Диана Джеймс Однажды в сказке

Задание мисс Эбби казалось безобидным для любого другого ребенка в Сторибруке. — На следующей неделе, дети, мы будем говорить о наших семьях, — объявила она, поправляя очки. — Я хочу, чтобы каждый из вас нарисовал свое родовое древо. Расскажите нам, кем были ваши бабушки и дедушки, чем занимаются ваши папа и мама. В классе поднялся радостный гул. Николас начал хвастаться, что его папа — лучший механик в городе. Другие дети спорили, чья мама печет самые вкусные пироги. Я сидела за своей маленькой партой, сжимая в руке восковой мелок, и чувствовала, как внутри закипает холодная ярость. Семья? В этом городе «семья» была набором фальшивых воспоминаний, наклеенных поверх наших настоящих жизней, как дешевые обои. Моя «опекунша» Эбби не была мне матерью. Мой отец не был «пропавшим без вести моряком», как гласила моя официальная легенда. Вечером дома я смотрела на чистый лист ватмана. В углу комнаты Эбби дремала перед телевизором под монотонный шум новостей. — Хотите древо? — прошептала я, и мои глаза на мгновение вспыхнули изумрудным светом. — Вы его получите. Настоящее. Я закрыла глаза и потянулась в свой «пространственный карман». Там, среди отцовских сокровищ и маминых склянок, лежала маленькая коробочка из черного дерева. В ней хранилось семя Иггдрасиля — крошечный артефакт, который мама успела спасти из разрушенного сада королевы задолго до моего рождения. Оно не было настоящим мировым древом, но оно обладало памятью крови. Я достала семя. Оно было холодным и вибрировало, чувствуя мою магию. — Покажи им правду, — приказала я. Я не стала рисовать. Я положила семя в центр ватмана и капнула на него одну-единственную каплю своей крови. Магия Элизы внутри меня отозвалась болезненным, но триумфальным толчком. Семя впитало кровь, и из него начали прорастать тонкие, серебристые нити. Они не рвали бумагу — они вплетались в неё, становясь частью рисунка. На следующее утро в садике воцарилась странная тишина. Дети развешивали свои каракули: домики, улыбающиеся человечки, собачки. Когда подошла моя очередь, я вышла к доске. В классе в этот момент присутствовала Мэри Маргарет Бланшар — она зашла принести какие-то методички для мисс Эбби. Она стояла у двери, мягко улыбаясь, пока её взгляд не упал на мой ватман. Я развернула лист. Это не был рисунок. На бумаге жило и дышало живое плетение из серебра и золота. В самом центре, в основании, пульсировало имя: ЭЛИЗА. От него отходила мощная ветвь, усыпанная крошечными драгоценными камнями, складывающимися в имя: ДЖЕЙМС. Но самое страшное для этого города было выше. От имени Джеймса тянулась тонкая, едва заметная нить к другому имени, которое начало проявляться на бумаге прямо сейчас, на глазах у всех. ДЭВИД. А от него — огромная, сияющая ветвь с именем БЕЛОСНЕЖКА и плодом, на котором золотом горело: ЭММА. — Диана... что это? — голос мисс Эбби дрогнул. Она подошла ближе, её лицо побледнело. Проклятье внутри неё боролось с очевидной, физической правдой, представшей перед глазами. — Моя семья, — четко произнесла я. — Мой отец, принц Джеймс. Моя мать, колдунья Элиза. Я повернулась к Мэри Маргарет. Она выглядела так, будто ей не хватает воздуха. Её рука непроизвольно легла на грудь, прямо там, где под свитером должен был быть её кулон. — Почему здесь написано мое имя? — прошептала она, подходя к «древу». Её пальцы дрожали. — Белоснежка... это ведь просто сказка. И Дэвид... Джон Доу из больницы? Диана, это очень странная шутка. — Это не шутка, Мэри Маргарет, — я сделала шаг к ней. Для всех остальных я была маленькой девочкой, но сейчас от меня исходила такая сила, что дети в классе попятились. — Это память. Джеймс был братом-близнецом того, кого вы любите. А я — его дочь. Ваша племянница. В классе стало так тихо, что было слышно жужжание мухи на стекле. Серебристые нити на бумаге вдруг вспыхнули ярким светом. Имя «Эмма» засияло так сильно, что Мэри Маргарет пришлось зажмуриться. — Магия... — выдохнула Эбби, и в её глазах на секунду промелькнул ужас и узнавание. Голубая искра феи на мгновение отразилась в её зрачках, прежде чем проклятье снова затянуло их туманом. — Уберите это! — вдруг раздался резкий, властный голос от двери. Там стояла Регина. Её глаза метали молнии, а губы были сжаты в тонкую линию. Она видела всё. Она видела живое дерево, видела имена, видела, как рушится её идеальная ложь. — Мисс Миллер, это совершенно неприемлемое поведение для ребенка! — Регина быстрыми шагами подошла к доске и сорвала мой ватман. — Вы пугаете других детей своими... фокусами. Она попыталась смять бумагу, но серебряные нити обожгли её пальцы. Она вскрикнула, отдернув руку, и ватман упал на пол. Я посмотрела ей прямо в глаза. — Вы не можете уничтожить правду, госпожа мэр. Корни ушли слишком глубоко. Даже если вы сожжете бумагу, дерево уже растет внутри них. Я указала на Мэри Маргарет, которая всё еще стояла в трансе, глядя на пустую стену, где только что висело мое древо. В её глазах что-то изменилось. Проклятье не пало, нет. Но я только что вбила в него первый, самый важный клин. Регина схватила меня за плечо, её хватка была железной. — В мой кабинет. Сейчас же. Я не сопротивлялась. Уходя, я увидела, как Генри, стоявший в коридоре, показал мне большой палец. Он всё видел. Мое «родовое древо» осталось лежать на полу, и серебристые нити медленно впитывались в паркет детского сада, прорастая в саму почву Сторибрука. Теперь этот город принадлежал мне так же сильно, как и ей.