Проще

— Все проще гораздо… Ее губы удивленно вздрагивают под его губами, она на секунду замирает, из рук валится, шурша оберткой, букет. Но миг спустя уже льнет сама, запускает пальцы в пуговицы жилета, тянет с плеч рубашку. Повинуясь его рукам, разворачивается, приглашающе подставляя спину и округляя плечи, ждет, пока его огрубевшие пальцы разделаются с застежками, а потом с облегчением стряхивает платье и вновь сливается с ним губами. До постели не так далеко, но они бредут туда долго, спотыкаясь, не в силах оторваться друг от друга. Край кровати утыкается под колени, и она разрывает поцелуй, роняет голову ему на плечо, обжигая кожу рваным жаром выдохов и прохладным шелком волос, дрожащими пальцами возится с пряжкой на его ремне. Он аккуратно отводит ее руки и опускается перед ней на колено, словно охваченный благоговением рыцарь перед дамой сердца. Бережно снимает с нее сапожки, по очереди грея узкие ступни в лодочке ладоней, словно испуганную голубку, а затем с нажимом ведет ладонями от талии вниз, стягивая с нее остатки одежды, губы в это время легко касаются впадинки упругого живота, и она подрагивает в ответ, запуская пальцы ему в волосы и притягивая его голову ближе. Она опускается на кровать и тянет его за собой, тянет за руку — на постель, которую они столько раз делили на двоих, но всегда — сдерживаясь, не переступая границ, как бы ни жаждалось обратного, и он повинуется, опускается следом, лишь стряхнув обувь и расстегнув молнию штанов, чтобы ослабить напряжение в паху, пока не готовый расстаться с привычной броней. Они сплетаются воедино, ее руки путаются в его волосах, гладят спину, растопыривая шире пальцы, чтобы захватить как можно больше его, пьет его губы своими, его обтянутое джинсами бедро вклинивается между ее ног, и она тонко поскуливает от ощущения трения грубой ткани о нежную разгоряченную кожу. Она жаркая, трепетная и невероятно отзывчивая, податливо растекается в его объятиях, прижимается, будто не в силах оторваться от него хоть на миг, руки все гладят, гладят его спину и плечи, вновь и вновь безошибочно находя каждый шрам на коже, словно пытаясь стереть их все без следа, а горячие губы целуют все его лицо — и обветренный рот, и жесткие волоски бороды, и морщинки в уголках глаз — словно стараясь запомнить, ощутить всем своим существом, впитать и присвоить — навсегда. Чуть отстранившись, он спускается дорожкой поцелуев по длинной шее с заполошно бьющейся жилкой, по острой ключице, и ниже, обхватывает ртом навершие судорожно вздымающейся груди, с силой проходится языком по напрягшемуся соску. Ахнув распахнувшимися губами, она выгибается навстречу, стонет тихо и беспомощно, чуть вскрикнув, когда он выпускает заласканный, согретый им сосок стыть в холодном воздухе, чтобы переключиться на второй. Приподнявшись над ней на локте, охватывает предплечьем ее плечи, уютно устраивает изгиб ее плеча в своей ладони, удерживая ее на месте, а второй ладонью проходится по всей длине ноги, сжимающей его бедро, от узких косточек стопы, вдоль лодыжки, до острой коленки, чтобы осторожно отвести ее в сторону и нырнуть ниже, к межножью. Привыкшими к темноте глазами видит, всем телом ощущает, как она вздрагивает, со стоном закусив губу, утыкается всем лицом в изгиб его шеи, словно… прячется, внезапно застеснявшись? Он проходится чередой успокаивающих легких поцелуев по ее виску, скуле, острому уголку челюсти, а сам кончиками пальцев гладит горячие, чуть приоткрывшиеся складки. Она вздрагивает всем телом, стонет в голос, и он, ободренный ее реакцией, скользит глубже, медленно, упиваясь ее дрожью и стонами, вдоль губ, а потом внутрь, ввинчивается двумя пальцами в тесное и тугое, жаркое, припухшее и влажное, и уже совсем-совсем готовое. Готовое настолько, что его даже оглушает недоверчивое изумление — как такое возможно? Как может столь невероятное, совершенное, дышащее юностью и красотой создание так сильно желать… его? Такого? Но, как бы непостижимо это ни было — желает. Стонет и вздрагивает, истекая влагой и с готовностью раскрываясь навстречу, отчаянно цепляясь за его плечи, упоенно целуя и вжимаясь в него всем телом. И от этой ее нескрываемой доверчивости, искренней готовности отдаться в его руки, отдать ему себя целиком и без остатка, злой огонь возбуждения разгорается в нем все сильнее, кровь тяжело бьется в висках, в паху под жесткой джинсовой тканью, заставляя его сжать зубы, лишь бы не накинуться сейчас голодно, не подмять ее под себя и… Судорожный всхлип в ухо вдруг достигает сознания, и он приходит в себя, разжимает стиснувшие ее плечо пальцы, успокаивающе гладит нежную кожу. Слава богу, острый приступ голодной похоти схлынул, не успев затронуть руку, что ласкала самые чувствительные уголки ее тела — он не простил бы себе, если бы причинил ей боль в самый хрупкий, самый уязвимый момент. Он осторожно тянет пальцы из узкого, не желающего его отпускать канала, проходится ими между губ до клитора, покрывая его изобильно выступившей влагой. Тихий стон, зародившийся в ней в начале этого движения, срывается громким вскриком, когда его пальцы достигают самой чувствительной точки и принимаются кружить там, бережно лаская. Он вновь движется внутрь, до самых костяшек, и вновь возвращается, прочерчивая по пути огненную дорожку, и вновь, медленно и ласково. А сам смотрит, смотрит во все глаза, как вздрагивает она на постели, разметав вокруг шелковые волосы, как запрокидывает голову и кусает губы, но стоны прорываются, гортанные и исступленные, и он склоняется над ней, сцеловывая с искусанных губ очередной отчаянный вскрик. Он знает, что она спит с этим генеральским обалдуем — спит, спала, будет ли спать — видел его полусоплячью наглость и уверенность в собственной мужской неотразимости, подкрепленную осознанием того, что высокопоставленный папа в случае чего все разрулит, его вечную рисовку, словно мажор круглосуточно в прицеле видеокамеры, а потому надо соответствовать выбранной роли главного самца, покоряя сердца и иные, менее поэтические женские органы своим напором и стр-р-растью. И, основываясь на этом знании, с большой долей вероятности может предположить, как у них все бывает в постели. Там у нее все быстро, жестко и технично, там торопливое насыщение, испытанный способ сбросить напряжение и отвлечься, разгрузить голову и тело. Но он не хочет — так, если бы хотел — она достаточно давно подавала сигналы, что не прочь. И сейчас у него впечатление, что и она не хочет — вот так. И потому он продолжает — вновь нежит губами ее грудь, медленно лаская ее двумя пальцами изнутри, а большим — снаружи, отдавая ей вот так себя, без остатка, как и она отдает себя ему. Не гонит ее безжалостно к оргазму самым коротким путем, а несет, доверчиво прильнувшую, в своих объятиях, качает на лодочке по спокойной, безупречно чистой озерной глади. Она с гортанным вскриком выгибается на постели, так что ему приходится сжать ее плечо, чтобы удержать на месте, она уже близко, но внезапно отталкивает его голову от своей груди, крепко сжимает бедрами руку, не давая двигаться. — Что? — он вопросительно смотрит в затуманенные удовольствием темные глаза, мысленно ища, что мог сделать не так. Она загнанно дышит, пытается что-то проговорить, но пересохшие губы не слушаются. Сглатывает, встречая его внимательный взгляд своим, и, наконец, выдыхает: — Нет… Не хочу так. Хочу вместе… Не в силах сдержать облегчения, он хмыкает, в груди разливается что-то теплое, медово-золотое: она не передумала, все еще желает его, желает, кажется, даже сильнее прежнего, раз хочет отступить на самом пороге наслаждения только ради того, чтобы разделить этот миг с ним — разделить на двоих не только неприкрытую телесность, а настоящую близость. Он вычерчивает носом узоры на гладкой коже ее щеки, касается легкими поцелуями уголков подрагивающих губ: — Тс-с, тише, маленькая. Первый — только для тебя, а потом будем долго и вместе. Она замирает на пару секунд, но потом сдается, вновь расслабляясь, перестает стискивать бедрами его руку. Берет в ладони его лицо, всматривается в глаза, а потом тянется к его губам своими. — Только целуй меня тогда, хорошо? Что-то рвется в груди, горячо и больно, но эта боль приятна, она исцеляет, придает силы. Заставляет хотеть жить. Хотеть надеяться, пусть и против воли, вопреки надвигающемуся неизбежному. — Девочка моя… — срывается само собой. — Твоя, Родион, только твоя… — тут же эхом слышится в ответ, и он опускает голову, утопая в сияющих омутах ее глаз.