Тэхён поцеловал его в щёку. Чонгук вздохнул и обнял его крепче. — Ладно. Пусть будет любовь. Но если в следующий раз ты захочешь селёдку с шоколадом, я вызову экзорциста. — Не вызовешь. Ты меня любишь. — Люблю. К сожалению. — К счастью. — К счастью, — согласился Чонгук, улыбаясь.

***

На десятой неделе они пошли на первое УЗИ. Тэхён нервничал так, что у него дрожали руки, подрагивали колени, и он постоянно хотел обратиться в Кису, чтобы спрятаться в переноске и не вылезать. Чонгук держал его за руку и молчал — он сам нервничал не меньше, но старался быть скалой. Альфа. Опора. Стена. Доктор Ли встретила их с тёплой улыбкой. Её кабинет пах чаем с бергамотом, а на стенах висели фотографии счастливых пар с младенцами. Много фотографий. Целая галерея счастья. — Ну что, будущие отцы, готовы увидеть своего малыша? — спросила она, надевая перчатки. — Готовы, — хором сказали они, и оба соврали. Тэхён лёг на кушетку, задрав футболку. Живот уже чуть-чуть округлился — совсем незаметно под одеждой, но Тэхён чувствовал это. Чувствовал, как внутри что-то растёт. Их ребёнок. Холодный гель заставил его вздрогнуть, но он сжал зубы и вцепился в руку Чонгука. Чонгук стоял рядом, смотрел на монитор и ничего не понимал в этих серых разводах, но делал вид, что понимает. Доктор Ли водила датчиком по животу, хмурилась, что-то нажимала, увеличивала. Тэхён почти перестал дышать. Тишина в кабинете давила на уши. — Вот, — сказала она наконец, и её лицо осветилось улыбкой. — Вот ваш малыш. Она развернула монитор к ним и указала на крошечный силуэт, внутри которого билось что-то маленькое и частое. Тук-тук-тук-тук. Тук-тук-тук-тук. — Видите? Это сердце. Бьётся. Сильное, здоровое сердце. Развитие соответствует сроку. Всё отлично. Поздравляю. Тэхён уставился на экран. На этот крошечный силуэт — уже не просто точка, а что-то, отдалённо напоминающее человечка. Или каракалёнка. Пока непонятно. На это мерцание — тук-тук-тук-тук — быстрое, как у птички, как у маленького барабана. — Это... это наш ребёнок? — прошептал он. — Да. Ваш. Размером с клубничку, но растёт. Очень хорошо растёт. Ручки, ножки — всё формируется по плану. Чонгук сжал его руку так, что кости хрустнули. Тэхён даже не заметил. — Можно... можно послушать? — спросил он дрожащим голосом. Доктор Ли кивнула и включила звук. И комната наполнилась ритмичным, быстрым, оглушительно живым стуком. Тук-тук-тук-тук. Тук-тук-тук-тук. Тук-тук-тук-тук. Тэхён закрыл глаза, и по его щекам потекли слёзы. Горячие, быстрые, неконтролируемые. Чонгук стоял рядом, и по его щекам тоже текли. Он не вытирал их — просто стоял и слушал сердце своего ребёнка. — Это самое прекрасное, что я когда-либо слышал, — прошептал альфа. — Да, — выдохнул Тэхён. — Самое. Лучше лосося. — Лучше лосося, — согласился Чонгук. — Намного лучше. Доктор Ли вытерла гель, распечатала снимок и протянула им. — Держите. Первое фото вашего малыша. Повесите на холодильник. Или в рамку. Или носите с собой — многие так делают. Тэхён взял снимок дрожащими руками. Маленький силуэт на сером фоне. Самое прекрасное пятнышко в мире. Их пятнышко. — Спасибо, доктор Ли, — сказал он, не отрывая взгляда от снимка. — Спасибо. — Не за что. Это моя работа. И моя радость — видеть такие лица, как у вас. Приходите через месяц на следующее УЗИ. Будет больше похож на человечка. Или на каракалёнка. — Или на каракалёнка, — улыбнулся Тэхён. — Посмотрим. Когда они вышли из клиники, на улице шёл дождь. Мелкий, весенний, пахнущий свежестью. Они стояли под козырьком, прижимаясь друг к другу, и смотрели на снимок. Дождь барабанил по крыше, а они не могли оторвать взгляд от маленького силуэта. — Чонгук, — тихо сказал Тэхён. — М? — У нас правда будет ребёнок. Я знал это. Чувствовал. Но теперь... теперь я это увидел. И услышал. Его сердце. Оно бьётся. Внутри меня. И это... это по-настоящему. Очень по-настоящему. — Да, — Чонгук поцеловал его в висок, нежно, почти невесомо. — По-настоящему. И это лучшее, что с нами случалось. — После того, как ты меня сбил? — После того, как я тебя сбил. Это было началом всего. Они стояли под дождём, смотрели на снимок, и мир вокруг казался идеальным. Даже дождь был кстати — он смывал слёзы с их лиц, и никто не видел, что два взрослых альфы плачут от счастья.

***

Чимин воспринял новость о беременности с энтузиазмом, граничащим с безумием. Он начал присылать Тэхёну статьи о правильном питании для беременных оборотней в четыре утра, ссылки на курсы «Йога для будущих мам» (Тэхён напомнил, что он не мама, но Чимин отмахнулся: «Ты носишь ребёнка — ты мама, папа, и вообще молодец») и фотографии детских вещей с подписью «Я УЖЕ КУПИЛ, НЕ ОСТАНАВЛИВАЙТЕ МЕНЯ». Однажды он явился с огромной коробкой, перевязанной розовой и голубой лентами одновременно. — Это подарок! — объявил он, ставя коробку посреди гостиной с таким видом, будто принёс как минимум корону. — Открывайте! Немедленно! Тэхён и Чонгук переглянулись с плохо скрываемым ужасом. В прошлый раз в такой же коробке были шары с каракалами и войлочные лососи. Что на этот раз? Живой каракал? Аквариум с лососями? Детский батут в виде рыбы? Чонгук открыл коробку. Внутри лежала... детская кроватка. Но не простая. На спинке были вырезаны каракалы с кисточками — целая семья: большой каракал, второй большой каракал и маленький каракалёнок между ними. На бортиках — лососи, плывущие друг за другом. А над изголовьем красовалась надпись изящной резьбой: «Добро пожаловать в стаю». — Чимин, — выдохнул Тэхён, проводя пальцами по резным каракалам, — это... это потрясающе. Где ты это взял? — Заказал у того же мастера, что делал шары и гирлянды! — гордо объявил Чимин. — Он сказал, что я его самый креативный клиент. И самый надоедливый. Я звонил ему каждый день. Каждый! День! Уточнял детали. Но результат того стоил! Правда, круто? Семья каракалов! Вы, я и малыш! — Погоди, — Чонгук прищурился. — Ты сказал «я»? Там три каракала. Большой, второй большой и маленький. Кто из них ты? Чимин ткнул пальцем в самого мелкого каракала на спинке, который сидел чуть поодаль, но с гордым видом. — Вот этот! Я — дядя! Я не вхожу в основную семью, но я рядом! Всегда! Это символизм! Тэхён фыркнул, но глаза его блестели. — Чимин, ты понимаешь, что ребёнок ещё даже не родился? До кроватки ещё полгода минимум. — Понимаю! Но я хотел быть первым, кто подарит кроватку! Первый дядя — лучший дядя! Я уже и матрас заказал, и постельное бельё с лососями, и мобиль с каракалами, и... — Мобиль с каракалами? — перебил Чонгук. — Да! Маленькие войлочные каракалы крутятся над кроваткой и мурлычут! Ну, технически не мурлычут, у них нет звука, но я работаю над этим! Тэхён подошёл и обнял его — крепко, по-настоящему. — Спасибо, Чимин. Правда. Ты... ты потрясающий дядя. Ещё до того, как ребёнок родился. Я не знаю, что бы мы без тебя делали. Чимин всхлипнул и обнял его в ответ, уткнувшись носом в плечо. — Я стараюсь. Я хочу, чтобы у него было всё самое лучшее. Самое особенное. Как у вас. Как у нас. Вы — моя семья. И он — моя семья. Я буду лучшим дядей в мире. Обещаю. — Ты уже, — тихо сказал Тэхён. — Ты уже лучший. Они стояли втроём посреди гостиной, обнявшись, и смотрели на кроватку с каракалами и лососями. Чонгук положил руку на плечо Чимина и молча кивнул. Слов не требовалось. А потом Чимин отстранился, вытер слёзы и заявил: — Так! Я ещё не закончил! У меня в машине ещё три коробки! Пелёнки, распашонки, игрушки и книга «Как вырастить гения за первый год». Помогите донести! Чонгук застонал. Тэхён засмеялся. И это было идеально.

***

На двенадцатой неделе, когда первый триместр подходил к концу, Тэхён проснулся среди ночи в холодном поту. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбилось. Ему приснился кошмар — лаборатория, клетка, холодный свет ламп, запах антисептика. Кан, который смотрит на него сквозь прутья и смеётся своим мерзким смехом. А рядом, в соседней клетке, плачет ребёнок. Их ребёнок. С жёлтыми глазами и кисточками на ушах. И он не может его спасти. Тянет лапу сквозь прутья, но не достаёт. Он сел на кровати, тяжело дыша. Футболка прилипла к спине. Руки дрожали. Чонгук проснулся мгновенно — он научился чувствовать, когда Тэхёну плохо. — Киса? Что случилось? Опять кошмар? — Он сел рядом, обнял за плечи. — Да, — выдохнул Тэхён, уткнувшись в его плечо. — Там... там был ребёнок. Наш. В лаборатории. В клетке. С жёлтыми глазами и кисточками. И Кан... он смотрел и смеялся. А я не мог его спасти. Я тянулся, но не доставал. И он плакал. Так громко. Так отчаянно. Я до сих пор слышу этот плач. Чонгук прижал его к себе крепко-крепко. — Это сон. Только сон. Наш ребёнок здесь, с нами. В безопасности. В тепле. В любви. И всегда будет в безопасности. Я не позволю никому причинить ему вред. И тебе. Никогда. Кан в тюрьме. Лаборатории больше нет. Всё кончилось. — Я знаю, — прошептал Тэхён, и слёзы потекли по его щекам. — Просто... иногда это накрывает. Страх. Что я не смогу защитить. Что история повторится. Что мой ПТСР сделает меня плохим отцом. Что я буду просыпаться от кошмаров и пугать ребёнка. Что он будет меня бояться. — Тэхён. Ким Тэхён. Мой Киса. — Чонгук взял его лицо в ладони и заставил посмотреть в глаза. — Послушай меня. Твой ПТСР — это не слабость. Это шрам. Шрам от того, что ты пережил. И то, что ты пережил это и остался собой — добрым, любящим, заботливым, нежным, — делает тебя не плохим отцом, а невероятно сильным. Ты знаешь цену безопасности, потому что был её лишён. Ты знаешь цену любви, потому что тебя не любили. Ты знаешь цену свободы, потому что сидел в клетке. Ты дашь нашему ребёнку всё это — безопасность, любовь, свободу, — потому что ты знаешь, как это важно. Он перевёл дыхание и продолжил: — Наш ребёнок будет гордиться тобой. Я тобой горжусь. Каждый день. Каждую минуту. Ты — самый смелый человек из всех, кого я знаю. И ты будешь потрясающим отцом. Я в тебя верю. Всегда верил. С первого дня, когда ты, злой и напуганный, сидел на моём подоконнике и смотрел на меня жёлтыми глазами. Уже тогда я знал — ты особенный. Тэхён поднял глаза. В темноте они светились жёлтым — влажные, но уже не испуганные. — Правда? — Правда. Клянусь лососем. Тэхён фыркнул сквозь слёзы. — Это серьёзная клятва. Не нарушай. — Никогда. Они легли обратно, и Тэхён прижался к Чонгуку, положив голову ему на грудь и слушая сердце. Ровное, сильное, успокаивающее. Тук-тук. Тук-тук. Как сердце их ребёнка на УЗИ. Только медленнее. — Знаешь, — тихо сказал он через некоторое время, — я думаю, это будет мальчик. — Почему? — Не знаю. Просто чувствую. Вот здесь. — Он приложил руку к животу. — Маленький каракалёнок. С твоими глазами и моими кисточками. Упрямый, как ты, и хитрый, как я. Идеальный. — И с твоим аппетитом на лосося. — И с моим аппетитом. Бедный ты. Придётся покупать лосося в три раза больше. — Счастливый я. У меня будет двое любимых каракалов. — Двое? А кто второй? — Ты. Тэхён фыркнул и укусил его за плечо — легонько, почти нежно. — Я не каракал. Я твой муж. — Одно другому не мешает. Ты мой муж-каракал. И я тебя люблю. — И я тебя люблю. Даже когда ты называешь меня каракалом. — Особенно когда называю. Они заснули в обнимку. И на этот раз кошмаров не было. Только сон про лосося, озеро, лодку с Чонгуком, который грёб к нему с ведром рыбы, и маленького каракалёнка с жёлтыми глазами, который сидел на носу лодки и смотрел вдаль.

***

Через неделю они снова были у доктора Ли. Первый триместр официально завершился, и это нужно было отметить. Токсикоз почти прошёл — только иногда подкатывала лёгкая тошнота от резких запахов. Вкусовые причуды стали реже — Тэхён больше не требовал арбуз с лососем в три ночи, но всё ещё мог съесть странное сочетание. Живот уже заметно округлился — пока небольшой, аккуратный, но Чонгук каждый вечер клал на него руку и говорил: «Привет, малыш. Это папа. Второй папа. Мы тебя ждём. Очень ждём». Доктор Ли провела осмотр, проверила анализы и осталась довольна. — Всё отлично. Ребёнок развивается по графику. Сердцебиение отличное, ритмичное. Токсикоз уходит — это нормально. Второй триместр обычно самый спокойный. Наслаждайтесь. Гуляйте, отдыхайте, ешьте вкусное. И никаких стрессов. — Спасибо, доктор Ли, — сказал Тэхён, поглаживая живот. — За всё. За то, что верите в нас. За то, что помогаете. — Не за что. Это моя работа. Но от вас — отдельное спасибо за то, что вы такие... настоящие. Я редко вижу пары, которые так поддерживают друг друга. Которые приходят вместе на каждое УЗИ. Которые держатся за руки в коридоре. Берегите это. Это редкий дар. — Будем, — хором сказали они. Когда они вышли из клиники, на улице светило солнце — яркое, тёплое, почти летнее. Тэхён прищурился, как Киса, и взял Чонгука за руку. — Второй триместр. Самый спокойный. Можно выдохнуть. — Можно. Но я всё равно буду рядом. На всякий случай. Вдруг ты снова захочешь арбуз в три ночи. — Не захочешь. Я теперь хочу хурму. С сыром. И мёдом. Чонгук замер. — Хурму с сыром и мёдом? — Да. Это вкусно. Попробуй. — Я пас. Но хурму куплю. Завтра же. — Вот за это я тебя и люблю. — Только за это? — Ещё за то, что ты сбил меня на трассе. И за то, что назвал Кисой. И за кольцо с кисточками. И за кулон с каракалом. И за то, что ты — мой. Чонгук остановился, развернул его к себе и поцеловал — нежно, долго, прямо посреди улицы, не обращая внимания на прохожих. — Тэхён. Ты — лучшее, что со мной случалось. Ты и наш ребёнок. Я готов терпеть арбузы с лососем, хурму с сыром, кошмары, токсикоз и что угодно ещё. Потому что ты — мой. И я — твой. Навсегда. — Навсегда, — эхом отозвался Тэхён. Они сели в машину и поехали домой. Впереди был второй триместр, потом третий, потом роды, потом целая жизнь. Но они были вместе. И это делало любой путь возможным.

***

Второй триместр действительно оказался спокойным. Токсикоз ушёл окончательно, вкусовые причуды стали забавной особенностью, а не проблемой, а живот Тэхёна рос — аккуратный, круглый, идеальный. Чонгук каждое утро целовал его, прежде чем уйти на работу, и каждый вечер клал руку, ожидая шевелений. На восемнадцатой неделе это случилось. Они лежали в кровати, смотрели какой-то глупый сериал, и Чонгук, как обычно, держал руку на животе Тэхёна. Вдруг он замер. — Тэхён. — М? — Я что-то почувствовал. Там. Как будто... как будто маленький толчок. Тэхён положил свою руку поверх его и затаил дыхание. Через несколько секунд — снова. Лёгкий, почти невесомый толчок изнутри. Как будто крошечная лапка стучится в стенку. — Это он, — прошептал Тэхён, и слёзы потекли по его щекам. — Это наш малыш. Он шевелится. Он живой. Он... он двигается. Чонгук прижался губами к животу и прошептал: — Привет, малыш. Это папа. И второй папа. Мы тебя чувствуем. Мы тебя любим. Расти большой. Мы ждём. В ответ — ещё один толчок. Как будто ребёнок услышал и отвечал. Тэхён засмеялся сквозь слёзы. — Он отвечает! Гук, он тебе отвечает! — Я знаю. — Чонгук поднял голову, и в его глазах тоже блестели слёзы. — Он узнаёт мой голос. Он знает, что я его папа. — Конечно, знает. Ты разговариваешь с ним каждый вечер. Он тебя любит. Уже любит. — И тебя. — И меня. Они лежали, обнявшись, и чувствовали, как их ребёнок шевелится внутри — маленький, но уже такой живой. И это было лучшее чувство в мире.

***

Третий триместр принёс новые ощущения. Живот стал большим, Тэхён начал уставать быстрее, ходить медленнее и чаще обращаться в Кису, чтобы просто лежать в лежанке и мурлыкать. Чонгук взял отпуск за месяц до предполагаемой даты родов и практически не отходил от мужа. — Ты как наседка, — ворчал Тэхён, но в глазах его была благодарность. — Я как любящий муж, который не хочет пропустить ни секунды, — отвечал Чонгук, подавая ему чай с имбирём и плед. Они обустроили детскую — кроватка от Чимина стояла в углу, мобиль с войлочными каракалами крутился над ней, на стенах висели рисунки с лососями (Хэвон постаралась), а в шкафу лежали крошечные вещи — распашонки, ползунки, носочки. Чонгук иногда заходил туда просто постоять, представляя, как скоро здесь будет плакать, смеяться и расти их малыш. Хосок приезжал каждую неделю — не как психолог, а как друг. Они гуляли в парке, пили чай, говорили о будущем. Тэхён признался, что страх всё ещё есть, но теперь он смешан с таким огромным предвкушением, что перевешивает. — Это нормально, — говорил Хосок, улыбаясь своей солнечной улыбкой. — Страх и предвкушение — две стороны одной медали. Ты боишься, потому что тебе не всё равно. И это делает тебя хорошим отцом. Юнги прислал огромную корзину с детскими книгами и запиской: «Читайте ему. Волчата любят, когда им читают. Думаю, каракалята тоже». Тэхён растрогался и позвонил ему, чтобы сказать спасибо. Юнги буркнул «не за что» и повесил трубку, но Тэхён слышал в его голосе улыбку. Чимин был на связи двадцать четыре на семь. Он присылал голосовые сообщения для малыша — пел колыбельные, рассказывал сказки, обещал научить вязать и ловить рыбу. Тэхён включал их на громкую связь, прикладывая телефон к животу, и ребёнок шевелился в ответ — узнавал голос дяди. Джин привозил домашние пирожки каждые выходные и критически осматривал детскую, давая советы по расстановке мебели. «Кроватка должна стоять так, чтобы утреннее солнце не светило в глаза, но дневной свет попадал. Это важно для циркадных ритмов». Чонгук переставлял кроватку три раза, пока Джин не одобрил. Родители Тэхёна приехали за две недели до родов и поселились в гостевой комнате. Хэвон готовила, убирала, вязала и плакала от счастья каждый раз, когда видела живот сына. Сокчжин-старший молча сидел рядом с Тэхёном, иногда клал свою тяжёлую ладонь на его плечо и говорил: «Я горжусь тобой, сын». Больше ничего не требовалось.

***

Это случилось ночью. На тридцать девятой неделе. Тэхён проснулся от странного ощущения — тянущей боли внизу живота, которая приходила волнами. Сначала он подумал, что опять съел что-то не то, но когда волна повторилась через десять минут, он понял. — Чонгук. — Он потряс мужа за плечо. — Чонгук, проснись. — М? Что? Арбуз? Хурма? Лосось? — Альфа подскочил мгновенно. — Кажется... кажется, началось. Чонгук побледнел, потом покраснел, потом вскочил и начал метаться по комнате, собирая сумку, которую они собрали ещё месяц назад. — Сумка! Документы! Телефон! Зарядка! Вода! Перекус! Я вызову такси! Нет, сам поведу! Нет, такси надёжнее! Тэхён, ты как?! — Я в порядке, — Тэхён сидел на кровати, дыша размеренно, как учили на курсах. — Это просто схватки. Пока нечастые. У нас есть время. Успокойся. — Я спокоен! Я абсолютно спокоен! — Чонгук уронил сумку, поднял, уронил снова. Тэхён закатил глаза, встал, подошёл к нему и взял за руки. — Чон Чонгук. Мой альфа. Мой муж. Посмотри на меня. Чонгук посмотрел. В его глазах была паника пополам с решимостью. — Мы справимся. Ты и я. Мы всё умеем. Мы готовились. Сейчас мы спокойно едем в клинику. Ты держишь меня за руку. Я дышу. И всё будет хорошо. Понял? — Понял. — Чонгук глубоко вздохнул. — Понял. Едем. Спокойно. Я держу тебя за руку. Ты дышишь. — Вот и молодец. А теперь помоги мне обуться. Я не вижу своих ног. В клинику они приехали вовремя. Доктор Ли уже ждала — ей позвонили заранее. Тэхёна проводили в родовую палату, Чонгук был рядом, держал за руку, вытирал пот со лба и говорил, говорил, говорил — всё, что приходило в голову. — Ты справляешься. Ты сильный. Ты мой Киса. Ты лучший. Я люблю тебя. Я люблю нашего малыша. Ещё немного. Ещё чуть-чуть. Ты дышишь. Я с тобой. Всегда с тобой. Схватки усиливались, боль накатывала волнами, но Тэхён дышал, сжимал руку Чонгука до хруста и повторял про себя: «Я справлюсь. Я сильный. Я Киса. Я справлюсь». Через несколько часов — Тэхён потерял счёт времени, всё смешалось в один бесконечный поток боли и дыхания, — раздался крик. Громкий, требовательный, возмущённый. Первый крик их ребёнка. — Мальчик, — сказала доктор Ли, поднимая маленькое, красное, сморщенное существо. — Здоровый мальчик. Поздравляю. Тэхён откинулся на подушки, тяжело дыша. Слёзы текли по его щекам, смешиваясь с потом. Чонгук стоял рядом, и по его щекам тоже текли слёзы. Он не вытирал их — просто смотрел на своего сына. Малыша положили Тэхёну на грудь — тёплого, мокрого, пахнущего чем-то невероятно родным. Он затих, прижался к отцу и закрыл глаза. Маленькие пальчики сжались в кулачки. На ушах — Чонгук присмотрелся — были крошечные, едва заметные кисточки. — Он каракалёнок, — прошептал Тэхён, гладя сына по спинке. — С кисточками. Как я. — Он прекрасен, — выдохнул Чонгук. — Самый прекрасный каракалёнок в мире. — Минхо, — сказал Тэхён. — Мы назовём его Минхо. Яркое небо. — Минхо, — повторил Чонгук, пробуя имя на вкус. — Ким Минхо. Или Чон Минхо? — Ким-Чон Минхо. Двойная фамилия. Как у нас. — Идёт. Они сидели втроём — уставшие, счастливые, оглушённые. Минхо спал на груди у Тэхёна, Чонгук обнимал их обоих, и в мире не было ничего важнее этого момента.

***

Через три дня их выписывали. Тэхён чувствовал себя лучше — регенерация оборотня делала своё дело, хотя доктор Ли предупредила, что полное восстановление займёт время. Чонгук за эти три дня научился менять подгузники, пеленать, укачивать и даже петь колыбельные (фальшиво, но Минхо не жаловался). У входа в клинику их ждала целая делегация. Чимин с огромным букетом из воздушных шаров в виде лососей (на этот раз действительно лососей, он проверил). Джин с тортом, на котором был изображён каракалёнок в пелёнках. Юнги с маленьким плюшевым волчонком — «чтобы знал, кто его будет защищать». Хосок с солнечной улыбкой и коробкой детских погремушек. Хэвон с заплаканным лицом и огромным вязаным пледом. Сокчжин-старший с гордым, но сдержанным видом и букетом белых роз. — Ну, показывайте! — потребовал Чимин, подпрыгивая на месте. Тэхён улыбнулся и чуть повернул переноску, в которой спал Минхо — крошечный, завёрнутый в плед от бабушки, с едва заметными кисточками на ушах. Чимин ахнул и замер. — Блядь, — прошептал он. — Он... он каракалёнок. С кисточками. Как ты. Тэхён, он... он идеален. — Я знаю, — тихо сказал Тэхён. Хэвон уже рыдала, прижимаясь к мужу. Сокчжин-старший смотрел на внука, и в его глазах блестели слёзы. Джин передал торт Чимину и подошёл ближе, заглядывая в переноску. — Каракалёнок, — констатировал он. — Я так и знал. Торт сделал с кисточками. Угадал. Юнги молча положил плюшевого волчонка рядом с малышом и отошёл, но Тэхён заметил, как дрогнули его губы. Хосок наклонился к переноске и прошептал: — Привет, маленький. Добро пожаловать в этот мир. Он большой, шумный и иногда страшный. Но у тебя есть они. — Он кивнул на Тэхёна и Чонгука. — И у тебя есть мы. Ты не один. Никогда. Минхо приоткрыл глаза — жёлтые, как у Тэхёна, — посмотрел на Хосока, зевнул и снова заснул. — Он меня услышал, — улыбнулся Хосок. — Я знаю. Чонгук обнял Тэхёна за плечи, прижимая к себе. — Ну что, Киса, — тихо сказал он. — Мы — родители. Официально. С выпиской и всем таким. — Да, — Тэхён прижался к нему, не отрывая взгляда от переноски. — Родители. У нас сын. Минхо. С кисточками. — И с твоими глазами. — И с твоим упрямством. Я уже чувствую. — Бедные мы. — Счастливые мы. Они стояли у входа в клинику, окружённые семьёй и друзьями, и смотрели на своего спящего сына. Солнце светило ярко, шарики-лососи покачивались на ветру, торт с каракалёнком ждал своего часа. И это было начало. Начало их новой жизни. Жизни втроём.