Наверное, это потому, что я люблю тебя

      Декабрь обрушился на Великобританию безжалостной, глухой снежной бурей. Небо над тренировочным полем «Паддлмир Юнайтед» налилось тяжёлым свинцом, сливаясь с горизонтом в единое, непроницаемое белое полотно. Ветер выл словно стая голодных оборотней, швыряя в лица игроков горсти колючего, обжигающего льда.       Гарри Поттер висел в воздухе на высоте пятидесяти футов, вцепившись побелевшими от холода пальцами в древко своей «Молнии». Его дыхание вырывалось изо рта густыми облачками пара, которые тут же кристаллизовались на воротнике форменной мантии. Очки давно покрылись тонкой коркой льда, несмотря на согревающие и водоотталкивающие чары. Ресницы слиплись от инея. Но Гарри чувствовал себя абсолютно счастливым.       В этой слепящей метели мир сузился до размеров золотого пятнышка, мелькающего сквозь пелену снега. Все звуки — крики тренера, свист бладжеров, гул ветра — отошли на задний план, превратившись в монотонный, почти медитативный фон. Существовал только полёт. Глухой стук собственного сердца в ушах и обжигающий мороз, проникающий под кожу, напоминали ему о том, что он здесь, в настоящем моменте.       Когда его онемевшие пальцы, наконец, сомкнулись вокруг трепыхающегося, холодного металла снитча, над полем раздался пронзительный свисток.       — На сегодня всё! — голос тренера, усиленный Сонорус, едва пробивался сквозь завывания бури. — В душ, пока вы не превратились в ледяные статуи! Поттер, отличная работа!       Спускаясь на землю, Гарри чувствовал, как в мышцах разливается приятная, тягучая усталость. В раздевалке пахло мазью от ушибов, мокрой шерстью и горячим паром. Под обжигающими струями душа Гарри позволил себе закрыть глаза, смывая с себя напряжение четырехчасовой тренировки в адских условиях.       Сегодня был особенный вечер. Лондон стоял в пробках, засыпанный снегом, маглы кутались в шарфы и спешили по домам, а магический мир готовился к Йолю.       Одевшись в плотные чёрные джинсы, тёплый свитер крупной вязки — подарок миссис Уизли, который Том, к удивлению Гарри, находил очаровательно-домашним, — и намотав на шею толстый шарф, Гарри вышел за пределы антиаппарационного барьера стадиона.       Щелчок — и мир вокруг свернулся в тугую, тошнотворную воронку, чтобы через секунду выплюнуть его в телефонной будке в самом центре Лондона.       Атриум Министерства Магии поражал воображение. Пространство, обычно наполненное строгой, деловой суетой, сегодня дышало праздником. Высокие колонны из тёмного дерева были обвиты гирляндами из живого остролиста и серебряных колокольчиков, которые издавали тихий, хрустальный звон при малейшем колебании воздуха. С заколдованного потолка падал иллюзорный снег — крупные, пушистые хлопья, которые таяли за секунду до того, как коснуться изумрудной плитки пола.       Запах в Атриуме стоял невероятный: смесь жареных каштанов, хвои, горячего воска и тонкого аромата дорогого пергамента.       Гарри прошёл мимо Фонтана Магического Братства, кивнув дежурному, который приветственно приложил два пальца к козырьку. Быть партнёром Министра Магии означало, что тебя знают все, но Том позаботился о том, чтобы пресса не лезла в их жизнь. Они были публичной тайной, охраняемой железным приказом Реддла.       Прежде чем направиться к министру, Гарри решил заглянуть на второй этаж, в Центральные Архивы, куда, по словам Рона, Гермиона ушла ещё рано утром и не подавала признаков жизни.       Архивы встретили его густой, бархатной тишиной. Здесь пахло старой кожей, книжной пылью и сухими травами. Вдоль бесконечных стеллажей, уходящих под самый потолок, медленно плавали зачарованные свечи, выхватывая из полумрака корешки тысячелетних фолиантов.       Гарри прошёл между рядами и замер, не желая разрушать хрупкую атмосферу сцены, открывшейся перед ним.       Гермиона сидела за массивным дубовым столом, заваленным свитками. Её волосы, обычно собранные в аккуратный пучок, растрепались, пара прядей упала на лицо. Она спала, положив голову прямо на раскрытую книгу по древним руническим трактатам. Её дыхание было ровным и спокойным. А напротив неё, опираясь бедром о край стола, стоял Аврелий Нотт.       На нём была неизменная, идеально скроённая мантия глубокого синего цвета. В руках он держал две чашки, от которых поднимался пар, пахнущий крепким кофе и корицей. Нотт не двигался. Он смотрел на спящую Гермиону с таким выражением лица, какого Гарри никогда не видел у вечно саркастичного и циничного секретаря. В его взгляде не было иронии, лишь тихая, почти благоговейная нежность, смешанная с глубоким уважением.       Нотт медленно, стараясь не издать ни звука, поставил чашки на стол. Затем он снял свою мантию и осторожно, невесомым движением укрыл ею плечи Гермионы. Девушка во сне тихо вздохнула, инстинктивно кутаясь в теплую, пахнущую дорогим одеколоном ткань, и её лицо разгладилось.       Аврелий едва заметно улыбнулся, поправил свои очки и, подняв взгляд, встретился глазами с Гарри.       Секретарь Министра не вздрогнул и не смутился, он лишь приложил указательный палец к губам, призывая к тишине, и одними губами произнес: «Она работает над поправками с четырех утра».       Гарри понимающе кивнул, улыбнулся в ответ и бесшумно попятился назад, в спасительную тень стеллажей.       Кабинет Министра Магии находился на одном из нижних этажей. Когда тяжёлые дубовые двери, украшенные золотой инкрустацией, бесшумно закрылись за спиной Гарри, отсекая гул коридоров, он словно оказался в другом измерении.       Здесь царил полумрак. Свет исходил лишь от огромного, пылающего в углу камина и одинокой лампы с зелёным абажуром на рабочем столе. В кабинете пахло сандалом, горьким шоколадом и тем самым, едва уловимым запахом грозы — личной магией Тома Реддла.       Том сидел за столом. На нём не было мантии, лишь белоснежная рубашка с расстёгнутым воротом и ослабленным галстуком. Он что-то быстро писал на пергаменте, его лицо в свете лампы казалось высеченным из камня — идеальным, бледным и смертельно уставшим. Под глазами залегли едва заметные тени, выдающие недели непрерывных переговоров с Международной Конфедерацией.       Гарри не стал ничего говорить. Он просто подошёл к столу, обошёл его и встал позади кресла Тома.       Перо Реддла замерло. Мужчина не обернулся, но Гарри увидел, как напряжение, сковывающее его плечи, начало медленно таять. Том отложил перо, снял очки для чтения и с тихим, полным облегчения выдохом откинул голову назад, прямо на живот Гарри. Гарри запустил озябшие пальцы в густые, тёмные волосы Министра, мягко массируя кожу головы.       — На улице метель, — тихо произнес Том. Его голос звучал хрипло, но в нём вибрировала та самая бархатная глубина, от которой у Гарри всегда мурашки бежали по позвоночнику. — Я думал, ты останешься дома, у камина, вместе с Барни. Круп, вероятно, уже оккупировал моё любимое кресло.       — Барни спит на своей лежанке, как хороший мальчик, — Гарри улыбнулся, продолжая перебирать пряди волос Тома. — А я не смог бы остаться дома. Дом — это там, где ты.       Том открыл глаза, посмотрел на Гарри снизу вверх, и в его тёмных, как горький шоколад, радужках вспыхнул такой тёплый, обожающий свет, что тени усталости мгновенно стерлись с его лица. Он поднял руки, накрыл ладони Гарри своими и мягко потянул его на себя.       Гарри обошёл кресло и позволил Тому усадить себя на его колени. Пространства было мало, кресло скрипнуло, но это было так привычно и правильно. Гарри уткнулся холодным носом в горячую шею Тома, вдыхая его запах. Том обхватил его руками, прижимая к себе с такой силой, словно боялся, что гриффиндорец может растаять, как снег за окном.       — Ты пахнешь морозом и ветром, — прошептал Том, зарываясь лицом в волосы Гарри. — Мой личный кусочек неба, спустившийся на землю.       — А ты пахнешь чернилами и усталостью, господин Министр, — Гарри оставил невесомый поцелуй на пульсирующей венке под челюстью Тома. — Ты слишком много работаешь.       — Конфедерация требует гарантий безопасности после инцидента с драконами в Румынии. Французский министр пытается выторговать снижение пошлин. Это политика, Гарри, она не знает выходных, — Том тяжело вздохнул, но не выпустил парня из объятий.       Они сидели в тишине, и только треск поленьев в камине да тихое тиканье старинных напольных часов в углу нарушали этот покой.       Вдруг Том открыл глаза. В них появилось какое-то странное, предвкушающее выражение.       — Знаешь, — медленно произнес он, проводя большим пальцем по скуле Гарри, — я всегда ненавидел зиму. В приюте зима означала холод, вечно влажные стены, дырявые ботинки и постоянное чувство голода. Снег никогда не казался мне красивым. Он был моим врагом.       Гарри замер, внимательно слушая. Откровения Тома о детстве всегда были похожи на крошечные осколки стекла — острые, болезненные, но позволяющие увидеть свет, преломляющийся в их гранях.       — Но сегодня… — Том улыбнулся, и эта улыбка была по-настоящему мальчишеской, дерзкой. — Сегодня я хочу показать тебе, что магия способна сделать даже с самым злейшим врагом. Идём.       Том аккуратно ссадил Гарри со своих колен, поднялся, накинул на плечи свою тяжёлую, подбитую мехом мантию и протянул Гарри руку.       — Куда мы? — спросил Гарри, вкладывая свою озябшую ладонь в горячую руку Тома.       — В место, которого официально не существует на планах Министерства.       Они вышли из кабинета. Том повел его не к лифтам, а в дальний конец коридора, где за неприметным гобеленом скрывалась узкая, винтовая каменная лестница. Они спускались в тишине, освещаемой лишь кончиком палочки Тома. С каждым шагом воздух становился все прохладнее, а гул Министерства окончательно растворился в небытии.       Наконец, Том толкнул тяжелую железную дверь. Гарри шагнул вперёд и ахнул, затаив дыхание.       Они оказались в необъятном гроте. Над ними возвышался гигантский купол, сотканный из чистейшей, мерцающей магии.       Под куполом был разбит настоящий зимний сад. Серебристые деревья с хрустальными листьями, кусты морозных роз, чьи лепестки светились изнутри мягким голубоватым светом, и аккуратные дорожки, посыпанные мелкой мраморной крошкой. Но самое поразительное находилось за пределами купола.       Лондон.       Магия купола показывала город с высоты птичьего полёта, отчего казалось, что маггловский город лежал перед ними как на ладони. Буря, бушевавшая внизу, здесь, на высоте, казалась безмолвным, величественным танцем. Снежные хлопья сплошной стеной падали на прозрачный купол, но не касались его, а плавно скользили по магическому барьеру, создавая ощущение, что они находятся внутри огромного снежного шара.       Внизу мерцали тысячи жёлтых, тёплых огней города, пробивающихся сквозь метель. Машины казались крошечными игрушками, а Темза — темной, блестящей лентой.       — О, Мерлин… — только и смог выдохнуть Гарри, подходя к самому краю купола и прижимая ладони к невидимому барьеру. Магия была тёплой, пульсирующей.       Том подошел сзади, обнял Гарри со спины, запахнув на них обоих свою широкую меховую мантию. Он положил подбородок на макушку Гарри, глядя на город вместе с ним.       — Я создал этот сад на первом году своего министерского срока, — голос Тома звучал тихо, сливаясь с беззвучным падением снега за куполом. — Когда политика начинала душить меня, когда интриги Визенгамота казались невыносимыми, я приходил сюда. Смотрел на маггловский город. Напоминал себе о том, как хрупок этот мир и какую власть я держу в своих руках. Это было место моего абсолютного одиночества. Место, куда не имел доступа ни один человек в мире.       — А почему ты привёл меня сюда? — Гарри повернул голову, касаясь щекой груди Тома.       Том опустил взгляд на Гарри. В мягком, голубоватом свете морозных роз лицо Министра казалось моложе, мягче. Железная маска окончательно спала, обнажая любящую душу.       — Потому что я больше не хочу быть один, Гарри, — просто ответил Том. Его руки крепче сжались на талии гриффиндорца. — Потому что с тех пор, как ты появился в моей жизни, моё одиночество потеряло всякий смысл. Я смотрю на этот снег и не вижу холода приюта. Я вижу твои замёрзшие очки после тренировки, и как мы с Барни гуляем по Гайд-парку. Ты переписал все мои кошмары, Гарри Поттер.       Воздух под куполом наполнился густой, почти осязаемой нежностью. Это не была обжигающая страсть первых свиданий, а глубокое, мощное чувство укоренившееся в самых основах их душ. Это была любовь, выросшая из доверия, из общих завтраков, из тихих вечеров у камина, из понимания с полувзгляда.       Гарри развернулся в кольце рук Тома, обвил руками шею мужчины, привстал на мысочки и прижался губами к его губам.       Поцелуй был медленным, тягучим, полным благодарности и трепета. Губы Тома были тёплыми, а вкус его дыхания сводил с ума. Гарри приоткрыл рот, позволяя языку Тома скользнуть внутрь, углубляя поцелуй.       Когда они нехотя отстранились друг от друга, чтобы перевести дыхание, Гарри прижался лбом ко лбу Тома. Их глаза находились в миллиметрах друг от друга.       — Знаешь, — прошептал Гарри, на его губах играла та самая, лукавая гриффиндорская улыбка, за которую Том был готов отдать половину Министерства. — Я всегда считал, что летать на метле — это высшая форма свободы. Но здесь, с тобой… Ты мой якорь, Том, но ты же и мои крылья.       — Я никогда тебя не отпущу, Гарри, — Том судорожно выдохнул. Его длинные пальцы зарылись в волосы Гарри на затылке. — Ты слышишь? Никогда.       — Я и не собираюсь никуда уходить, — уверенно ответил Гарри, прижимаясь щекой к шерстяной ткани на груди Тома, туда, где ровно и сильно билось сердце Министра Магии.