Семь часов до рассвета

      Морской путь из Отару в Иокогаму пролегал через Хакодатэ. Пора было признать: поиски не увенчались успехом. Казалось бы, что может быть проще: приехать по адресу, встретиться и поговорить с нужным человеком? Но даже это стало невозможным.       Ответ был где-то рядом, едва уловимый, стоило ему приблизиться, и исчезал. Айто снова и снова спрашивал себя: что он упускает? Все происходившее выстраивалось в логичную цепочку, и в ней не было ни одной очевидной нестыковки.       Чтобы скоротать время до отплытия, решили зайти в приют, где они трое выросли. Айто расспросил работников о себе, Эмике и Хисао. Ответы были похожи на осколки прошлого, которые он собирал по крупицам.       О Хисао в приютской метрике значилось, что в июле 1866 года к порогу подбросили сверток с младенцем мужского пола.       Об Эмике рассказали то же, что и она сама, только без тех кровавых подробностей, которые скрывала всю жизнь.       А то, что рассказали о нем самом, стало настоящим потрясением. Его принес в приют буддийский монах. Искал кормящую женщину, ведь вырастить новорожденного было почти невозможно. Назвали и имя монаха — к счастью, он до сих пор жил при храме Корю-дзи. Поразительно, что не сообщили никаких деталей, а направили к нему лично.       Айто не любил храмы. Он мог бы не ходить туда и вернуться на пристань. Они все же вернулись, но для того, чтобы забрать вещи из каюты и обменять билет до Иокогамы на более позднюю дату.       Западный склон горы Хакодатэ занимало кладбище. Надгробия сменяли друг друга: от европейских к японским. Серый камень проглядывал сквозь остатки промерзшего снега и бамбуковую поросль. Чуть выше стоял буддийский храм Корю-дзи.       Из слов работника приюта он хорошо понял: скорее всего, его тоже подбросили, как и Хисао, но не в приют, в надежде, что его точно найдут и выходят, а к храму — на милость богов. Эта милость обычно заключалась в том, что боги забирали младенца обратно к себе.       Айто тихо рассмеялся. Эмика, почувствовав его состояние, спросила:       — Ты, правда, хочешь это знать?       — Если мы тут оказались, не узнать все до конца было бы глупо.       — Айто… — она посмотрела на него слишком внимательно. — Одно твое слово, и мы возвращаемся. Только скажи.       Он ничего не сказал, даже когда подошли к массивным резным воротам храма Корю-дзи.       К ним вышел старый монах. Желтые одежды, четки и лицо, сморщенное как сушеная слива, вселяло некоторое доверие к нему. Когда Айто заговорил, стеснение или стыд за свое происхождение отошли на второй план.       — О, так это ты, Тэраёси! Какое счастье, какое благословение! Я молился за тебя все эти годы, и вот Дзидзо-сама привел тебя обратно!       — Я не… — он хотел поправить его, надеясь, что старик перепутал, принял за другого.       — Нет-нет, все верно. Не помню, в каком году это было, но точно до войны, в конце третьего месяца. В то утро дул сильный ветер, я вышел обойти территорию, проверить — ничего ли не повредило во время ночной бури, и увидел сверток у статуи Дзидзо.       — Может быть, это был не он? — тихо спросила Эмика.       — Госпожа, я стар, но не безумен, — с улыбкой поправил ее. — Из тех, кого неоднократно находил на территории храма, выжил только он. Я дал ему имя, отнес в приют, а там уже позаботились. Как видите, боги оказались к нему милостивы. Для меня большая радость видеть вас в добром здравии!       Монах засуетился, приглашая их в небольшую чайную комнату при храме. Деревянные половицы скрипели под его шагами. Пока Эмика помогала разжечь угли в хибати, монах отлучился набрать воды для чая.       Чай был простым, ячменным, из таких же простых чашек, местами склеенных из осколков.       «Как и человек, — подумал Айто, — треснувший, но собранный заново».       Когда чашки опустели, монах достал из потайного ящика два амулета — маленькие холщовые мешочки с вышитыми иероглифами. Один на удачу, другой — на здоровье будущих детей.       — Возьмите, прошу вас. Я храню их для особенных гостей. Ты, Тэраёси-кун, самый особенный из всех, кого я встречал.       Эмика поклонилась так низко, что коснулась лбом татами. Айто сжал амулет в кулаке. Он все еще не мог говорить, но в груди что-то оттаяло, и он поклонился вслед за Эмикой.       Провожая их, монах провел по территории храма. Хоть и храм после войны перенесли на новое место, сознание дорисовывало схожую атмосферу в попытках представить момент, когда его обнаружил монах. Если бы не он, то…       Эмика сделала небольшое пожертвование храму, благодарила монаха, кланялась, затем они покинули это место. На одежде остался запах благовоний, Эмика, жена, вела его куда-то, что-то говорила, но его будто поглотила пустота. Не обращал внимания на дорогу и ее слова.       Вся его жизнь оказалась следствием чужой ошибки или неудачного стечения обстоятельств. И это стечение обстоятельств до сих пор управляло его судьбой. Он думал, что, даже будучи сиротой, сумел выстроить себя: образование, работа, жена, надежды… Теперь все казалось никчемным. Почему никто не захотел, чтобы он жил?       — Айто! — она окликнула громче. — Ты опять не слушаешь меня?       — Прости, не расслышал, — быстро нашел, что ответить ей.       — Я тебе говорю, что мы идем сейчас на те купальни, куда мы ходили в детстве, — протараторила и, не давая вставить слова, продолжила: — Помнишь, нам было лет девять или десять, и мы пошли зимой погреться на источниках? Тогда на этом месте еще не было никаких купален, просто полынья в зарослях. Мы шли вечером, уже затемно, чтобы улизнуть из приюта незамеченными. Ты тогда приметил дыру в заборе, и мы в нее просочились, как кошки.       Айто прекрасно помнил ту историю: когда они пришли к источникам, Эмика поскользнулась и угодила в воду одетой. Пыталась высушить вещи, но на морозе они встали колом. В воде сидели долго, как мартышки, а потом поделили между собой его вещи и бегом по сугробам возвращались в приют.       Он сам не заметил, как губы растянулись в легкой усмешке. Эмика всегда поддерживала все его авантюры. В тот раз они доставили много хлопот приютским воспитателям, но все постепенно обошлось.       Эмика поддерживала его и сейчас. А еще — было слишком много тех, кто по-настоящему беспокоился о нем, для кого он был небезразличен на всем временном отрезке своей жизни.       Они пришли в гостиницу на тех самых горячих источниках. Здесь пахло хвоей, мокрым камнем и минеральной водой даже у входа.       Эмика взяла его под руку и отвела в комнату, молча помогла освободиться от одежды и переодеться в гостиничную юкату.       — Давай сходим обмоемся, скоро должны принести ужин.       Он на мгновение столкнулся с ее взглядом.       — Айто!       Ее голос ненадолго вырвал из пустоты. Да, он должен что-то делать: обмыться, поесть, лечь спать — так было правильно. Сейчас он сидел посреди гостиничной комнаты, но даже пошевелить пальцем было слишком трудно.       Эмика опустилась рядом с ним. Прижалась всем телом к спине, обняла за плечи, еле сводя кисти рук на его груди.       — Сегодня был непростой день, — зашептала ему в затылок. — На твоем месте, я бы не выдержала все это узнать, но ты держался стойко.       Он дотронулся ее сцепленных рук, нежно провел по напряженным пальцам, погладил.       — Я не могу вообразить, каково тебе приходится, ведь выросла в других условиях. Все время пытаюсь поставить себя на твое место и кроме горечи ничего не чувствую. Но ты знаешь, я почему-то уверена, что в той истории не все так просто, как сказал монах. Нам на курсах рассказывали, да и я сама видела беременных пациенток на практике, и спроси любую из них, каждая ответит, что любит и ждет своего малыша. Откуда ты знаешь, что никто не хотел твоего появления? Может, она очень ждала тебя, но что-то пошло не так? Ты, как будущий врач, знаешь обо всех опасностях.       Между ними повисла тишина. Прежняя обида и чувство одиночества после посещения храма стали не такими значимыми в ее объятиях. Эмика была поразительно права, да и он сам понимал сказанное: причин, почему случилось так, а не иначе, могло быть много.       Ее присутствие держало на плаву, не позволяя упасть окончательно. За окном совсем потемнело, газовый фонарь под потолком стал светить ярче. Эмика прижалась к нему еще сильнее, сомкнула руки почти до боли.       — Эмика…       — Любимый мой, я не представляю, что бы делала без тебя! — проговорила на выдохе. — Сколько я тебя знаю, ты был самым главным человеком в моей жизни и остаешься им и сейчас.       Он — самый главный человек? В груди что-то кольнуло. Айто обернулся назад, ее голос мешался со всхлипами — плачет. Так нельзя.       — Милая, иди ко мне ближе.       Она медлила, тогда он взял ее сцепленные руки в свои, и приложился губами. Постепенно она ослабила хватку, расцепила руки. Он подвинулся к ней так, чтобы видеть ее лицо, затем приподнял и посадил на колени. В такие минуты слишком остро нуждался в ее бликом присутствии, будто оно могло заглушить все внутри.       И ведь помогало.       Провел кончиками пальцев по ее волосам, огладил линию скулы на ее лице — кожа мягкая, нежная. Эмика чувственно прикрыла глаза. Ее ресницы задрожали.       — Видеть тебя, слышать твой голос для меня уже большое счастье, — вновь сказала она. — Не знаю когда, но в определенный момент это стало для меня крайне важно. Когда я вижу тебя, в груди что-то сдвигается с места, становится подвижным, я не знаю, как это назвать, но очень приятно.       Она погладила его по солнечному сплетению. Сквозь наслоения ткани юкаты он почувствовал тепло ее руки и то самое, что внутри становилось подвижным и заставляло сознание подниматься высоко над землей.       — Когда ты впервые это почувствовала?       — Не знаю… Скорее, когда начала задумываться о природе этого чувства и дать ему определение.       — Любимая… — Айто нежно привлек ее к себе. В ее темно-карих глазах было нечто такое, что не позволяло так быстро отвести взгляд. Посмотрел на приоткрытые губы, захотел припасть к ним, как и всегда. Но не сейчас. Остались самые важные слова для нее: — Очень хочу, чтобы у нас появился ребенок и не один. Мальчик, девочка — не важно. У наших детей будет оба родителя, которые будут заботиться и любить их.       — Я тоже хочу! Очень хочу! — она прильнула ближе и поцеловала его.       Вода на этих источниках была горячая, чуть мутноватая с запахом железа. Края купели были покрыты темным минеральным налетом, под потолком в пелене пара тускло светил фонарь. Эмика скользнула в воду незаметно.       — Ты? — удивился он. — Разве можно?       — Не переживай, никто не увидит, — улыбнулась она, подплыв к нему. — Мы супруги.       — Милая, иди ко мне ближе, — шепнул ей, не ожидая, что она обнимет его, прижмется всем телом и сомкнет ноги у него за спиной.       Эмика хитро улыбнулась в ответ.       — Искушаешь… и я хочу поддаться твоему искушению.       Любовь и нежность Эмики, теплая вода источников, такое же теплое, почти горячее саке и ужин окончательно растворили впечатления прожитого дня.       Когда пришло время погасить лампу, за окном подул ветер с моря. Эмика легла рядом, как всегда, и прильнула к его груди. Неугомонная, любимая, его. Обнимая и прижимая ее к себе, чувствовал удары ее сердца и слышал дыхание. Если бы не Эмика, этот день было бы слишком сложно пережить…       — Спасибо тебе, любимая, — прошептал, когда почувствовал, как ее дыхание выравнивается.       — За что? — сонно спросила она.       — За то, что ты есть.