Наверное, это потому, что я люблю тебя

      Июнь начался с изнуряющей жары. Замок, казалось, раскалился на солнце, а Чёрное озеро превратилось в гигантское зеркало, отбрасывающее слепящие блики в окна башен. Экзамены ЖАБА были в самом разгаре, выматывая студентов до состояния полупрозрачных привидений, но сегодня наступила долгожданная суббота — единственный день передышки перед финальным рывком.       В спальне мальчиков Гриффиндора царил хаос, который мог бы посоперничать с последствиями локального торнадо.       Гарри стоял перед мутным старым зеркалом, в десятый раз пытаясь пригладить свои непокорные волосы. На нём были маггловские потёртые джинсы и простая, но хорошо сидящая белая рубашка с закатанными рукавами. Он нервничал так, как не нервничал ни перед одним матчем.       — Гарри, друг, я всё ещё считаю, что это самоубийство, — голос Рона, доносившийся с его кровати, звучал глухо из-за подушки, которой он накрыл голову в знак протеста против происходящего. — Одно дело, когда он пялится на тебя с трибун. Другое дело — идти с ним на свидание! Ты понимаешь, что если ты случайно наступишь ему на ногу, он может объявить тебя врагом государства?       Гарри фыркнул, наконец сдавшись в неравной борьбе с прической и отходя от зеркала.       — Рон, он пообещал, что это будет обычное свидание. Просто… мы.       Рон убрал подушку и сел, глядя на друга с выражением глубокой скорби.       — «Просто мы» с человеком, который одним росчерком пера может уволить моего отца? Гарри, если он полезет к тебе целоваться, а ты его оттолкнёшь, нас всех сошлют в Азкабан!       — Рональд Билиус Уизли, прекрати нагнетать панику! — дверь в спальню скрипнула, и на пороге появилась Гермиона. Выглядела она не менее уставшей, но в её глазах горел тот самый огонёк, который появлялся всегда, когда она находила неразрешимую интеллектуальную задачу.       В руках она сжимала плотный пергамент с изящным гербом. Гарри уже знал, что это такое. С того самого дня в библиотеке между Гермионой и Аврелием Ноттом, личным секретарем Министра, завязалась активная переписка. Это началось с обсуждения закона Гэмпа, затем перешло на принципы трансфигурации живой материи, а теперь напоминало настоящую академическую дуэль.       — Он снова написал? — спросил Гарри, благодарный за возможность сменить тему.       — Этот человек совершенно невыносим! — возмущенно выдохнула Гермиона, потрясая письмом. — Он смеет утверждать, что моя теория об обходе ограничений при создании питательных веществ упирается в «подростковый максимализм»! Он привёл три примера ссылаясь на труды восемнадцатого века, которые давно устарели! Я сейчас же отправлюсь в библиотеку и напишу ему такой ответ, что его снобизм рассыплется!       Гарри и Рон переглянулись.       — Знаешь, Миона, — осторожно начал Рон, — мне кажется, ему просто нравится тебя бесить.       — Ему нравится интеллектуальный спарринг, Рон, — Гермиона слегка покраснела, но гордо вздёрнула подбородок. — Потому что в Министерстве его окружают подхалимы. В любом случае, — она перевела взгляд на Гарри и её лицо смягчилось. — Ты выглядишь отлично, Гарри. Не слушай Рона. Том Реддл… он показал тебе свою другую сторону. Доверься своей интуиции. Ловцы никогда не ошибаются в предчувствиях, ведь так?       — Спасибо, Гермиона, — Гарри слабо улыбнулся. — Ладно, мне пора. Пожелайте мне удачи, и увидимся вечером… если меня не сошлют в Азкабан.       Местом встречи были кованые ворота Хогвартса, скрытые в тени вековых дубов. Гарри вышел за пределы антиаппарационного барьера и замер, вглядываясь в густую зелень. Воздух дрогнул, и с негромким хлопком перед ним материализовался мужчина. У Гарри в очередной раз перехватило дыхание.       Если в Хогсмиде Том Реддл был пугающе привлекательным, то сейчас он выглядел так, словно сошёл с обложки маггловского журнала мод. Никаких шёлковых мантий или строгих костюмов-троек. На Томе были лёгкие светлые брюки из льна и тёмно-синяя рубашка, расстёгнутая на две верхние пуговицы, обнажая ключицы и кусочек загорелой кожи. Рукава были подвёрнуты, открывая сильные предплечья. Его тёмные волосы, обычно безупречно гладкие, сегодня казались чуть более небрежными, словно он специально растрепал их рукой.       Он был ослепителен.       Том окинул Гарри тёмным, жарким взглядом, который прошёлся от потёртых кроссовок до непокорного вихра на макушке, и на его губах заиграла мягкая, искренняя улыбка.       — Здравствуй, Гарри, — его низкий баритон заставил мурашки пробежать по спине гриффиндорца.       — Здравствуйте… то есть, привет, Том, — Гарри мысленно пнул себя за то, что его голос дрогнул.       Том шагнул ближе, принося с собой уже знакомый, сводящий с ума аромат сандала. Он не стал пытаться обнять Гарри или нарушить личное пространство больше дозволенного, лишь галантно протянул руку. В его ладони лежала старая, потёртая пробка от винной бутылки.       — Ты просил нормальное свидание. Я решил, что лучше всего для этого подойдет место, где Министра Магии Великобритании не узнает ни один человек. Готов?       Гарри сглотнул, кивнул и крепко ухватился за пробку, его пальцы случайно скользнули по горячей коже Тома.       — Держись крепче, — прошептал Том, и в следующее мгновение знакомый рывок портала дернул их за пупок, закручивая в вихре пространства и цвета.       Они приземлились не на холодный шотландский камень, а на прогретую солнцем брусчатку. Гарри пошатнулся, по привычке пытаясь найти равновесие, и сильные руки Тома уверенно подхватили его за талию, удерживая от падения.       Гарри распахнул глаза и замер. Они стояли на узкой, петляющей улочке, спускающейся куда-то вниз. По обеим сторонам возвышались старинные, выкрашенные в пастельные тона — охру, терракоту, нежно-розовый и лимонный — дома. С балконов, украшенных коваными решётками, свисали каскады цветущей бугенвиллеи. Воздух здесь был совсем другим: густым, сладким, напоенным ароматами свежесваренного эспрессо, расплавленного сыра, цитрусов и отчетливым, свежим запахом моря.       — Где мы? — выдохнул Гарри, оглядываясь. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в невероятные оттенки золотого и пурпурного.       — Магический квартал Амальфи. Италия, — Том, наконец, неохотно отпустил его талию, но остался стоять совсем рядом. — Местные волшебники предпочитают жить в тесном симбиозе с магглами. Здесь шумно, жарко, и совершенно нет места для чопорных британских манер. Идеальное место для того, чтобы затеряться.       По мере того как они спускались по улочке к центральной площади, Гарри всё больше погружался в эту невероятную атмосферу. Здесь кипела жизнь. Итальянские ведьмы и волшебники, одетые в лёгкие, яркие одежды, громко переговаривались, жестикулируя так активно, словно от этого зависела их жизнь. На верёвках между домами сушилось белье, иногда пролетая с одного балкона на другой с помощью бытовой магии. Дети на игрушечных мётлах со смехом носились между ног прохожих.       Никто не обращал внимания на великого британского политика. Никто не пялился на юношу шагавшего рядом с ним. Они были просто двумя людьми в толпе.       Том привёл его на небольшую площадь, вымощенную белым камнем, которая обрывалась прямо в море. Внизу плескались бирюзовые волны, а на самой площади раскинулась летняя терраса небольшой таверны «Улыбка Сирены». Деревянные столики были накрыты клетчатыми скатертями, над головами висели гирлянды из теплых желтых лампочек, которые только-только начали зажигаться в наступающих сумерках.       — Столик на двоих, синьор Реддл? — полная, сияющая улыбкой хозяйка таверны вытерла руки о передник и приветливо махнула им рукой. Том свободно ответил ей на беглом, невероятно красивом итальянском, от звучания которого Гарри почувствовал, как у него подкашиваются колени. Язык звучал в устах Тома так естественно и так мелодично.       Они сели за столик у самого края площади, откуда открывался потрясающий вид на бескрайнее Тирренское море.       Том заказал еду — снова на итальянском, — и вскоре перед ними появились огромные тарелки с пастой, источающей умопомрачительный аромат базилика, томатов и чеснока, кувшин ледяного лимонада для Гарри, и бокал красного вина для Тома.       — Ты знаешь итальянский? — спросил Гарри, накручивая спагетти на вилку.       Том сделал глоток вина, его тёмные глаза смеялись, глядя на то, как Гарри с аппетитом уничтожает еду.       — Когда я только начал работать в Министерстве, меня отправили сюда в качестве младшего дипломата. Я провёл в Риме и на побережье почти два года. Это было исцеляюще. Здесь невозможно быть холодным. Италия учит чувствовать вкус жизни.       — И ты решил научить этому меня? — лукаво прищурился Гарри.       — Я решил, что если и есть место, где я могу забыть о том, кто я есть, и просто быть мужчиной, который привел на свидание самого невероятного парня на свете, то это здесь.       — Ты опять это делаешь, — Гарри почувствовал, как его щеки заливает румянец. Он опустил взгляд в тарелку.       — Говорю правду? — мягко уточнил Том.       — Смущаешь меня.       Том тихо, бархатисто рассмеялся, подавшись вперед. Он протянул руку через стол и большим пальцем аккуратно стёр крошечную каплю томатного соуса с уголка губ Гарри. От этого простого, интимного жеста внизу живота гриффиндорца вспыхнул жар.       В этот момент на площадь вышли уличные музыканты. Трое мужчин с гитарами и аккордеоном устроились неподалеку от столиков. И почти сразу же зазвучала живая, невероятно ритмичная и весёлая мелодия. Это была знаменитая итальянская песня, которую Гарри мельком слышал когда-то в маггловском Лондоне.       Che confusione…       Гарри вслушался в задорный ритм.       «Какая путаница» — это было идеальное описание того, что творилось сейчас в его душе.              Месяц назад он думал только о квиддиче, ЖАБА и о том, как бы не заснуть на Истории Магии, а сейчас он сидит в Италии, под звёздами, и мужчина, перед которым трепещет вся магическая Европа, стирает соус с его губ.       Sarà perché ti amo…       Певец, харизматичный итальянец в полосатой рубашке, подмигнул одной из посетительниц, и площадь мгновенно ожила. Люди за соседними столиками начали хлопать в ладоши в такт музыке.       Том смотрел на Гарри, не отрываясь. Музыка словно стёрла между ними последние барьеры неловкости.       — Расскажи мне, Гарри, — голос Тома пробивался сквозь весёлый шум аккордеона. — Что ты чувствуешь, когда летишь? Не во время игры, не когда тебе нужно поймать снитч. А просто… когда ты один в небе.       — Это похоже на пустоту, — Гарри задумался, откинувшись на спинку стула. — Но хорошую пустоту. Там, наверху, гравитация не имеет значения. Проблемы остаются на земле. Ветер бьёт в лицо, и ты чувствуешь, что можешь всё. Это абсолютная свобода. Это момент, когда я принадлежу только самому себе.       È un'emozione, che cresce piano piano…       Том слушал его так, словно Гарри открывал ему величайшие тайны мироздания. Его глаза потеплели, в них появилась такая нежность, от которой у Гарри защемило сердце.       — Знаешь, я никогда не любил летать, — признался Том, крутя в пальцах ножку бокала. — Я всегда предпочитал твердо стоять на ногах. Контролировать ситуацию. Владеть пространством.              Он протянул руку и накрыл ладонь Гарри своей. Его пальцы были длинными, аристократичными, с аккуратными ногтями, а рука Гарри — покрытой мелкими шрамами от бладжеров, с мозолями от древка метлы. Контраст был разительным, но их руки сплелись так идеально, словно были созданы друг для друга.       — Но когда я смотрю на тебя, Гарри, — голос Тома стал тише, почти переходя на шёпот, который Гарри слышал вопреки грохочущей музыке, — я понимаю, почему люди смотрят в небо. Ты — мой личный полёт. Моя непредсказуемая, прекрасная стихия, которую я не хочу контролировать. Я просто хочу быть с ней.       Stringimi forte e stammi più vicino…       Гарри не выдержал. Он перевернул свою ладонь и крепко сжал пальцы Тома. Его сердце билось в бешеном ритме итальянской песни. Музыка нарастала, пульсировала, заражая всех вокруг безудержным весельем.       Несколько пар вышли на свободное пространство между столиками и начали танцевать. Это не был чопорный вальс, это были простые, веселые движения, продиктованные радостью летней ночи.       Том вдруг усмехнулся — той самой дерзкой, почти мальчишеской улыбкой, которая делала его моложе на десять лет. Он встал, потянув Гарри за руку.       — Что ты делаешь? — испуганно округлил глаза Гарри, пытаясь упереться ногами в брусчатку. — Том, нет, я не умею танцевать! Последний раз я топтался на Святочном балу, и это закончилось отдавленными ногами сестёр Патил!       — Я тоже не умею, — рассмеялся Том Реддл, Министр Магии, человек-легенда, увлекая упирающегося гриффиндорца в толпу танцующих. — Но кого это здесь волнует?       E volo volo lo sai, sempre più su…       Они оказались в самом центре площади. Музыка гремела. Том положил одну руку на талию Гарри, притягивая его ближе, а вторую их сплетенную пару рук поднял на уровень груди.       Гарри был красным как помидор. Он спотыкался, путался в ногах, но Том вёл его на удивление уверенно, не сводя с него сияющих, счастливых глаз.       — Ты сумасшедший! — прокричал Гарри сквозь смех, когда Том резко покрутил его вокруг своей оси.       — Я просто влюблён! — ответил Том, перекрикивая аккордеон.       В этот момент слова песни, крик Тома, тёплый ветер с моря и крепкие объятия слились для Гарри в одно ослепительное чувство.       Oh oh volo volo con te…       Гарри понял.       Это и было оно. То самое чувство полёта, о котором он рассказывал. Только теперь для того, чтобы оторваться от земли, ему не нужна была метла. Ему нужен был только этот мужчина. Этот смеющийся, невероятный мужчина с глазами цвета горького шоколада, который ради него нарушил все правила своей упорядоченной жизни.              Эмоция, которая росла понемногу все эти недели из писем, книг и взглядов на трибунах, вдруг взорвалась внутри Гарри сверхновой звездой.       «Наверное, это потому, что я люблю тебя».       Гарри перестал сопротивляться. Он расслабился, отдавшись ритму, мелодии и крепким рукам Тома. Он засмеялся в голос — звонко, запрокинув голову, чувствуя себя абсолютно, кристально счастливым. Том смотрел на него так, словно Гарри был единственным источником света во Вселенной.              Песня закончилась громким аккордом и взрывом аплодисментов.       Гарри и Том остановились, тяжело дыша. Они стояли непозволительно близко друг к другу. Грудь Гарри вздымалась, его глаза сияли за стёклами очков. Том осторожно, словно боясь спугнуть момент, заправил выбившуюся прядь чёрных волос за ухо гриффиндорца. Его пальцы задержались на горячей коже шеи.       Мир вокруг них — смеющиеся итальянцы, звон бокалов, шум прибоя — отступил на задний план, превратившись в неясные декорации.       — Ты в порядке? — тихо спросил Том. В его голосе не было привычной властности, лишь глубокая, пульсирующая нежность.       Гарри посмотрел на губы Тома, затем снова поднял взгляд на его глаза.       — Какая путаница в голове, — прошептал Гарри, цитируя первую строчку песни, и его губы тронула тёплая, полная капитуляции улыбка.       Том медленно провел большим пальцем по скуле Гарри, его глаза потемнели. Он склонился ниже. Их дыхание смешалось. Гарри рефлекторно приоткрыл губы, чувствуя, как внутри все завязывается в тугой, предвкушающий узел. Он хотел этого. Сейчас. Прямо здесь, на площади.       Но Том остановился в миллиметре от его губ. Он закрыл глаза, судорожно втянул воздух, словно собирая всю свою знаменитую силу воли в кулак, и вместо губ прижался горячим, долгим поцелуем к виску Гарри.       — Я обещал не давить, — глухо пробормотал Том в растрёпанные волосы парня. — Мерлин свидетель, это самое сложное обещание в моей жизни, Гарри, но ты стоишь каждого мгновения ожидания.       Гарри обхватил руками его широкую спину и уткнулся носом в льняную рубашку, вдыхая его запах. Ему было тепло, безопасно и невероятно хорошо.       — Пойдем пройдемся, — предложил Гарри, не желая отпускать его. — Я хочу спуститься к воде.       Они покинули шумную площадь и спустились по выбитым в скале каменным ступеням на небольшой галечный пляж. Луна уже высоко поднялась над морем, проложив по тёмной воде серебряную дорожку. Здесь было тихо, только волны мягко шуршали, перекатывая мелкие камни.       Они сняли обувь. Гарри с удовольствием зарылся пальцами ног в прохладную, влажную гальку. Том шёл рядом, засунув руки в карманы брюк. Они молчали, но это было то самое уютное, правильное молчание, которое бывает только между людьми, которым больше не нужно притворяться.       — Как думаешь, — вдруг спросил Гарри, глядя на лунную дорожку, — Рон когда-нибудь перестанет пить успокаивающее зелье перед тем, как мы с тобой будем видеться?       — Боюсь, что нет, — Том усмехнулся, пнув камешек. — Но я могу поручить Департаменту здравоохранения разработать для него особый сорт. Со вкусом тыквенного сока.       — Не смей использовать министерские ресурсы ради Уизли, — Гарри рассмеялся, пихнув Тома плечом.       — Ради тебя, любовь моя, я готов использовать весь бюджет Министерства, — легко ответил Том, и это сорвавшееся «любовь моя» прозвучало так естественно, что Гарри даже не вздрогнул. Наоборот, внутри разлилось приятное тепло.       — Гермиона, кстати, сегодня снова получила письмо от мистера Нотта, — вспомнил Гарри. — По-моему, они планируют убить друг друга томами по Трансфигурации.       — Аврелий совершенно потерял покой, — Том покачал головой, и на его лице появилось выражение снисходительного веселья. — На последнем заседании Визенгамота он вместо повестки дня рисовал на полях схемы трансформации органики, которые прислала твоя подруга. Я думаю, мисс Грейнджер ждёт блестящая карьера. И, возможно, очень упрямый муж, если они не поубивают друг друга раньше.       Они остановились у самой кромки воды. Лёгкий бриз ерошил их волосы.       Гарри повернулся к Тому. Мужчина в лунном свете казался высеченным из мрамора, но его глаза, смотрящие на Гарри, были живыми, глубокими, полными безграничного обожания.       — Спасибо за сегодняшний вечер, Том, — искренне сказал Гарри. — За музыку, за Италию, за то, что был собой.       — Спасибо, что согласился полетать со мной на земле, Гарри, — Том сделал шаг навстречу, снова сплетая их руки.       Песня уличных музыкантов давно стихла, но в голове Гарри Поттера все ещё звучала эта сумасшедшая, весёлая мелодия. И он знал точно: эта путаница в голове — лучшее, что когда-либо с ним случалось, потому что теперь он летел вместе с ним. Всё выше и выше.